Часть 11
Утро не просто наступило - оно совершило вероломное нападение, без объявления войны ворвавшись в крепость его сна. Громкий, раздирающий саму душу металлический треск будильника вонзился в сознание, словно ледяной клинок, разрубающий шелковую завесу иного мира. Мари рывком села в кровати, инстинктивным, почти звериным движением отбрасывая одеяло, которое внезапно показалось ей саваном. Ее сердце билось где-то в горле, совершая безумные, панические кульбиты, словно испуганная птица, запертая в тесной клетке грудной клетки.
Холодная испарина мгновенно покрыла лоб и виски, липким слоем оседая на коже. В ушах всё еще вибрировало эхо собственного крика - безмолвного или явного, она не могла понять, но он всё ещё жег её связки, оставляя после себя соленый привкус меди. Мир вокруг казался слишком ярким, слишком резким, слишком настоящим после того призрачного, серебристого оцепенения. Солнечный свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, резал глаза, превращая знакомую спальню в враждебную территорию.
Дрожащей, почти не слушающейся рукой, она потянулась к прикроватному столику. Пальцы нащупали тетрадь в тяжелой бархатной обложке цвета запекшейся крови - ее единственное прибежище, ее бумажный якорь в этом шторме реальности. Сделав несколько судорожных, рваных вдохов, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца, Мари почувствовала, как ледяная хватка ужаса понемногу ослабевает, оставляя после себя лишь тупую, ноющую пустоту под ложечкой. Кончик серебряной ручки замер над чистой страницей, впитавшей в себя уже столько ее ночных тайн, а затем она четко, почти каллиграфически, вывела слова, которые уже стали ее тайной мантрой, ключом к запертой двери:
«Сон 10. Они снова были там. В беседке из белого мрамора. Их объятие было вечным, как сама смерть. Мрамор под моими пальцами, когда я коснулась его, был холоднее утреннего трупа, но в этом холоде был единственный смысл моего существования. Я снова плакала во сне. Я снова проснулась с именем на губах. Аро...»
- Милая, пора вставать! Ты же не хочешь опоздать на экскурсию! - Голос мамы ворвался в комнату, пробиваясь сквозь плотный заслон ее мыслей, разрывая серебряную паутину сна. Этот голос был солнечным, надежным и таким невыносимо обыденным, что Мари на мгновение зажмурилась, пытаясь удержать ускользающее видение. Запах свежемолотого кофе и аппетитный, дразнящий аромат поджаривающегося хлеба заполнили дом, окончательно выталкивая ее из сумеречного мира грез в мир тостов и школьных автобусов.
Она выбралась из теплого, пахнущего лавандой кокона одеяла, чувствуя, как каждая мышца спины и плеч протестует против каждого движения, будто она всю ночь не лежала без движения, а высекала эти мраморные фигуры собственными руками. Напряжение сна всё ещё жило в ее теле, въевшись в суставы.
Прохладные струи душа смыли остатки липкого, ночного кошмара, но не смогли смыть образы. Ароматный гель с нотками сладкого миндаля наполнил ванную комнату густым, обволакивающим паром, создавая иллюзию безопасности и уюта. Почистив зубы обжигающе мятной пастой, Мари заставила себя взглянуть в зеркало. На нее смотрела бледная, словно выточенная из слоновой кости девушка с огромными глазами, в которых всё еще таилась тень того, другого мира и тень Аро, стоявшего в той беседке... Она быстро уложила волосы в небрежный, но элегантный пучок, позволив нескольким завитым прядям свободно обрамлять лицо, чтобы скрыть свою растерянность и бледность за этой художественной небрежностью.
Выбор одежды был почти ритуальным действом. Темно-синяя юбка-плиссе, белоснежная блузка с хрустящим, накрахмаленным воротничком и мягкий, уютный свитер карамельного цвета крупной вязки - ее броня, защитный контур, которым она отгораживалась от слишком яркого, слишком громкого мира.
Завтрак прошел как в тумане. Пышный омлет с расплавленным сыром и сочными, лопающимися на языке помидорами черри казался ей абсолютно безвкусным, а свежевыжатый апельсиновый сок - приторно-кислым, раздражающим небо. Она механически жевала, глядя в одну точку. Наскоро коснувшись губами маминой щеки, ощутив мимолетное тепло живой кожи, она схватила свой винтажный кожаный рюкзак, пахнущий старой кожей и приключениями, и выбежала из дома. Хлопок входной двери прозвучал как финальная точка в этой главе ее домашнего, такого зыбкого спокойствия.
У школы уже ждал огромный экскурсионный автобус, окутанный облаком сизого выхлопного газа, лениво поднимающегося в утреннее небо. Классная руководительница, миссис Эллис, суетилась у входа, размахивая списками, словно дирижер своей палочкой. Рядом с ней, в тени, отбрасываемой школьным крылом, стоял экскурсовод - мужчина в безупречно строгом черном костюме, чья неестественная неподвижность и мертвенная бледность лица на мгновение заставили сердце Мари пропустить удар, а затем бешено забиться. Он был пугающе похож на ожившую статую из ее сна - холодную, совершенную и абсолютно бесстрастную. Темные очки скрывали его глаза, но Мари почувствовала на себе его невидимый взгляд, тяжелый, как могильная плита.
- Быстрее, быстрее, молодые люди! - выкрикивала миссис Эллис, хлопая в ладоши с энтузиазмом заводной игрушки. - Мы не можем терять ни минуты! Экскурсия в замок Вольтурри забронирована на строго определенное время, и мы не имеем права ни малейшей задержки!
Вольтурри. Вольтурри. Это имя, искаженное ее произношением, отозвалось в мозгу Мари не просто звуком, а настоящим электрическим разрядом, пронзившим все нервные окончания. Она замерла на подножке автобуса, вцепившись в поручень так, что костяшки пальцев побелели.
Дорога была обманчиво прекрасной. За окном автобуса разворачивались бесконечные изумрудные ковры ухоженных тосканских виноградников, их молодая, сочная зелень ослепительно сияла в лучах утреннего солнца, переливаясь миллионами капель росы. Вдали, на фоне безупречно лазурного неба, вырисовывались лесистые холмы, увенчанные древними, словно вросшими в скалы каменными башнями и островерхими кипарисами, похожими на черные свечи. Воздух, проникающий сквозь приоткрытую щель окна, был напоен пьянящим ароматом цветущих лугов, меда и горьковатой пылью столетий, осевшей на придорожных камнях.
Мари прислонилась разгоряченным лбом к холодному стеклу. Стекло дрожало, в унисон с гудением мотора, и эта вибрация передавалась ее вискам. Она ехала навстречу своему сну. Она ехала в Вольтерру - туда, где ее ждала вечная тишина, холодный камень и, возможно, ответы на вопросы, которые она боялась задать даже самой себе в глубине ночи. Она чувствовала, как невидимая, туго натянутая нить, тянущаяся из самого сердца того цветущего ада, из беседки, где двое замерли в вечном поцелуе, натягивается всё сильнее, с каждым километром увлекая ее за собой в глубину веков, в омут чужой памяти.
Замок Вольтурри встретил их гулкой прохладой и запахом вековой сырости. Экскурсия началась, но для Мари она сразу же превратилась в странное, сюрреалистическое действо. Гид - уже другой, живой, с красными от натуги щеками - вещал о гвельфах и гибеллинах, о древних фресках и тайных ходах. Его голос доносился словно сквозь толщу воды. Одноклассники, сбившись в шумную стайку, глазели по сторонам, тыкали пальцами в рыцарские доспехи и хихикали над старинными гобеленами.
А Мари словно шла на фоне какого-то далекого, неважного кино: гид говорил, дети смеялись, звонкие шаги эхом отскакивали от каменных сводов, но всё это отодвинулось на второй план, став лишь призрачным шумом. Мари ловила в себе напряжённый, пульсирующий ритм повторяющихся образов - вот тот самый узор на гобелене, переплетение диковинных цветов и плодов, она видела его во сне вышитым на подоле тяжелого парчового платья. Вот та резная арка, увитая каменным плющом - под ней она стояла, прячась от чьих-то глаз. А эти мраморные ступени, стертые миллионами шагов до идеальной гладкости - она помнила холод каждой из них своими босыми ступнями.
Всё это было не просто знакомо; это было - как будто вырезано из её снов, материализовано злым или добрым волшебником. Узоры, линии, тени, игра света на полированном камне, которые каждую ночь возвращались к ней, теперь стелились под её ногами по бесконечным коридорам замка, и появление каждой новой детали ещё сильнее расшатывало и без того призрачные границы между сном и явью. Ей казалось, что она помнит этот замок не как турист, а как его хозяйка - знает, где повернуть, чтобы выйти к потайной лестнице, и какая комната скрывается за этой дубовой дверью с коваными петлями.
Когда гид, наконец, объявил долгожданное свободное время, Мари не ощутила радости. Она словно вышла из собственного тела, повинуясь внутреннему зову, ведомая неумолимой, туго натянутой путеводной нитью. Вместо сувенирных лавок и парадных залов её манил внутренний сад - тайное, укромное место, которое не упоминал ни один путеводитель. Она шла по узким тропинкам, на которых вековой плющ сплетал плотные, зеленые занавесы, сквозь которые солнечный свет просачивался лишь редкими, дрожащими пятнами. Воздух здесь был тяжелым, влажным и пахло здесь не цветами, а чем-то более древним - мокрым камнем, тленом и тайной. Птицы не пели. И чем дальше она заходила в это зеленое полузабытье, тем голосистее становилось её сердце, как будто в груди бился отдельный, трепещущий орган, созданный только для предчувствий.
И вот она увидела её: беседку. Она стояла в конце аллеи, в круглой нише из стриженого самшита. Мрамор был стар, выеден дождями и ветрами, покрыт тонкой сетью темных прожилок, как старческое лицо - морщинами. Камень казался выцветшим, стершимся, как старое, хранимое веками письмо, чернила на котором выцвели почти до полной невидимости. Но внутри, под этой каменной сенью, застыли два человеческих тела, столь изящных, столь наполненных внутренним движением, что мрамор казался лишь временной, почти прозрачной оболочкой для бури чувства, застывшего в самом сердце жеста.
Мари замерла на границе тени и света, боясь дышать. Каждая складка ниспадающего платья женщины, каждый изгиб сильных рук мужчины, бережно обнимающих её, само прикосновение их губ - всё было до боли, до ледяного озноба в позвоночнике одинаково с тем, что ночами приходило к ней во сне. В этом знании было не только удивление, но и первобытный, всепоглощающий ужас: словно она стала свидетелем неумолимой, жестокой неизбежности, которая наступила на несколько столетий раньше положенного срока.
Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась холодного, шершавого мрамора постамента. И в то же мгновение мир вокруг неё поплыл, звуки исчезли, уступив место оглушительному звону в ушах. На миг - на одно бесконечно долгое мгновение - ей показалось, что каменные руки под её пальцами дрогнули, потеплели, а мраморные глаза статуи, мужские глаза, на одно короткое, невозможное мгновение взглянули на неё с немым, всепонимающим укором и обещанием. Наваждение длилось не дольше удара сердца. Мари отдёрнула руку, словно обжегшись, и отшатнулась. Камень был по-прежнему холоден и мертв.
Дорога назад, в автобусе, растаяла в тумане. Одноклассники шумно обсуждали кафе и сувениры, но их голоса доходили до неё как отголоски далёкой, почти потусторонней жизни. У школы она быстро набрала маме короткое сообщение: «Мам, я не пойду домой сразу. Хочу зайти в кофейню «У старой мельницы». Голова немного болит, выпью кофе». Мама ответила почти мгновенно, так, как отвечают всегда, когда не ждут беды: «Хорошо, милая. Только недолго и будь осторожна». Это было привычное разрешение и ещё один якорь, удерживающий её в реальности.
Кофейня «У старой мельницы» встретила её уютным теплом и густым, обволакивающим ароматом. Там было безопасно: мягкий гул приглушённых разговоров, тихая джазовая мелодия, льющаяся из старых колонок, пряный запах свежемолотой корицы, ванили и карамели. Она заказала большой капучино с пышной молочной пеной и шоколадной крошкой и шоколадный маффин с жидкой начинкой. Горячий кофе обжёг губы, но приятно согрел изнутри, маффин был приторно-сладким, даря быструю энергию. Но покой был лишь поверхностным - тонкой коркой льда, под которой бурлила чёрная, ледяная вода тревоги.
Здесь, в тепле и безопасности, её разум наконец получил возможность обработать увиденное. Беседка. Статуя. Полное, пугающее сходство. Это не могло быть простым совпадением, игрой воображения. Это было что-то большее. Что-то, что имело к ней прямое отношение. Мысли путались, наскакивали одна на другую. Она пыталась убедить себя в рациональности: просто сон, просто старая статуя, просто эффект дежавю. Но где-то в самой глубине души, в том тёмном колодце, откуда приходили сны, она знала, что это неправда. Что сегодня произошло нечто, что перечеркнуло все привычные законы мира. Что круг, о котором она смутно догадывалась, начал замыкаться.
Расплатившись, она вышла на улицу. Вечерний воздух был свеж и прохладен после духоты кофейни. Она шла, поправляя лямку тяжелого рюкзака на плече, погружённая в свои мысли, и в ту же секунду, на углу, где тени от старых фонарей сплетались в причудливый узор, она врезалась в кого-то. Телефон, который она держала в руке, выскользнул из ослабевших пальцев и, описав дугу, со звоном упал на брусчатку.
На одну секунду мир вокруг неё распался на миллионы мелких, звенящих осколков - звуки шагов, далёкий гул машин, собственный испуганный вздох. И в центре этих осколков, в самой сердцевине хаоса, возник он.
Он был выше, чем она могла себе представить, и от него исходило ощущение физической, почти осязаемой прохлады, как от камня, пролежавшего в тени тысячу лет. Тёмная, элегантная куртка из мягкой кожи скрывала его фигуру, словно ночной плащ; волосы - иссиня-чёрные, с отливом воронова крыла, небрежно откинутые со лба, обрамляли лицо, которое, казалось, было высечено из мрамора тем же скульптором, что и статую в замке. Черты его лица были строги и одновременно пугающе мягки, в них чувствовалась порода и нечеловеческая, пугающая красота. Но самое главное - его глаза. Они были глубокими, как бездонные сумерки после летнего дождя, и, когда он посмотрел на неё, Мари не увидела в них ни тени раздражения или злости от столкновения. В них было только тихое, всеобъемлющее любопытство и что-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Что-то древнее, как эти камни. Его присутствие было одновременно до боли знакомым и абсолютно новым, словно мелодия, которую она знала с колыбели, но слышала впервые в исполнении гениального оркестра.
- Ох... Извините, ради бога! - выдохнула она, приходя в себя и наклоняясь за телефоном. Её руки дрожали.
Он не шелохнулся, не сделал шага назад. Он вообще не выглядел удивлённым или застигнутым врасплох. Казалось, он ждал её здесь. Всю жизнь. Все эти века.
- Ничего страшного, - ответил он, и его голос был низким, бархатистым, обволакивающим. От него веяло легкой прохладой, как от утренней росы на могильных плитах. - Позвольте.
Он грациозно, одним плавным движением, опередил её, подняв упавший телефон с влажной брусчатки. Протягивая его, он улыбнулся - чуть заметно, одними уголками губ, и эта улыбка смягчила суровость его лица, придав ему неожиданную, трогательную человечность. В уголках его глаз залегла сеть тонких морщинок - единственное, что выдавало в нём нестатуарность, принадлежность к миру живых.
- Аро, - представился он, протягивая ей руку. Его имя, произнесённое этим голосом, упало ей в грудь не просто звуком. Оно упало тяжёлой, холодной каплей ртути в тихий, глубокий пруд её души: круги пошли по воде, расходясь всё шире, и никак не могли успокоиться, задевая самые потаённые струны.
Лёгкое, парализующее оцепенение, сковавшее её тело, внезапно сменилось странным, всепроникающим спокойствием. Глубоким и абсолютно необъяснимым в данной ситуации. Она вложила свою ладонь в его протянутую руку. Его пальцы были крепкими и прохладными; само прикосновение было похоже на касание мрамора - того самого, из беседки. Но в этом холоде таилась не угроза, не жестокость, а невысказанное, древнее, как мир, обещание. Обещание покоя. Обещание вечности. Обещание узнавания.
- Мари, - прошептала она, и её имя, сорвавшись с её губ, встретилось с его именем в воздухе, и это сплетение прозвучало одновременно как долгожданное признание и как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. Вокруг них старый город жил своей, параллельной жизнью: спешили по своим делам прохожие, гудели моторы машин, загорались и гасли неоновые вывески. Свет менял свои оттенки от золотисто-вечернего до глубокого синего ночного.
Но в этот короткий, бесконечный миг весь огромный мир для Мари сузился до их соприкасающихся рук, до едва уловимого, дразнящего запаха кофе, исходившего от него, и до того странного, щемящего ощущения в груди, что все пути в её жизни - от первого школьного звонка до сегодняшнего вечера - вели только в одно-единственное место. Сюда. К нему. Её разум, цепляясь за остатки логики, лихорадочно перебирал факты: беседка в замке, статуя, его имя. А её сердце жило уже совсем другими категориями: тем странным теплом, которое начинало разливаться по телу от этой прохладной ладони, не страхом, а странным, тягучим, как вековой мёд, притяжением, от которого не хотелось, да и нельзя было, защищаться.
Он держал её руку в своей на секунду дольше, чем того требовали правила приличия и вежливости. В его взгляде, остановившемся на её лице, было что-то бесконечно древнее: не простой мужской интерес, а глубинная память, долг, тянущийся через столетия, может быть, даже соучастие в общей, забытой ими обоими тайне. И в бездонной глубине его зрачков, в этом темном зеркале, она вдруг с ужасающей ясностью разглядела не просто своё отражение, а отражение собственной юности - чистой, неопытной и абсолютно не готовой к таким запредельным, космическим глубинам. Но именно туда, на край этой бездны, она только что сделала первый, самый главный шаг.
Он не отпускал её руку. Вокруг зажигались фонари, разгоняя ночную мглу. А они всё стояли посреди тротуара, двое, соединённые рукопожатием, которое длилось уже целую вечность.