Королевская Семья

Дома, во Флориде, адски жарко.
Отчасти мне это нравится – я люблю нежиться на солнце, вдыхать соленый воздух, любоваться яркими цветами. Первые несколько дней я так и делаю. Я отдыхаю после перелета, лежа на покрывале на заднем дворе и наблюдая, как по листьям пальм бегают крохотные ящерки. Я густо мажусь кремом от загара, и запах кокоса напоминает, что я дома, что всё случившееся в Шотландии ушло в прошлое.
Конечно, рамками прошлого оно не ограничивается – приготовления к свадьбе, которая состоится в декабре, идут полным ходом. А значит, мне придется вновь столкнуться с тем, что осталось в Шотландии. У нас с Рози всё в порядке – по крайней мере, хоть здесь проблем нет – но я опять встречусь с семейством Джина. С Юном.
С Намджуном.
И от этого больно по-прежнему. До моего отъезда мы не разговаривали, и, пусть даже у меня благодаря Шербету есть его мэйл, я не стал рисковать. Всё так запуталось, что, по-моему, лучше уж не усложнять. Я думал: может быть, когда я уеду, Джун восстановит свое положение во дворце, а к моменту свадьбы летние события уже утратят остроту.
Наверное, я выдаю желаемое за действительное.
Те сказал, что в блогах только об этом и писали. После возвращения я даже не осмеливался выходить из дома, потому что боялся обнаружить свое лицо на всех обложках.
Просто удивительно, как королевская семья обыграла инцидент на матче. Судя по тому, что рассказал мне Те, эта история хранит следы когтей Джису. Нигде нет ни слова о том, что Юн признался Розэ в любви. Джин ударил брата, потому что он якобы бросил тень на мою репутацию. Меня выставили этаким распутником, который внес разлад в ряды Мародеров, и, хотя Джун и Юн вообще-то не ссорились – ну, если серьезно – наверное, итоговый результат в любом случае был бы тем же самым.
Первые несколько дней после возвращения из Шотландии я в основном сижу на заднем дворе или в своей комнате и болтаю с Тешей (и – да, прошу его читать блоги). Мне слишком страшно выходить. Здесь, в Пердидо, папарацци никогда нас не беспокоили, но это было до того, как я попал в историю, и теперь каждый раз, лежа во дворе, я боюсь услышать щелканье фотоаппаратов. На всякий случай я даже загораю в одежде, а не в купальнике.
На четвертый день моего добровольного затворничества ко мне в комнату приходит отец – в пестрой рубашке и в шортах, переделанных из старых джинсов. Седые волосы растрепаны, темные очки сдвинуты на затылок, а на кончике носа едва держатся обычные.
Иными словами, отец как он есть.
– Ну? – говорит он, и я, нахмурившись, смотрю на него поверх ноутбука.
– Что?
– Хватит, – отвечает отец, обводя жестом мою комнату. – В воду.
Он хочет, чтобы я вышел из дома.
Я отползаю дальше, подтянув колени к груди.
– Нет. Никакой воды, я никуда не пойду.
Но когда у отца такое настроение, его невозможно переубедить.
– Ты не можешь вечно сидеть в комнате, Чими, – напоминает он. – Рано или поздно придется пойти в школу, ну или найти работу, просто чтоб всё было по-честному. Мы не в состоянии содержать дармоеда, сам понимаешь.
– Миссис Миллер предлагает мне вернуться в магазин, – негромко говорю я. – Но я не…
– Ты не хочешь видеть себя на обложках журналов, – заканчивает папа и подмигивает. – А может, не хочешь возвращаться в рабство, после того как отведал шикарной жизни?
Я вспыхиваю – полагаю, он на это и рассчитывал.
– Ничего подобного, – отвечаю я, и он пожимает плечами.
– Ну так докажи. Ступай в магазин прямо сейчас и лично скажи миссис Миллер, что на этой неделе ты уже готов встать за кассу. Слабо?
Поэтому через пятнадцать минут я вновь оказываюсь в царстве линолеума и дешевого хлеба – и морщусь, проходя мимо журнальных стоек. Те не работает сегодня, за кассой сидит Брэдли, с которым мы учимся в одной школе. Увидев меня, он машет рукой. Больше ничего, никаких странных взглядов. Приветственный жест – и только.
Я уже начинаю думать, что всё обошлось, но тут замечаю ближайшую обложку.

«БЕЗ УМА ОТ ЧИМИНА!»

Почему они так упорно тащат мое имя в заголовки?
В журнале моя фотография – до того как Джин и Юн успели сцепиться. Мы стоим с Джуном – а сбоку небольшая врезка, с изображением принцев.
У меня что-то обрывается в животе, колени подгибаются, внутренности словно превращаются в жидкость. Мне становится нехорошо. Я уже готов развернуться и выбежать из магазина.
Но отец не позволяет.
– Подожди минуточку, – говорит он и подходит к стойке.
– Отец, – зову я, стараясь не повышать голоса, но в нем явственно звучит отчаяние.
Он то ли не слышит меня, то ли игнорирует.
– Ну, – произносит он, листая журнал, – это всё правда?
Застигнутый врасплох и полный замешательства, я немо смотрю на него и качаю головой.
– Значит, они врут? Принц не был безумно влюблен в тебя, и ты не уходила от Юнги к его лучшему другу?
Я краснею – и радуюсь, что в магазине почти пусто.
– Нет, – шепотом отвечаю я. – Ты же знаешь.
– Знаю, – подтверждает отец. – Ну, по большей части. Честно говоря, сомневаюсь, что хочу знать всё. Далее. Твой папа знает правду. Рози тоже. И, наверное, Техен.
Я тереблю край футболки:
– Не понимаю, к чему ты клонишь, папа.
Он ставит журнал обратно на стойку, кладет обе руки мне на плечи и заглядывает в глаза.
– Есть хоть один человек, чье мнение для тебя важно, который думал бы, что это правда?
В магазине тихо, не считая музыки в динамиках, периодического поскрипывания тележек и писка сканера. И на вопрос отца очень нетрудно ответить.
– Нет, – говорю я. – Никого нет.
Он пожимает костлявыми плечами.
– Ну вот и всё.
Кивком указав на журналы, он добавляет:
– Твоя сестра теперь живет странной жизнью, и ты невольно в нее втягиваешься, просто потому что Рози – часть нашей семьи. Даже когда ты здесь, даже когда всё вокруг кажется нормальным. Но ты… – он слегка стискивает мои плечи, – ты можешь оставаться нормальным, Чимин Дэйзи Пак. Пока помнишь, что самое главное – это правда, и пока она известна тем, кто любит тебя.
И мне вдруг становится страшно, что я расплачусь прямо посреди магазина и после этого никогда уже не верну себе утраченную гордость.
– Спасибо, папа, – с трудом выговариваю я, и он быстро обнимает меня.
Я забираю свой зеленый фартук и даже не останавливаюсь, чтобы взглянуть на журналы, когда мы с отцом выходим из магазина.
Через две недели я сижу в том самом фартуке за кассой. Хотя на стойке лежат два журнала с моим лицом и именем на обложке, я уже утратил популярность. К счастью, Юна застукали, когда он тискался с какой-то моделью на вечеринке. В обычной ситуации никто не удивился бы, но эта конкретная модель была девушкой Диклана Шилда, и когда они с Юном, неделю спустя, встретились на показе мод, случился огромный скандал. За милю видны заголовки

«ПРИНЦ И РОК-ЗВЕЗДА ПОССОРИЛИСЬ ИЗ-ЗА МОДЕЛИ „СЕКРЕТОВ ВИКТОРИИ“!»

Несколько раз, глядя на свежие выпуски с фотографиями Юна, я гадал, не сделал ли он это ради меня. Может быть, и нет. Вероятно, он просто решил наконец стать самим собой – чертовски притягательной ходячей проблемой. Но все-таки мы с ним подружились.
Ну, типа того.
Наверное, глупо об этом думать, и Юн ведет себя вполне в рамках своего характера, но тем не менее время он выбрал удачно.
Сегодня у моей кассы изрядная очередь, и мне даже некогда разглядывать обложки, тем более что одна омега пришла с толстой пачкой скидочных купонов. Я уже помог загрузить ей пятьсот пачек влажных салфеток в тележку, когда вдруг раздается голос:
– А кукурузные хлопья сегодня по акции?
От этого голоса у меня волосы встают дыбом. Я поворачиваюсь и вижу Джуна.
Джуна.
В нашем магазине.
Он подстригся – волосы у него теперь не доходят до воротника. И он стоит с полными руками…
Я присматриваюсь к тому, что Джун набрал, и на моем лице расплывается улыбка, такая широкая, что щекам больно.
– Сейчас нет, – отвечаю я. – Только на арахисовое масло.
Джун сваливает продукты на ленту, смущенно пожав плечами. В этой куче – не только арахисовое масло. Кукурузные хлопья, соленые крекеры, две бутылки соуса барбекю…
– Американская еда, – самым серьезным тоном говорит он. – Чтоб не выделяться.
Я внимательно смотрю на него, гадая, что он тут делает – у меня есть версия, но я хочу услышать ответ от Джуна – и чуть не пропускаю последние слова.
– Не выделяться? – повторяю я, и Джун кивает, заправляя волосы за ухо.
– Чем больше я думал про следующий год, тем меньше меня привлекал… как там выразился один очаровательный американец? Ах да. Университет для богатеньких, где все носят полосатые галстуки и плюют на нищебродов.
Джун улыбается – чуть-чуть. Всего лишь приподнимается уголок губ.
– И тогда я решил сделать то, чего никогда не делали мои предки. Исследовать жизнь в колониях.
Я качаю головой, заметив краем глаза, что Ви перегнулся через свою кассу. Хорошо, что перед моей кассой нет никого, кроме Джуна.
Намджун. Здесь, во Флориде, в пиджаке, пусть даже на улице сто градусов жары. Волосы у него спутались от влажности. И он улыбается. Это настоящая улыбка настоящего, живого альфы, которому, похоже, я все-таки нравлюсь.
– Королевская семья… – начинаю я, но Джун качает головой.
– Всё нормально, – отвечает он. – Разберемся как-нибудь.
На его щеке появляется ямочка.
– Кажется, мне не нравится быть мальчиком на побегушках. Видимо, я не настоящий придворный.
– Ну или ты попал летом под дурное влияние, – намекаю я, и взгляд Нама скользит по моему лицу, так что сердце у меня радостно подпрыгивает.
– Возможно, – негромко соглашается он. – В любом случае, когда ты уехал, я всё время думал о тебе. Про то, что было летом. Про то, что я почти не притворялся… в отношении тебя. Поэтому… – Джун распрямляет плечи. – Америка. Хотя бы на время.
– Без гида ты не обойдешься, – говорю я. – Надо же показать тебе, что к чему. И проследить, чтобы ты не слишком увлекся.
Вздохнув, Джун облокачивается на ленту.
– Звучит самонадеянно, – произносит он и накрывает мою руку своей. – Даже нахально.
Я склоняюсь к нему:
– Знаешь, а я люблю нахалов.
Он тоже наклоняется – так близко, что на губах я ощущаю его теплое дыхание. Он отвечает:
– И я тоже.
И мы целуемся прямо над моей кассой, не прячась и не таясь. На глазах у всех.
Ну, «все» – это в данном случае Техен и старушка перед ее кассой, но тем не менее. Я придвигаюсь еще ближе и неуклюже тянусь через ленту, как вдруг…
– НИКАКИХ ПАРНЕЙ!
Крик звучит приглушенно, но все-таки достаточно громко, и сопровождается бешеным стуком.
Я отстраняюсь и смотрю на окно кабинета миссис Миллер. Она стоит там, одним кулаком упираясь в бедро, а другим барабаня по стеклу.
– НИКАКИХ ПАРНЕЙ! – кричит она вновь, и Намджун, наморщив лоб, смотрит на нее.
– Это у вас считается нормой? – спрашивает он.
– В целом нет, но конкретно здесь – да.
Он вновь поворачивается ко мне, и его зеленые глаза искрятся.
– Тогда, может быть, выйдем отсюда?
Я смотрю на миссис Миллер, которая, шурша фиолетовыми оборками платья, отходит от окна. Вероятно, она направляется в зал, чтобы нацепить на меня пояс целомудрия, а Джуна сжечь на костре.
Я улыбаюсь, вновь притягиваю его к себе, ухватив за ворот рубашки, и говорю:
– Сейчас.
И мы снова целуемся.
Пускай мы не во дворце, не в пастушеской хижине и не в лимузине, но ничего этого мне и не нужно.
И через год, когда на ключице уже не первый месяц будет красоваться ветвистое Намджун, я не откажусь от этих слов.