Часть 10
Сон был таким реальным, таким чудовищно, пугающе всеобъемлющим, что реальность, куда ей предстояло вернуться, казалась теперь не более чем блеклым, выцветшим эхом, забытым на самом дне колодца памяти. Мари шла по саду. Но это было не просто хождение, это было погружение - медленное, сладкое утопание в самом средоточии рая, где каждый вздох был пропитан не просто ароматом, а сутью блаженства. Воздух здесь сгустился в субстанцию. Он был густым, почти осязаемым, тягучим сиропом, коктейлем из жасмина, вечерних роз и еще сотни ароматов, настолько незнакомых, что они казались украденными из другого измерения - мира, где цветы пели на своем языке, а запахи имели вкус переспелых южных фруктов.
Лепестки, усыпавшие дорожку, были нежнее прикосновения крыла мотылька, но стоило их коснуться, как пальцы ощущали роскошную фактуру бархата и старинной парчи. Они цеплялись за подол её лёгкого платья, за тонкое кружево у щиколоток, словно живые, не желая отпускать свою добычу, удержать её здесь, в этом плену вечной красоты. Солнечный свет, просачиваясь сквозь кружевное переплетение ветвей древних дубов-великанов, рассыпался на мириады золотых зайчиков, которые, повинуясь собственной воле, танцевали на тропинке из песка цвета розового кварца. В этом буйстве цвета - от нежно-лиловых, почти призрачных клематисов, обвивавших кованые арки, до огненно-алых, словно вспышки боли, маков и сапфировых, глубоких, как океанская бездна, дельфиниумов - ее взгляд терялся, тонул, растворялся без остатка. Эта красота была не просто прекрасной - она была подавляющей, невыносимой для человеческого сердца.
Она шла на зов. Это был не крик, не мольба и даже не шёпот. Это был тихий, приглушеюённый шелест листвы, в который, словно тончайшая золотая нить в дешёвую ткань, были вплетены обрывки слов, обрывки чужой боли. Звук напоминал далёкую, едва слышную музыку, льющуюся из-под воды. Он одновременно манил ее, обещая разгадку мучившей её тоски, и тревожил, леденя кровь предчувствием непоправимой беды.
Наконец, сквозь дрожащую, серебристую завесу плакучих ив, чьи ветви касались земли, словно оплакивая её, показалась беседка. Ажурная, словно вырезанная из слоновой кости, но с мрачным отливом чёрного дерева. Её стены, казалось, были сплетены из кружева и тьмы, и по ним, тяжёлыми гроздьями, стекали глицинии. Сиреневые кисти свисали, напоминая люстры из какого-то потустороннего мира - люстры, сотканные из тумана, звёздной пыли и предрассветных снов. Сердце Мари сжалось, а потом бешено забилось где-то в горле, предчувствуя неизбежное. Затаив дыхание, чтобы даже выдох не выдал её, она скользнула в густую, прохладную тень огромного куста магнолии. Крупные, глянцевые, словно лакированные, листья сомкнулись за её спиной, создавая идеальный зеленый полог, растворяя её фигуру в пятнистой полутьме. Теперь слова были ясны, пугающе отчётливы, и от их звучания по спине пробежал не просто холодок, а настоящий мороз, сковавший позвоночник ледяным обручем.
- Ты обещал мне быть со мной вечно... - Голос девушки был тихим, почти бесплотным, но в нём звенела такая безмерная, вселенская усталость, что казалось, она несла на своих хрупких плечах бремя не одной, а тысячи жизней. Мари вгляделась сквозь листву. Девушка была прекрасна той нечеловеческой, пугающей красотой, что бывает у статуй или у мертвецов в миг просветления. Её платье из чёрного бархата, матового и глубокого, как ночное небо без единой звезды, тяжёлыми складками лежало на полу. Но самым поразительным была фата - она струилась с её головы не тканью, а самой тьмой, настоящим куском ночного небосвода, где вместо вышивки мерцали холодные, далёкие звезды. Её лицо, бледное до синевы, казалось вылепленным из лучшего каррарского мрамора - безупречный овал, точеный нос, четко очерченные, но бескровные губы.
- Я обещал, и я сдержу обещание, моя милая... - ответил Аро. Его голос был низким, обволакивающим, как бархат, которым были обтянуты стены в будуарах прошлого века. Но в этой мягкости звенела сталь, закаленная в горниле тысячелетий. Он стоял напротив неё. Камзол его, цвета запёкшейся крови, тускло поблескивал в сумраке беседки. А его глаза - тёмные, бездонные колодцы, в которых, казалось, навеки поселилась ночь, - смотрели на призрачную девушку с такой безграничной, жертвенной преданностью, смешанной с древней, как мир, печалью, что у Мари защемило сердце. В этом взгляде читалось знание того, что ждет впереди, и смирение перед этим знанием.
- Я... уже устала... ждать... тебя... - слова девушки падали в тишину, как разбивающиеся осколки тончайшего хрусталя, раня тишину. - Пора... Хватит этих пустых слов, что ты сдержишь обещание. Сколько лун уже сменили друг друга на этом небе? Сколько тысяч роз расцвело и осыпалось, так и не дождавшись? А я всё так же одна. Я жду, я зову, но между нами всё та же стена. Никто из твоего рода, из твоей драгоценной Вольтеры, не признался тебе в своих чувствах, а значит... проклятие скоро коснется и тебя. - Её слова падали, как холодные, безнадежные капли дождя по стеклу, за которым уже никого нет. Каждое слово было пропитано таким отчаянием, что воздух, казалось, стал плотнее. Она медленно, с какой-то пугающей, обреченной грацией, протянула к Аро свою руку. Рука эта была до ужаса худой, бледной, словно выточенной из старой слоновой кости, веками пролежавшей в земле. Каждый палец казался хрупким и невесомым, готовым рассыпаться в пыль от малейшего дуновения. - Пойдем... мой милый. Довольно игр. Пойдем в мою обитель. Навсегда.
Мари, затаившая дыхание за листвой магнолии, почувствовала, как её собственное сердце сжалось в тугой, болезненный комок. Слова незнакомки резонировали с чем-то глубоко сокрытым в её собственной душе. С той самой щемящей, вечной тоской, с тем ужасом одиночества, что жили в ней всегда, сколько она себя помнила. Она смотрела на Аро, и видела эту древнюю печаль в его глазах, видела, что за его неземной, совершенной красотой скрывается бездна боли, такая же глубокая, как и та, что источала призрачная девушка. И ей, Мари, безумно, отчаянно захотелось протянуть руку, коснуться его, остановить этот страшный миг, сказать, что она здесь, что она тоже устала ждать, что она любит... Но слова, готовые сорваться с губ, застревали в горле колючим комом, не в силах преодолеть спазм. Этот сад, такой прекрасный мгновение назад, вдруг показался ей изощренной ловушкой, цветущим, благоухающим адом, где сама вечность превращалась в бесконечную, изощренную пытку.
Воздух вокруг них словно затвердел, превратившись в вакуум. Он был лишен кислорода, но до краев переполнен густым, почти осязаемым напряжением, которое душило хуже любой удавки. Аро медлил. Его взгляд был прикован к этой протянутой руке - руке, сулившей вечный покой и вечное забвение. Это мгновение растянулось до бесконечности, превращаясь в тягучую, вязкую вечность. Каждый бешеный удар сердца Мари отдавался в её ушах тяжелым, погребальным колоколом. Вздох ветра безнадёжно запутался в кронах столетних дубов, шёпот листьев превратился в невнятное, бессильное предостережение. Всё замерло в ожидании приговора. И Аро сделал свой выбор.
Его пальцы - длинные, аристократически тонкие, изящные, подобные лезвиям, выточенным из чистейшего, светящегося фарфора - дрогнули. Мари видела эту дрожь, эту последнюю вспышку борьбы в его глазах. Но потом в них воцарился покой. Покой обречённого. И его пальцы медленно, с мучительной, разрывающей душу грацией, коснулись раскрытой ладони призрачной девы.
В ту же секунду реальность вокруг них надломилась, как сухая ветка. Мари, заворожённая ужасом, с замиранием сердца наблюдала, как жизнь - та странная, застывшая, теплящаяся искра, что еще горела в его жилах - начала стремительно покидать его, перетекая в каменное изваяние. Это было похоже на то, как уходит вода из разбитого сосуда. Кожа на его руках, и без того бледная, начала терять последний намек на теплоту, стремительно приобретая мертвенную, абсолютную, неземную белизну благородного мрамора. Сквозь эту белизну проступили тонкие, синеватые прожилки - не вены, а изящная сеть трещинок в камне, узор самой земли. Окаменение ползло вверх по запястью, безжалостное, как пустынный зной, и неотвратимое, как сама смерть, стирая последние границы между живой плотью и бездушным камнем.
Мари больше не могла, не имела права оставаться безмолвным свидетелем этого крушения. Порыв, в тысячу раз более сильный, чем страх, вышвырнул её из укрытия. Она резко вскочила, и сухие ветви магнолии с резким, как пистолетный выстрел, треском отпрянули от её платья, хлестнув её по лицу, но она даже не почувствовала боли.
- Нет! - Её крик разорвал ватную тишину сада.
Аро вскинул голову. Даже в это страшное, предсмертное мгновение его движения оставались плавными, изысканными, завораживающими. Он встретил её полный животного ужаса взгляд, и сквозь мутную, нарастающую пелену небытия в его глазах - тёмных и глубоких, как полночное небо перед грозой - вспыхнула искра. Та самая, знакомая, обжигающая теплота, которую он хранил где-то в самой глубине своей древней души и которая предназначалась только ей, Мари.
- Подслушивать... нехорошо, дорогая Мари, - произнёс он. Его голос звучал всё так же мелодично, но в нём теперь явственно слышался странный, потусторонний, кристаллический звон, словно говорила не живая плоть, а сама статуя. На его губах, уже тронутых мертвенной бледностью, теряющих последний розовый оттенок, дрогнула та самая, едва уловимая, чуть лукавая улыбка. Та улыбка, от которой сердце Мари всё это время совершало безумные кульбиты, забывая, как биться ровно.
- Я... люблю тебя... - Голос Мари сорвался на хриплый, надрывный шёпот. Слова эти не просто вылетали, они вырывались наружу из самой глубины её существа, обнажая её душу до предела, срывая с неё последние покровы стыда и страха. - Слышишь? Правда люблю! Как бы мне ни было больно, как бы ни было мучительно это признавать! Я люблю тебя, Аро!
Она шагнула к нему, не замечая ни колючих веток на своем пути, ни оцепеневшей, застывшей в ожидании призрачной девы. Горячая, обжигающе солёная слеза выкатилась из её глаза и медленно, нестерпимо медленно поползла по щеке, оставляя на коже влажный, блестящий след - единственное доказательство жизни, единственный вызов смерти в этом застывающем, ледяном мире. Этот след казался вызывающе ярким, невыносимо живым на фоне мертвенной, совершенной, безжизненной бледности Аро.
- Уже... слишком поздно, моя милая... - Его голос стал глуше, он теперь доносился словно из-под толщи воды, или из самого сердца вековой гранитной скалы. Каждое слово давалось ему с невероятным трудом. - Но... мне бесконечно приятно слышать это сейчас... - Камень уже сковал его плечо, подбираясь к шее.
Мари подошла к нему вплотную, лишенная последних сил и воли к сопротивлению. Она опустилась на холодную, как лёд, каменную скамью рядом с ним, вжавшись в его бок, который стремительно, с пугающей быстротой, терял остатки живого тепла. Она прижалась щекой к его груди, туда, где раньше чудилось - или, может быть, действительно было - ровное, спокойное эхо его древней, нечеловеческой силы. Но теперь там царила лишь нарастающая, зловещая, абсолютная тишина. Тишина склепа. Стук её собственного сердца - бешеный, отчаянный, панический - казался ей теперь чем-то дико неуместным, почти неприличным в этом царстве вечного покоя.
Аро обнял её. Его рука, уже окаменевшая почти до самого локтя, тяжелая, как античная статуя, легла на её талию. Но в этой тяжести, в этой ледяной неподвижности не было ничего пугающего. Напротив, Мари почувствовала странную, парализующую волю защиту. Это было объятие самой вечности - холодное, нерушимое, последнее. Мари опутила взгляд на свои руки, судорожно вцепившиеся в ткань его камзола цвета запекшейся крови, и застыла в новом приступе ужаса. С кончиков её пальцев, там, где они касались его груди, начал расползаться тот же изысканный, ледяной узор. Он переплетался с его мрамором, прорастал в её кожу. Узор был похож на причудливые морозные цветы на зимнем стекле - хрупкий, тонкий, неестественно белый и абсолютно, космически холодный.
Странно, но это не причиняло боли. Вообще никакой. Ни физической, ни душевной. Напротив, вместе с мертвящим холодом в неё вливалось странное, неведомое доселе чувство абсолютного освобождения. Та острая, раздирающая грудь тревога, что мучила её всю жизнь, наконец-то отпустила. Её сменило всепоглощающее, неотвратимое, величественное спокойствие. Мир вокруг начал стремительно блекнуть, терять свои кричащие, невыносимо яркие краски, превращаясь в черно-белую гравюру. И только его глаза, в которых ещё теплился свет, оставались цветными. Только в них была жизнь.
Они встретились взглядами в последний раз. В его глазах она увидела не страх, не боль, а лишь отражение её собственной любви - любви, наконец-то признанной, очищенной от страха времени и смерти, возведенной в абсолют. В них была благодарность и бесконечная нежность. Аро, с усилием, которое стоило ему последних крупиц его воли, склонился к ней. Движение его каменеющей шеи было страшным и прекрасным одновременно.
Их поцелуй был горько-сладким прощанием, запечатанным в камне на веки вечные. В нем смешались солёная горечь её последних слез, серая пыль бесчисленных веков, печаль упущенного времени и та нежность, которую невозможно, немыслимо было выразить никакими словами. Это был поцелуй длиною в жизнь, слишком короткую, и в вечность, которая только начиналась. Когда их губы разомкнулись, силы окончательно покинули Мари. Она с тихим, едва слышным вздохом, в котором смешались его имя и прощение всему миру, опустила голову ему на грудь. Ледяной узор уже покрывал её щеку, сливаясь с мрамором его камзола. Её ресницы дрогнули в последний раз и навеки застыли, обратившись в хрупкие кристаллы соли.
Призрачная дева в звездной фате медленно подняла руку и коснулась их двоих, застывших в последнем объятии. Её мраморное лицо не выражало ничего, кроме удовлетворения исполненного долга. Вокруг них, под сенью плакучих ив, теперь стояла не беседка, а величественное надгробие - скульптурная группа, изображающая вечную любовь, пришедшую слишком поздно и нашедшую успокоение лишь в объятиях смерти. И только одна-единственная слеза, застывшая на щеке каменной девушки, всё ещё хранила в себе отблеск угасшего солнца и воспоминание о жизни, которая могла бы быть совсем иной. Это был жест, в котором застыла сама бесконечность. Аро, глава древнейшего вампирского клана, чья власть простиралась над миром тьмы на протяжении тысячелетий, в последний миг своей осознанной жизни успел лишь сомкнуть руки вокруг хрупких плеч Мари. В этом жесте не было собственнической хватки повелителя, не было привычной расчетливости - лишь абсолютное, безграничное доверие, то, что он потерял много веков назад и обрёл лишь сейчас, на пороге небытия. Его пальцы, еще мгновение назад способные сокрушить камень, теперь сами становились камнем, но в этом окаменении чувствовалась нежность, недоступная живым.
Последним, что коснулось её сознания перед тем, как вечность накрыла их своим безмолвным покрывалом, было лёгкое, почти призрачное дуновение ветерка. Этот шаловливый гость из мира живых пробрался сквозь густые заросли глициний, оплетавших старую беседку, чтобы в последний раз шевельнуть прядь ее волос. Мари всегда любила ветер - он приносил с собой запахи далёких стран, о которых она читала в книгах, мечты о свободе, которой у нее никогда не было. И сейчас, в это последнее мгновение, ветер словно прощался с ней, лаская ее лицо с той нежностью, на которую способна только природа, равнодушная к делам вампиров и людей. А затем исчезло и это ощущение, растворившись в нарастающем, величественном, абсолютно безмолвном сиянии. Это сияние не имело источника - оно исходило отовсюду и ниоткуда, заполняя каждую клеточку их тел, превращая кровь в жидкий свет, а плоть - в мрамор. Теперь они были единым целым - прекрасным, неподвижным изваянием в самом сердце своего тайного сада, который они так долго взращивали вдали от любопытных глаз Вольтури.
Застывшее мгновение, длиною в удар сердца, превратилось в памятник, высеченный из самой материи вечности. В центре увитой глициниями беседки, под сводами, помнившими шепот многих поколений, теперь возвышалась единая скульптурная группа. Она была столь совершенна в своем трагическом великолепии, что само время, этот неумолимый разрушитель всего сущего, замедлило свой бег. Оно остановилось на пороге этого сада, не смея коснуться резцом своего забвения этого изваяния. Аро замер в позе вечного защитника. Его мраморные руки, ещё хранившие тяжёлую властность, с которой он вершил судьбы вампирского мира, теперь кольцом окружали хрупкую фигуру Мари, оберегая её от всего, что могло бы нарушить их покой. Она же, прильнув к его груди в безмолвном, окончательном обете верности, казалась не просто женщиной, а воплощением самой преданности, застывшей на пороге бесконечности. Ее лицо, такое живое ещё мгновение назад, теперь обрело ту неуловимую гармонию, которую скульпторы веками пытались поймать в мраморе. Тонкая улыбка тронула ее губы - улыбка избавления, улыбка человека, нашедшего наконец свой настоящий дом.
Их лица, теперь лишённые дыхания жизни, но сохранившие отпечаток высшего, запредельного смысла, сияли в полумраке сада холодным, призрачным свечением. Это был не отсвет луны - это был внутренний свет, свет душ, нашедших друг друга и остановивших мгновение. Свет лунного камня, который Аро когда-то подарил Мари, теперь, казалось, пропитал их самих, делая их видимыми даже в самую темную ночь. Глицинии, сплетаясь над их головами в причудливый балдахин, роняли свои лиловые гроздья на мраморные плечи, словно сама природа приносила дань уважения этой застывшей симфонии любви и смерти.
***
Первым их нашёл Маркус. Он не шёл - он скользил между вековыми деревьями сада, словно тень, отброшенная самой историей, тень, пережившая своё время. Его шаги, всегда бесшумные, сейчас и вовсе казались невесомыми, но в этой гробовой тишине, воцарившейся в саду после свершившегося чуда, они звучали громче любого приговора. Он давно потерял счёт времени, проведенному в поисках, но внутреннее чутье, обостренное годами тоски, привело его именно сюда, в эту забытую часть дворцового сада, куда даже стража боялась заходить без надобности.
Маркус остановился перед ажурной оградой беседки и замер, превратившись в ещё одну статую - но статую живую, исполненную такой невыносимой, выжженной изнутри горечи, что воздух вокруг него, казалось, сгущался от боли. Его пронзительный, холодный взгляд, в котором за бесчисленные тысячелетия существования выгорели почти все человеческие чувства, оставив лишь пепел равнодушия и глубокую, неизбывную печаль, медленно, с какой-то болезненной торжественностью, скользил по застывшим фигурам. Он не просто смотрел - он изучал, впитывал каждую деталь этого каменного изваяния, превратившегося в символ всего, чего он сам был лишён.
Он видел каждую мраморную складку на платье Мари, застывшую волну ткани, которая больше никогда не колыхнется от дыхания или движения. Он видел едва заметные прожилки на руках Аро - те самые линии, что когда-то пульсировали жизнью, а теперь стали частью геологии вечности. И главное - он видел ту самую, едва уловимую улыбку облегчения, что навеки застыла на губах его брата, вернее, того, кого он когда-то называл братом. За всю свою бесконечную жизнь рядом с Аро Маркус никогда не видел на его лице такого выражения. Власть, интриги, правление - все это приносило лишь удовлетворение, но не покой. Сейчас же перед ним стояло само олицетворение покоя.
Маркус видел не просто камень. Он видел то, что было скрыто от глаз любого другого наблюдателя, даже самого проницательного. Он видел узы - те самые золотые нити привязанности, которые он, обладая своим уникальным даром, читал всю свою долгую, безрадостную жизнь. Эти нити, связывающие сердца, всегда были для него и благословением, и проклятием - он видел любовь других, но не мог испытывать ее сам после смерти своей возлюбленной. Теперь эти тонкие, мерцающие нити, что когда-то соединяли Аро и Мари, превратились в нерушимые цепи из холодного адаманта - вечные, нержавеющие, нервущиеся. Они оплетали обе фигуры плотным коконом, сияя в его внутреннем зрении ярче любого солнца.
Наконец, Маркус медленно, почти болезненно прикрыл глаза. Это движение век далось ему с таким трудом, словно он опускал тяжёлые двери склепа на свою собственную душу. Это зрелище было одновременно пределом его мечтаний и самой страшной его пыткой. Мечтой - потому что он всю жизнь искал подтверждение тому, что истинная связь существует, что она сильнее смерти и времени. Пыткой - потому что это подтверждение пришло через потерю, через окончательное одиночество, в котором ему предстояло существовать дальше, неся на своих плечах бремя власти, от которой он давно устал.
- Вот и воссоединились... - Его шепот был тише падения лепестка глицинии на мраморный пол беседки, тише вздоха ночного мотылька. Но в этом почти беззвучном шепоте вибрировала такая тяжесть, такое эхо всей прожитой им вечности, что, казалось, сами стены древнего сада содрогнулись, внимая ему. В этом голосе не было ни триумфа победителя, ни скорби побежденного - лишь гулкое, бесконечное эхо свершившейся судьбы, которая наконец-то настигла своего самого верного и самого уставшего слугу. Маркус чувствовал, как что-то неуловимо меняется в самой структуре мироздания вокруг него - будто Вселенная выдохнула с облегчением, приняв эту жертву, эту застывшую красоту в свое лоно.
Развернувшись с грацией существа, для которого время не имеет значения, он медленно растворился в сумраке аллеи, ведущей обратно к темным, нависающим сводам дворца Вольтури. Его фигура, еще более сгорбленная, чем обычно, казалась тенью тени, уходящей в небытие. Он оставил влюбленных наедине с их общим, выстраданным покоем, который был им дороже всех сокровищ мира, накопленных кланом за тысячелетия.
Время - эта странная, неуловимая и абсолютно непостижимая стихия, которая для смертных несется вскачь, сжигая годы в пожаре дней, а для Вольтури всегда была неподвижным, застойным болотом, где каждое мгновение тянулось бесконечной чередой одних и тех же ритуалов, - наконец-то обрело власть над этим местом. Но власть эта была особой, благословенной. Оно текло сквозь сад, как призрачная вода сквозь пальцы спящего, неумолимо и бережно меняя лик Вольтерры, этого вечного города, стоящего на семи холмах и на костях своих тайн.
Ржавчина веков, рыжая, въедливая и цепкая, словно сам дух времени, коснулась изящных кованых украшений беседки. Она ползла по металлическим завиткам, по ажурным розеткам, превращая их из произведений кузнечного искусства в подобие скелета древнего чудовища, что уснуло здесь тысячи лет назад и теперь медленно обрастало плотью забвения. Тонкая вязь узоров, некогда радовавшая глаз своей симметрией, теперь стала напоминать коралловые рифы, застывшие в воздухе, - причудливые, прекрасные в своей разрушенности и полные какой-то потусторонней, меланхоличной красоты.
Плющ и дикий виноград, эти изумрудные хранители сокровенных тайн, эти вечные стражи заброшенных уголков мира, жадно потянулись вверх по колоннам беседки. Их усики, настойчивые и нежные одновременно, с какой-то растительной преданностью оплетали мраморные тела, скрывая их от посторонних глаз под плотным пологом из листьев, теней и шелеста. Листья, крупные и резные, создавали естественный камуфляж, сквозь который лишь иногда, в определенный час, когда солнце в зените, можно было разглядеть очертания двух фигур, навеки слившихся в объятии. Казалось, сама природа взяла под свою защиту этот памятник любви, оберегая его от равнодушного любопытства грядущих поколений, которым не суждено было понять, какая драма разыгралась здесь в ночь, остановившую время.
Сам замок Вольтури, эта цитадель, некогда бывшая символом неумолимой, ледяной власти над всем вампирским родом, символом закона и наказания, постепенно погружался в совершенно иное состояние бытия. Его острые шпили, прежде гордо и вызывающе пронзавшие небо Тосканы, словно иглы гигантского шприца, теперь утопали в клубах вечного, густого, непроницаемого тумана. Этот туман, казалось, поднимался из самых глубин подземелий замка, где когда-то томились узники и вершился суд. Теперь он не нес с собой сырости или холода - он нес тайну.
В бесконечных, пустых коридорах дворца, где когда-то эхо шагов стражников отдавалось леденящим душу стуком, теперь завывал новый, незнакомый доселе ветер. Он не имел ничего общего с тем ветром, что приносил когда-то запах крови или человеческого страха - неизменных спутников правления Вольтури. Этот ветер был соткан из иных материй. Он шептал легенды на языках, давно забытых миром, языках, на которых говорили первые вампиры, языках, старше самой латыни. Он нашёптывал истории о любви и смерти, о жертве и обретении, о том, что власть над миром - ничто по сравнению с властью над собственным сердцем.
Обитель вампиров трансформировалась во что-то совершенно новое, мистическое, запредельное. Она перестала быть просто замком, крепостью, резиденцией правящего клана. Она стала живым, дышащим, пульсирующим сердцем самой тайны мироздания. Каждый камень, каждый виток лестницы, каждая фреска на стене - все теперь дышало иной, высшей реальностью. Замок перестал быть символом власти и превратился в святилище - огромный, величественный храм, хранящий в самом своем центре, в глубине заброшенного сада, под сенью вековых магнолий и плакучих ив, вечную, нетленную историю любви.
Историю, за которую была заплачена самая высокая цена из всех возможных. Цена, которую не измерить золотом или кровью. Вечность, обращённая в камень, и покой, обретенный в объятиях друг друга. Покой, который оказался слаще самой яркой, самой насыщенной жизни. Покой, который был дороже власти над всем миром. И теперь они стояли там, в сердце своего сада, под защитой плюща и времени - двое, ставшие одним целым, вечным напоминанием о том, что даже в мире тьмы, интриг и бессмертия есть место для самого простого и самого великого чуда - чуда настоящей любви, не боящейся даже окаменения.