Часть 9
Коридор света манил, притягивая, словно магнит. Где-то там, в густой пелене полумрака, звучали голоса, мягкие и приглушённые, словно эхо из другого мира.
— О-о-о, поздравляю, у вас девочка!
Эти слова коснулись моего слуха, как шёпот ветра. Девочка? Какое странное, незнакомое слово.
Её вырвало из темноты в ослепительное сияние, где лица в белых масках качались надо ней, словно причудливые цветы. Но она слышала его. Голос, пропитанный разочарованием, резкий, как лезвие ножа:
— Девочка?! Но... На УЗИ был мальчик!
— Такое бывает, все приборы склонны ошибаться, — умиротворяющий, но такой бессильный ответ.
Медсестра.
Её слова не могли скрыть волну разочарования, которая поднималась вокруг мужчины, словно ледяная вода.
Это было её первое воспоминание, глубинное и чёткое, словно выжженное на сетчатке глаза. Воспоминание о несоответствии. О том, что Мари не была тем, кем должна была быть.
Время неслось вперёд, как бурная река, и в её потоке девочка становилась старше, но чувство несоответствия лишь росло, словно сорняк в заброшенном саду. Отец. Он был словно вытесан из камня, его лицо — маска строгости, глаза — ледяные озёра, в которых не отражалось тепло. Он хотел наследника, сына, продолжателя рода. А получил девочку.
В его глазах Мари видела не любовь, а разочарование. Каждый её промах, каждая слеза — это был ещё один гвоздь, вбитый в крышку гроба его надежд. Девочка старалась, отчаянно пыталась заслужить его одобрение, стать той, кем он хотел её видеть. Но это было бесполезно. Мари была девочкой, а этого было достаточно, чтобы она стала неудачей.
Когда Мари пошла в школу, надежда на перемены растаяла, как первый снег. Её внешность, её особенность, словно яркий фонарь привлекала внимание. Она выделялась. Слишком сильно.
— Белая ворона, — шипели ей вслед.
— Беляш, — смеялись, тыкая пальцем.
— Белая поганка, шампиньон. — Эти клички преследовали её, словно тени, не оставляя в покое ни на секунду. Они были как яд, медленно проникающий в душу такого чистого ребёнка, разъедающий уверенность в себе, превращающий радость в пепел.
Школа стала полем битвы, а Мари — солдатом, обречённым на поражение. Травля, постоянная, неумолимая, как стук сердца. Дома — то же самое. Холод, отчуждение, разочарование в глазах отца. И в какой-то момент она сломалась.
Самобичевание. Сначала это были лишь мысли, тихий шёпот в голове, критикующий каждый шаг, каждую мысль. Но потом это стало чем-то большим. Чем-то реальным.
Шрамы, тонкие и белые, словно нити паутины, покрывали тонкие руки. Они были свидетельством её боли, вины, никчёмности. Оно оставляло следы. Следы, которые можно было скрыть под одеждой. А вот моральный каннибализм... Этого скрыть было нельзя.
Он поселился в ней, как паразит, как опухоль, разъедающая Мари изнутри. Её вечный каннибал. Она ела себя. По кусочку. Всегда. Когда получала плохую оценку. Когда не добивалась того, чего так желала. Когда просто дышала.
Иногда девушка чувствовала его острые зубы, рвущие плоть, высасывающие энергию. И она ничего не могла с этим поделать. Он был частью Мари. Неотъемлемой, уродливой частью.
Её первые отношения...
Дерек... Его имя звучало в голове Мари, как заезженная пластинка, то сладостная, то невыносимо горькая. Он ворвался в её жизнь, словно гроза среди ясного неба, вспышкой молнии, прорезавшей привычную тьму её существования. Новенький в классе, Дерек притягивал взгляды бунтарским огоньком в глазах и насмешливой полуулыбкой, от которой у Мари непроизвольно трепетало сердце.
Нельзя было сказать, что это была любовь с первого взгляда — по крайней мере, не для Мари. Возможно, Дерек и выделил её сразу, эту «белую ворону», неуклюже пытавшуюся слиться с серой школьной массой. Но сама Мари... Она была слишком поглощена попытками спрятаться, чтобы разглядеть, что именно Дерек видел в ней.
Целый год они просидели за одной партой. Целый год, сотканный из шёпота на уроках, украдкой брошенных взглядов, несмелых шуток, вызывающих легкий румянец на щеках. Они сблизились. Слишком сильно. Дерек стал для Мари целой вселенной, тем самым солнцем, вокруг которого, казалось, вращается вся её хрупкая жизнь. Ей казалось, что он — единственный, кто видит её настоящую, кто принимает со всеми ее странностями и недостатками.
Их отношения... Они стали для Мари первыми и, как она уже знала, последними. Потому что эти отношения оставили в её душе зияющие, незаживающие раны, такие глубокие, что, казалось, никогда не смогут зарубцеваться.
Дерек был словно падший ангел, посланный, чтобы подвергнуть её жестокому испытанию. Он стал её слабостью, её болезненной зависимостью, её самым большим грехом. Он поднимал на неё руку. Бил. Сначала лишь изредка, словно случайно, потом всё чаще и чаще. Его кулаки обрушивались на неё, словно молоты, оставляя на её бледной коже багровые синяки, а в душе — зияющие, кровоточащие дыры.
А потом приходило раскаяние. Дерек опускался на колени, рыдал, захлёбываясь слезами, клялся, что это больше никогда не повторится. И Мари верила. Она отчаянно хотела верить, цепляясь за каждое его слово, как утопающий за соломинку. Прощала. Всё. Синяки, ссадины, даже тот сломанный палец, который болел при каждом прикосновении. Дерек был её личным солнцем, а она — несчастным мотыльком, обречённо летящим на его губительный свет.
Он шептал ей слова любви, клялся, что она — его единственная, что он не может без неё жить. И Мари верила. Во что ещё ей оставалось верить? Ведь кроме него у неё, по сути, никого и не было.
Но в тот вечер... В тот злополучный вечер всё перевернулось с ног на голову. Навсегда.
Мари спешила домой из художественной школы, крепко сжимая в руках этюдник. Сегодня ей, как казалось, особенно удался пейзаж, и ей не терпелось показать его Дереку, увидеть хоть искру одобрения в его холодных, равнодушных глазах.
Но за углом дома её ждали. Не долгожданный Дерек, а что-то тёмное и пугающее. Она даже не успела понять, что происходит, как её схватили, повалили на землю. Тьма обступила её со всех сторон, словно хищники, выжидающие свою добычу.
Всё произошло слишком быстро, слишком жестоко, слишком болезненно. Мари никогда не представляла себе взросление таким. Она никогда не думала, что её первая любовь обернётся таким кошмаром.
Она лежала на холодной земле, дрожа от страха и боли, а мир вокруг неё качался и расплывался, словно в дурном сне. Боль была невыносимой, пронзающей насквозь — физическая и, что ещё хуже, душевная.
А дома её ждала не поддержка и утешение, а новый удар. Её родители. Они не обняли её, не утешили, не сказали, что всё будет хорошо. Они обрушили на неё град обвинений, кричали, что она сама виновата, что спровоцировала, что навлекла позор на всю семью.
Их слова вонзались в её израненное тело словно острые ножи. Она ждала любви, сочувствия, понимания, но получила лишь ненависть и отвращение.
А потом... Он. Её ненаглядный, самый любимый Дерек. Мари нашла его в парке, сидящим на скамейке в обнимку с другой девушкой. Та смеялась, держа его за руку, а он смотрел на неё тем самым взглядом, полным обожания, каким когда-то одаривал саму Мари.
Она попыталась заговорить с ним, спросить, что происходит. Но Дерек лишь оттолкнул её, словно надоедливую муху. Сказал, что она ему надоела, что она слишком странная, слишком бледная, слишком ненормальная для него.
И тогда же он избил её. Со злобой, с остервенением, с какой-то животной ненавистью, словно хотел выбить из нее всю ее жизнь, всю ее душу. Он бил до тех пор, пока её не покинула последняя искра сознания.
А потом он просто ушёл. К ней. Бросил Мари умирать. Бросил её одну, в темноте, с разбитым сердцем и истерзанным телом.
В тот вечер умерла не только Мари. Умерла её вера в любовь. Умерла её надежда на счастье. Умер её хрупкий, наивный мир. И на его руинах остался лишь один, невыносимо болезненный вопрос: за что?
Дни Мари слились в однообразную серую массу, подобную туману, окутавшему её жизнь. Каждый будний день перетекал в такой же серый и унылый выходной, лишённый красок и радости. В её доме воцарилось молчание, густое и тягучее, словно вязкая смола. Семья отвернулась от неё, словно от прокажённой. Мари стала призраком, невидимкой, чьё присутствие тяготило, словно тёмное проклятие.
Никто не стеснялся просто покинуть комнату, стоило Мари войти в нее. Захлопывались двери, обрывались разговоры, словно само ее присутствие оскверняло все вокруг. «Грязная... Грязная...» Это слово, подобно ядовитому шепоту, преследовало ее в голове, звучало непрестанно, эхом отзываясь в каждом уголке её сознания.
В какой-то момент отчаяние достигло своего пика. Мари больше не хотела жить. Не хотела дышать этим воздухом, пропитанным болью и стыдом. Не хотела видеть равнодушные лица своих родителей, чувствовать на себе презрительные взгляды прохожих. Она устала бороться. Устала быть изгоем.
В тот день Мари бесцельно бродила по городу, пока ноги не привели её к старому, покосившемуся мосту, нависающему над тёмной, бурлящей рекой. Ветер трепал её волосы, слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём. Внизу, в мутной воде, она видела лишь отражение своей разбитой души.
Один шаг... И все закончится. Боль утихнет. Стыд исчезнет. Всё станет проще. Мари уже была готова сделать этот шаг в пустоту, когда к её ногам вдруг прижался маленький мокрый комок.
Это был чёрный, как сама ночь, котёнок. Он жалобно мяукал, дрожа всем телом от холода и страха. Мари заметила, что у него порезано ухо, неровно и грубо, словно его кто-то специально изуродовал. И в этот момент что-то щёлкнуло в её сознании. Котенок был так похож на неё. Такой же израненный, выброшенный на улицу, никому не нужный.
Не раздумывая, Мари подняла котёнка на руки, прижала к груди, пытаясь согреть его своим теплом. В его зелёных, широко распахнутых глазах она увидела отражение своей боли и своего отчаяния. И внезапно поняла, что не может сдаться. Не сейчас. Не тогда, когда у неё есть кто-то, кому нужна её помощь.
В тот день Мари не сделала шаг в пропасть. В тот день она приютила в своём доме не только маленького, чёрного котёнка, но и новую сторону себя. Тёмную сторону, ту, что не стеснялась выражать себя, как хотела, ту, что ничего не боялась.
Эта сторона была дикой, неукротимой, мстительной. Она жаждала справедливости, хотела отомстить тем, кто причинил Мари боль. И эта темная сторона, воплощённая в маленьком чёрном котёнке, станет её верным союзником, её проводником в мир, где она больше не будет жертвой.
Мари ещё не подозревала, что, приютив у себя этого дрожащего, черного котенка, она дала приют и своей собственной обратной стороне. До этого момента ее жизнь катилась по наклонной вниз, погружаясь в пучину отчаяния и саморазрушения. Но с появлением этой темной, мстительной сущности в ее душе забрезжил слабый луч надежды.
Так бы, наверное, и продолжалось — медленное, мучительное умирание Мари, пока в её жизни не появилась она — её единственная, настоящая подруга. Амелия, так звали девушку, училась вместе с ней на одном курсе в колледже. Они были одногруппницами, и между ними быстро пробежала искра понимания. Девушки нашли общий язык практически сразу, обнаружив множество общих интересов и взглядов на жизнь. Они стали проводить вместе всё больше и больше времени, делясь своими секретами и переживаниями.
С появлением Амелии в жизни Мари её вечный каннибализм постепенно отступил. Перестал грызть её изнутри, терзать сомнениями и страхами. На его месте осталась лишь периодическая тревожность, слабое эхо былой боли, и постоянный, изматывающий страх потери. Страх потерять то немногое, что у неё было, — свою единственную подругу.
Ох, Амелия была идеальна. В её образе сквозило воплощение греховности и вызывающей наглости. Она не боялась никого и ничего. Высказывала людям в лицо всё, что о них думала, не заботясь о чужом мнении. Шла по головам, не оглядываясь на тех, кто оставался позади. Она была полной противоположностью тихой, забитой Мари, и именно это так сильно привлекало к ней.
Именно Амелия помогла Мари пробиться в институте, преодолеть неуверенность в себе и добиться успеха в учёбе. Именно она, узнав о том, что Мари пришлось пережить, взяла на себя роль мстителя, обрушившись на её обидчиков со всей своей жестокостью и бесцеремонностью.
Без малейшего сожаления она ломала их психику, превращая их жизнь в кошмар. По ночам приходила к ним в кошмарных снах, терзая их подсознание. Заставляла ощущать своё присутствие даже в пустой комнате, наполняя их сердца животным ужасом. Они боялись собственной тени, каждого шороха, каждого вздоха. Амелия методично сводила их с ума, лишая сна и покоя. И Мари ничего не могла с этим поделать. Да и не хотела. Она наблюдала за этой расплатой со смесью ужаса и удовлетворения, чувствуя, как с каждой их слезой, с каждой бессонной ночью ей становится всё легче дышать.