Часть 16.
Проходя мимо рядов, Карамацу словно выискивал зацепки, подсказки о том, что это все же за место. Чем оно было ранее, кто здесь жил. Или даже живет.
Карамацу видал много различных декораций. Одни были сделаны качественней, другие, наоборот, очень дешёвые и почти разваливались от дуновения ветра. Другие это вовсе целое помещение из трех стен, оформленные под определенную сцену в фильме, а бывал и в целом арендованном доме или квартире для записи сцены с его участием. Но это здание, не было декорацией. Оно не выглядело как декорация для какого-то фильма, которую он привык видеть изо дня в день. Это правда чей-то дом, и в нем кто-то жил, или даже живет, все не унимаясь, предполагал он, осматривая комнату с другого ракурса. Так, гляди и увидишь что спрятано от обычных глаз, а так, может, что-то и проясниться.
Медленно, проходя мимо длинных столов, Ичимацу проводил рукой по пыльной поверхности столов, оставляя чистый, длинный шлейф, кончиками пальцев. Медленно водя фонарь из стороны в сторону, он случайно обнаружил аккуратно сложенную одежду на одном из стульев. Внизу, виднелся краешек вылезающих гольфов, затем показывалась сложенная темно-серого цвета юбка и такого же цвета жилетка с той же вышитой эмблемой на груди, какую они видели на подносах и в бывшем, белая, накрахмаленная рубашка. Под стулом стояла начищенная до блеска и без заломов сменная обувь.
Снова эта птица. Он уже видел ее на улице, на одной из колонн, на подносах, теперь фирменная одежда с той же птицей. Все больше и больше походило на приют, интернат или спецшколу. Где у каждого почитающего и достаточно влиятельного учреждения, должна быть своя выделяющаяся маркировка в виде не сложного символа. Например, в приюте «Улыбки», откуда он и сбежал, эмблемой был, внезапно, радуга. До сей поры известно по какой причине была именно радуга, а не улыбка. Да, и, по правде говоря, Ичимацу сам не испытывал какого-то интереса, чтобы узнать детальнее.
Родители обманули его.
Нет здесь никого.
Никто его не ждет.
Внутри Ичимацу все забурлило: к горлу медленно пробирался режущий ком, не позволяя собой вырваться ни единому слову кроме непонятных кряхтящих звуков. Впервые за долгие месяца, Ичимацу так сильно разозлился, чудом сдерживая себя от разнесения всего здесь в щепки.
В первый раз, это было еще в самом приюте. Месяца три - четыре назад. Кошку Мицу - любимицу всего приюта, перед воротами переехала машина. Ичимацу тогда бешено бросился в след уносящийся автомобилем. Благо, его успели поймать и не натворить глупостей.
Он корил себя за свое безрассудство. Как он мог позволить себя обмануть? Почему он повел себя так беспечно и слепо поверился какому-то клочку бумаги?
Одурманенный слепой надеждой, он не мог здраво смотреть на произошедшую с ним ситуацию. Сейчас, им двигала лишь ненависть и отчаяние, попросту не позволяющее здраво мыслить.
Теперь, он не мог здраво смотреть на все его окружение, на это здание, на этих детей, которые также как и он, теперь застряли здесь. Если, они все же реальны, а не плод его больного, поехавшего воображения на почве одиночества.
Ичимацу в не себя от злости, подорвавшись с места, уверенными широкими шагами пошел в сторону выхода.
Ему все надоело: а главное, все потеряло смысл. Смысл ему здесь задерживаться и что-то дальше выискивать, когда все рухнуло в один миг, ради чего проделал столь долгий и тернистый путь?
Карамацу окликнул его с другого конца комнаты:
-Эй, ты куда? Ичимацу, постой! – крикнул Карамацу ему в след в попытках затормозить.
При этом он не сдвинулся с места, словно боясь приближаться к нему.
Подойдя к двери, тот остановился, злостно сверкнув глазами, в сторону Кары:
-Я ухожу, - огрызнулся тот, - я не намерен больше тут оставаться.
-О чем ты? Мы же в поисках библиотеки!
-Какой к черту библиотеки! – резким движением, мальчик в фиолетовом повернулся лицом в сторону Карамацу, разводя руки в стороны. – я уже говорил, зачем я приехал сюда! Оглянись, идиот, это даже не съёмочная площадка или за чем ты вообще сюда приехал! Это не дом моих родителей и их тут вовсе нет! – от мыслей, переполняющие голову, что придётся далее действовать одному, лицо Карамацу побледнело, даже, приобрело серовато - болезненный оттенок. Ичимацу, переполненный пульсирующим, жгучим гневом, не мог прекратить прорвавший его поток возражений – Это все брехня, ваши доктора или съемочные площадки! Нет здесь ничего из этого! Это тупой, заброшенный хлам, который пора снести!
Ичимацу никак не унимался. То ли не мог, то ли не хотел, ибо накипело, не известно.
-Дальше иди сам, ищи свою чертову библиотеку, а я пошел от сюда.
-То есть, ты просто оставляешь меня здесь? – возразил Карамацу, делая неуверенный шаг вперед. – То есть, пару минут назад ты говорил, что разделяться не лучший вариант, а сейчас ты просто берешь, и уходишь?
-Я смогу и без твоей компании мусора, если можно так сказать, дойти до первого этажа к главным дверям.
Ичимацу последний раз окинув недовольным взором потрясенного до беспамятства мальчишку, и скрылся за углом зала. Парализованный на месте Карамацу, не отрываясь смотрел в сторону двери, никак не мог собрать сумбурные мысли, переполнявшие его голову после случившегося.
Идя уверенными шагами вперед, светя слабым фонариком в ноги, Ичимацу притормозил, как только снова поравнялся с открытой дверью, ведущую в кухню. Там было еще одно место, которое мальчишки оставили напоследок.
Ичимацу почувствовал себя немного иначе, не так, как это было пару минут назад и когда они были на кухне. Нет. Что-то несвойственное ему, он впервые для себя испытал, находясь в кромешной, окутывающей его с ног до головы тьме. Мальчишка никак не мог определить, что именно он сейчас чувствует, не знал, как описать это чувство. Но что-то точно изменилось.
Второй раз в жизни, поддавшись искушению, доверяя своему чутью, мальчишка в фиолетовом преодолев ничем не примечательную, но отталкивающую и мрачную кухню, остановился напротив закрытой двери.
Разве, она была закрыта? Я точно помню, как мы оставляли ее открытой. Невольно подумал Ичимацу, схватившись за ручку двери.
Раскрыв ее, лицо Ичи застыло в изумлении вперемешку с легким испугом: глаза распахнулись, а рот слегка приоткрылся, казалось, он даже этого не заметил.
Ожидая увидеть перед собой длинный, пустой, идентичный, уходящий в мглу коридор, как перед ним открылась небольшая комната, напоминающая кабинет. В центре комнаты стоял обшарпанный офисный стол, на котором были разбросаны различные папки, перевязанные толстой рассохшийся со временем нитью завязанную на бант, разбросанный вырезки из газет, статьи, бумажные конверты и раскрытые письма беспорядочно валялись на полу. Комната отдавала ощущением какой-то паники, словно перед чем-то ужасным, как можно быстрее подбиралось все самое важное, и второпях покидая эту комнату.
Пройдя чуть дальше, освещая фонарем стены, стол, он внимательно вглядывался в интерьер внезапно появившейся комнаты вместо некого коридора, который тот ожидал увидеть.
У противоположной стены, стоял заваленный всяческими коробками, кожаный диван, в некоторых местах разорванный чем-то острым, до торчащих проржавевших пружин и высыпающегося желтоватого поролона.
Ичимацу подошел к маленькой рамке, висящей на стене рядом с дверью. Приглядевшись, он смог разглядеть вставленную в рамку небольшую фотографию – на ней был изображен дом, а на фоне дома стояло шестеро почти идентичных друг другу детей. Фотография была черно-белой, было тяжело сказать наверняка, но Ичимацу мог поклясться, что их глаза горели слабым огнем. Как у кошек по ночам.
Дети были одеты в одежду, похожую на ту, какую он нашел в столовой.
Ичимацу продолжал всматриваться в фотографию, висевшую на стене, и по его коже пробежало множества неприятных мурашек.
В комнате было еще несколько различных картин, но какой-то ценности они не представляли. Остальные картины, были лишь скучные и, по правде, не живописные пейзажи местных красот.
Тумбы и архивные шкафы буквально загромождали комнату, из-за них казалось, что комната ужасно узкая и маленькая.
В первой стопке, преимущественно состоящая из сплошных папок, повязанные ниткой, лежал листок, написанный от руки отчет о зарплате персонала этого дома. Значит, здесь есть, по крайней мере , была, прислуга. Этот дом ранее был одним из приютов? Иначе, Ичимацу не мог по-другому объяснить столь огромную кухню, столовый зал и найденную им форму.
Рядом со стопкой, лежал скрученный в трубочку пожелтевший листок, оказался чеком, выписанный в конце 1940 года. За столько лет, краска буквально отслаивалась с бумаги, и что было дальше напечатано – не разобрать.
Много бумаг были практически бесполезны: выписки из газет о скидках в ближайшем магазине, новостные статьи о прошедших мощных тихоокеанских тайфунах и прочем другим. Продолжая копаться дальше, Ичимацу выяснил что ранее это место было ничем иным, как сиротским приютом. Ичимацу взглянул в сторону фотографии, изображенных детей на фоне дома. Они ранее тут жили? Еще одни такие же рабы, живущие ожиданием свободы как и он сам.
Томно воздохнув, он залез в ящик стола, там он обнаружил нечто стоящее его личного времени – личные дела сирот, жившее ранее в этом доме.
Интересно, почему их не забрали? Может, о них попросту забыли? Или их не нашли? К главным страницам, на проржавевшую скрепку была приложена фотография детей. Внизу, на выцветшей гравийной бумаге, напротив строки «подпись», стояла фамилия – Мацуно. Скорее, директор или заведующий всем этим местом.
Пролистывая личные дела детей, ничего особенного Ичимацу не заметил. Кому-то повезло больше, кому-то – меньше. Кто-то смог вырасти или обрести семью, а кто-то умирал в стенах дома от неизлечимой на то время болезни. От осознания, что в стенах дома умирали маленькие дети, Ичимацу поежился, словно на него дул холодный ветер.
При следующем обыске комнаты, Ичимацу заметил спрятанные от остальных личные дела еще одних детей. Вытащив одну папку за другой, он насчитал таким образом шесть припрятанных папок. На первых листах, был приклеен красный, фетровый флажок, очень смутивший мальчишку. При том, что на остальных им просмотренных, ничего подобного он не видел.
Раскрыв первую папку в стопке, он резко оглянулся в сторону двери: оттуда послышались шаги и приглушенный голос, схожей с шёпотом. Ичимацу оторвался от папки, пытаясь вспушится в тишину. Просидев так примерно минуту, он вернулся к папке.
Его глаза остановились на фотографии: руки отказывались держать папку, выронив ее с глухим звуком, подняв ввысь толстый слой веками собиравшийся пыли.
Лицо.
Это, это лицо. Что вообще происходит? Это...Какая-то шутка?
С черно-белой, в некоторых местах порванной фотографии, на него смотрел мальчик, с неким самодовольным видом и ехидной улыбкой.
Он смотрел на самого себя.