Точка кипения

Две недели. Четырнадцать дней, прожитых в странном, хрупком коконе, отгороженном от всего мира выломанной когда-то дверью и решимостью одного человека. Четырнадцать дней, которые изменили всё.

Солнечное утро застало Минхо на балконе. Он пил кофе, смотря, как первые серферы ловят волны. Но его взгляд был absent, обращён внутрь себя. За эти две недели его мир сузился до размеров этой квартиры, до звуков дыхания Джисона по ночам, до необходимости следить, чтобы он ел, пил, хотя бы немного говорил.

И где-то в этом сумасшедшем водовороте заботы, страха и бесконечной тревоги что-то перещёлкнуло. Он ловил себя на том, что ищет не просто признаки того, что Джисон жив и функционален. Он искал его улыбку. Редкую, робкую, но настоящую. Он запоминал, как тот морщит нос, когда пьёт слишком кислый сок. Как он непроизвольно покачивает ногой, когда читает. Как он во сне прижимается к его руке, словно ища защиты.

И сегодня утром, глядя на него спящего, на тёмные ресницы, лежащие на бледных щеках, на беззащитно приоткрытый рот, его накрыло. Не волной. Это было тихое, ясное, неотвратимое понимание, которое пришло и заняло всё пространство внутри, как вода заполняет каждую трещину в скале.

Он не просто заботился о нём. Он любил его.

Не как друга. Не как брата. А именно так — остро, болезненно, безоговорочно. Со всей страстью, на которую был способен.

От этой мысли у него перехватило дыхание. Не от страха, а от облегчения. Наконец-то всё встало на свои места. Хаос в душе улёгся, сложившись в чёткую, безумную и прекрасную картину.

Он вошёл в комнату. Джисон уже проснулся, сидел на кровати, смотря в окно. Он выглядел спокойнее. Более собранным. Тень в его глазах стала меньше.

— Доброе, — тихо сказал Минхо, останавливаясь в дверном проёме.

Джисон обернулся, и на его лице появилось то самое, редкое, но настоящее подобие улыбки. —Доброе.

— Кофе? —Давай.

Они вышли на балкон. Молча пили кофе. Воздух был свежим, пахло морем и кофе. Тишина между ними была уже не напряжённой, а мирной, почти comfortable.

— Минхо? — Джисон поставил свою кружку. —А?

— Спасибо. За всё. Я… я не знаю, что бы без тебя делал.

Минхо посмотрел на него. На его искренние, тёмные глаза, в которых всё ещё читалась боль, но уже появилась надежда. Он видел его. Настоящего. И любил его.

— Джисон, — его собственный голос прозвучал немного хрипло. — Я должен тебе кое-что сказать.

Тень тревоги скользнула по лицу Джисона. —Что такое? Со мной всё в порядке, я…

— Со мной, — перебил его Минхо. Он сделал шаг вперёд, взял его руки в свои. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. — Я… я тут всё обдумал. Очень много обдумал.

Он замолчал, ища слова, глядя на их соединённые руки. —Я так испугался тогда. Испугался так, как никогда в жизни. И не только потому, что мой друг решил… уйти. А потому что это был ты. Потому что мир без тебя стал бы серым и бессмысленным. Потому что твоя улыбка, твой взгляд, даже твоё хреновое настроение по утрам — это стало частью меня. Важнейшей частью.

Он поднял на него глаза. В его зелёных глазах не было ни тени сомнения. —Я люблю тебя. Не как раньше. По-другому. По-взрослому. Со всеми потрохами. Я в тебя влюблён, дурак ты эдакий.

Джисон замер. Его глаза стали огромными, в них читалось недоверие, шок, зарождающаяся, безумная надежда. —Ты… ты не должен… из жалости… — прошептал он.

— Заткнись, — мягко сказал Минхо. — Никакой жалости. Только я. И только ты. И это страшно. И сложно. И, наверное, мы оба ещё накосячим. Но я хочу попробовать. Если ты… если ты ещё хочешь.

Джисон смотрел на него, и по его лицу текли слёзы. Но на этот раз это были не слёзы отчаяния. Он медленно, будбо боясь спугнуть момент, поднял руку и прикоснулся к его щеке. —Всю жизнь хотел, — выдохнул он. — Всю жизнь.

Их губы встретились не в порыве ярости или отчаяния, а медленно, бережно, с невероятной, щемящей нежностью. Это был поцелуй не страсти, а обета. Признания. Возвращения домой.

Когда они оторвались, чтобы перевести дыхание, снизу донёсся приглушённый свист.

Они оба вздрогнули и выглянули с балкона.

Внизу, на тротуаре, стояли Хёнджин и Сынмин. Хёнджин ухмылялся во весь рот, снимая их на телефон. Сынмин, с нарочито серьёзным лицом, сложил руки рупором и прокричал: —Наконец-то! А то мы уже спорили, кто из вас упрямее! Хёнджин проиграл сто тысяч!

Джисон покраснел и отшатнулся от перил, но Минхо только рассмеялся и помахал им рукой, не выпуская его руку из своей. —Идите лесом, подглядыватели! Нечего тут пялиться!

— Мы не пялимся! — парировал Хёнджин. — Мы официальные шипперы! Феликс уже фанфик пишет, я ответственный за фотоконтент! Поздравляю, кстати!

Они стояли внизу, сияя как два идиота, и это было настолько нелепо и прекрасно, что Джисон не смог сдержать смеха. Настоящего, лёгкого, идущего из глубины души.

Вечером того же дня к ним пожаловали «с проверкой». Хёнджин, Сынмин и, к удивлению, Банчан. Тот вошёл последним, его мускулистая фигура заполнила дверной проём. Его проницательный взгляд скользнул по ним обоим, по их сплетённым пальцам, по новому, ещё хрупкому спокойствию на их лицах.

Хёнджин тем временем уже вовсю разглагольствовал: —Я так и знал! Я всегда говорил, между вами есть напряжение! Помнишь, на том пикнике год назад, ты тогда смотрел на него, как…

— Заткнись, Хёнджин, — весело оборвал его Минхо, но беззлобно.

Сынмин, сидя на полу, ухмыльнулся. —Ну что, Минхо, теперь ты официально нашёл себе парня, который не уплывёт от тебя на доске? Хотя, — он сделал паузу, глядя на их руки, — смотря как сильно постараться.

В комнате повисла минутная тишина. Чёрный юмор Сынмина, обычно безобидный, в этой ситуации прозвучал как удар хлыста.

Джисон побледнел и опустил глаза. Минхо напрягся, его пальцы сжали руку Джисона.

— Сынмин, — тихо, но с ледяной steel в голосе сказал Банчан. Он не повышал тон, но его слова прозвучали как приговор. — Выйди. Сейчас же.

Сынмин сразу же сник, осознав свою ошибку. —Банчан, я не… —Выйди, — повторил Банчан, не отводя от него тяжёлого взгляда.

Сынмин, краснея и бормоча извинения, ретировался. Хёнджин неуверенно посмотрел на них и пошёл за ним.

Банчан закрыл дверь и повернулся к ним. Его лицо было непроницаемым. Он посмотрел на Минхо, потом на Джисона. —Объясните, — сказал он просто. Одно слово, полное невысказанных вопросов и недоумения.

Минхо вздохнул. —Всё просто, банч. Мы вместе.

— «Вместе», — повторил Банчан, как будто пробуя это слово на вкус. Он медленно покачал головой. — После всего, что произошло? После… того дня? Это правильно? Это не опасно?

Он смотрел прямо на Джисона, и в его глазах не было осуждения. Была забота. Глубокая, отеческая забота, которая заставляла его сомневаться и бояться.

Джисон поднял на него глаза. Его голос был тихим, но твёрдым. —Это спасает, Банчан. Он спасает меня. Каждый день.

Минхо обнял его за плечи, притянул к себе. —Я знаю, что делаю. Я не играю. Это навсегда.

Банчан смотрел на них: на Минхо, такого серьёзного и взрослого, каким он никогда его не видел, и на Джисона, всё ещё бледного, но с новым огоньком решимости в глазах. Он вздохнул, и его строгое лицо наконец смягчилось. —Ладно, — выдохнул он. — Ладно. Но если вам понадобится помощь… если хоть что-то пойдёт не так… вы сразу ко мне. Поняли?

Они кивнули.

— Хорошо, — Банчан повернулся к выходу. У двери он остановился. — И… поздравляю.

Он ушёл, оставив их одних в наполняющейся вечерними тенями комнате.

Минхо повернулся к Джисону, прижал лоб к его лбу. —Прости за Сынмина. Он дурак, но не со зла.

— Я знаю, — прошептал Джисон. — Всё нормально.

— Ты правда так считаешь? Что я тебя спасаю? —Каждый день, — повторил Джисон, глядя ему прямо в глаза. — А я тебя?

Минхо улыбнулся своей самой солнечной, самой открытой улыбкой, которую Джисон не видел целую вечность. —Ты меня нашёл. Это больше, чем спасение.

Их губы снова встретились, и в этот раз в поцелуе была не только нежность, но и обещание. Обещание будущего. Сложного, страшного, но их общего.