32
Я думал, трудно придумать что-то изысканнее и затейливее скачек. Или стрельбы по глиняным голубям, учитывая твидовые костюмы, «Лендроверы» и прочее. Или балов. Бал – это просто верх изысканности.
Но нет. Поло даст сто очков форы всему вышеперечисленному.
Матч проходит в окрестностях Эдинбурга, в один из тех волшебных солнечных дней, когда вечером, возможно, пойдет дождь, зато с утра всё просто шикарно. Полосатые шатры, столы, уставленные бокалами шампанского и всевозможными закусками, люди в самых ярких и нарядных костюмах…
Как я это ненавижу.
На мне один из костюмов, выбранных Джису, – для разнообразия, желтый, а не зеленый – с пышными рукавами и расклёшенными брюками. Никакой шляпы, только вуалетка, слава богу, без перьев. Просто маленький кусочек сетки.
Каблуки путаются в траве, и больше всего мне хочется найти место и сесть. Я смотрю на трибуны и вижу красивую женщину в огромной черной шляпе, которая шагает к одному из полосатых шатров. Она выглядит, как и все дамы здесь – прекрасно сложенная, но в то же время напоминающая чистокровную афганскую борзую.
Я вижу, как она машет кому-то, а затем медленно опрокидывается в сырую траву, по-прежнему приветственно подняв одну руку.
Омега рядом с ней даже не замедляет шага. Она идет дальше, а я качаю головой.
На трибуне, вместе с Рози, Джином, Юном и Лисой, стоит королева. Сегодня она во всем синем, каштановые волосы блестят на солнце. Пока она болтает с Джином, Лиса оглядывается на Дженни, которая болтает с Флисс и Поппи. Я вижу, как они с Лалисой встречаются глазами и улыбаются.
Потом Ладиса отворачивается и берет Юнги под руку. Принц слегка улыбается и косится на Рози, которая очень внимательно смотрит на королеву. Я понимаю, что она намеренно избегает взгляда Юнги.
Ну и бардак.
– У тебя вид какой-то большеватый. Особенно с учётом твоего роста.
Я поворачиваюсь и вижу рядом с собой Джуна, который стоит, сунув руки в карманы. На нем белая рубашка с закатанными рукавами и небрежно завязанный галстук. Внезапно злоба покидает меня.
– Как?
Я думал, что усвоил за последний месяц весь британский сленг, но, оказывается, еще есть вещи, которых я не знаю.
– Как у большевика, – поясняет Нам. – Как будто ты вот-вот устроишь революцию. У тебя на лице написано, – добавляет он с улыбкой. – Все вы такие, колонисты. Приезжаете и жаждете крови.
– Я бы не отказался отрубить голову-другую, – признаю я, и он смеется.
Зубы у него кажутся очень белыми на фоне смуглого лица. Я вспоминаю тот вечер в хижине, и мне становится жарко.
Возможно, Джун думает о том же, потому что вдруг перестает смеяться, и его глаза слегка темнеют.
Затем он отступает на шаг и распрямляет плечи. Нам уложил свои непослушные волосы с помощью геля, но они по-прежнему сияют, как старая монетка. Зеленые полоски на галстуке эффектно оттеняют глаза.
– Ты знаешь, кто сегодня играет? – спрашиваю я, отчаянно желая сменить опасную тему, и углы губ Джуна приподнимаются. Очевидно, он тоже не прочь отвлечься.
– Гилли, – говорит он, указав на поле. – Гуки и Хо тоже собирались играть, но Гуки вчера вечером свалился с лестницы и вывихнул лодыжку, и Хо решил составить брату компанию. Они там то ли очаровывают, то ли пугают омег графа Хаттона.
Джун кивком указывает на полосатый шатер. Разумеется, там сидит Гук, положив ногу на подушку, Дон рядом с ним, а сбоку – две светловолосых омеги, которые зажимают себе рты. Трудно сказать, смеются они или сдерживают рвоту.
– А где Шербет? – спрашиваю я, позволяя Джуну подвести себя к столу с закусками. Моя рука легонько покоится у него на локте. Даже символического прикосновения достаточно, чтобы нервы завибрировали. И я слышу несколько приглушенных щелчков: это трудятся фотографы.
– Шербет уехал до конца лета в Грецию с Галеном, – отвечает Джун. – Вот повезло-то.
– Повезло, что он в Греции или что ему сейчас не нужно толкаться здесь и смотреть на лошадей? – уточняю я.
Нам глядит на меня.
– Повезло, что он с любимым человеком, – отвечает он, и мое сердце как-то странно трепещет. Он, конечно, не имеет в виду, что любит меня – это было бы глупо, – но я убедился, что на балу он завидовал Галену и Шербету. Наверное, потому что ему самому нужно всегда оставаться свободным, на тот случай, если королеве вдруг понадобится, чтобы он притворился чьим-нибудь парнем.
– И Греция, да, – признается Джун. – Блин, я люблю Грецию. И потом, будь я в Греции, мне бы вчера не пришлось тащить Гука домой.
Я смеюсь и слегка наклоняю голову, чтобы заглянуть ему в лицо. И в этот момент кто-то кричит:
– Поцелуй его, детка!
Я поворачиваюсь и вижу папарацци с фотоаппаратом наготове. И всё во мне леденеет.
Мы притворялись влюбленными, улыбались, глядя друг на друга на балу, гуляли по улице, держась за руки… но целоваться?
Однако, к моему удивлению, Джун уже слегка наклоняет голову, его лицо делается ближе, а губы…
Я толкаю его в грудь, заставляя отступить, и вижу, как глаза Нама расширяются.
– Я не… не могу, – бормочу я. – Извини.
И отворачиваюсь.
И врезаюсь в официанта, который несет поднос, уставленный бокалами с шампанским.
Я слышу, как кто-то ахает – и еще больше народу хихикает, – когда несколько сотен долларов проливаются наземь. Еще примерно на пятьдесят баксов содержимого попадает на мой красивый желтый пиджак, и я пытаюсь избавиться от растущего мокрого пятна спереди, одновременно рассыпаясь в извинениях.
Наклонившись, я хочу помочь официанту подобрать бокалы, но тут фотоаппараты снова начинают щелкать, и я вспоминаю, что на мне костюм с пятном и Рози убьёт меня если я замарю его ещё больше
Зашибись.
Поэтому я торопливо отхожу от официанта с его бокалами и буквально бегу прочь, краем глаза мельком заметив Джуна.
Куда я направляюсь?
Понятия не имею. Просто подальше отсюда, от всех этих глаз и объективов. И совершенно точно подальше от Джуна. В дальнем конце поля стоит сарай, и, пусть даже любая моя попытка общения с лошадьми в Шотландии оборачивается сущим кошмаром, я все-таки иду туда, стараясь как можно быстрее удалиться от остальных.
Зайдя в сарай, я понимаю, что на самом деле это гараж. В нем стоят машины – красивые, блестящие, дорогие – и я прохожу между ними, касаясь прохладной поверхности «Роллс-Ройсов» и переводя дух.
Я, конечно, здорово психанул. Наверняка за мной скоро придут Джису или Рози, велят выйти и улыбнуться в камеру.
Но тень на пороге не принадлежит ни Джису, ни Рози.
Это Намджун.
Он… просто стоит там, опустив руки и слегка вздернув подбородок. Джун тяжело дышит, как будто он бежал, чтобы нагнать меня.
– Извини, – говорю я и с удивлением слышу, как дрожит мой собственный голос.
И я сам дрожу.
Нам приоткрывает дверь шире, и в луче света я вижу пылинки, танцующие в воздухе между нами.
– Я просто не смог…
Скрестив руки на груди и глядя на Джуна, который подходит ближе, я продолжаю:
– Я понимаю, что это часть игры, но поцелуй… поцелуй – это нечто особенное. Для тебя, может быть, и нет, но для меня – да, и я не хотел…
И прежде чем я успеваю сказать что-то еще, Джун приникает к моим губам.
Я невольно замолкаю, а он целует меня, обхватив ладонями мое лицо. Поначалу я так ошеломлен, что даже не отвечаю. Просто стою на месте, широко раскрыв глаза, по-прежнему со скрещенными на груди руками.
Но когда он наклоняет голову, углубляя поцелуй и касаясь теплыми, слегка мозолистыми пальцами моих щек, я закрываю глаза и сначала опускаю руки, а затем цепляюсь ими за рубашку у него на талии.
Ух ты, этот альфа, который казался мне целиком сделанным из твида, умеет целоваться.
Мы стоим в сарае, прижавшись друг к другу, и я поднимаюсь на цыпочки, чтобы быть еще ближе к нему. Я хочу всем телом прижаться к Наму и наконец-то, наконец-то отдаться чувству, которое пыталась подавлять со времен того вечера в хижине.
Когда мы отрываемся друг от друга, я опускаюсь на пятки и смотрю на Насджуна круглыми глазами.
– Ух, – говорю я негромко, и он улыбается.
Это улыбка, которую я видел в клубе Юна. Улыбка, которая впервые дала мне понять, что Намджун, возможно, привлекательней, чем кажется.
– Я тоже думаю, что поцелуй – это серьезно, – произносит он, так низко и хрипло, что меня от звуков его голоса точно мороз продирает по коже, и я вздрагиваю.
– И ты для меня – нечто особенное, – добавляет Джун, и я судорожно стискиваю пальцы.
Он – лучший друг Юна, такая же неотъемлемая часть этого мира, как скачки, тиары и тартан.
Но, если кому-то удается пробить брешь в его обороне, оказывается, что Намджун очень веселый и добрый. И милый. И целуется как профи.
– И что мы теперь будем делать? – спрашиваю я, и эти слова на удивление громко звучат в пустом сарае.
– Улыбочку! – произносит чей-то бодрый голос, и мы, повернувшись, видим на пороге Джису.
Рядом с ней стоит фотограф.