Глава 24
Освальд смотрит на пугающий тишиной лес и тяжело вздыхает. У его ног лежат десятки трупов королевских воинов, что пришли сюда за Ферокс. У растерзанных тел не достаёт конечностей, а внутренности вывалены наружу. Повсюду кровь.
Сиал осталась там, в городе, а он поспешил сюда, помочь остальным.
Он хотел сделать всё так, чтобы не оставить места для ошибки. Не рискнул нападать на Ферокс в открытую. Подал специальный сигнал Барнарду, чтобы он прибыл сюда тоже.
Но Барнард потащил за собой стражу. Зачем? Они подняли такой переполох, что устроили настоящий пир для чудовищ. Демон внутри ликует и хохочет, смотря на очередной провал короля, выкручивается в разные стороны. Ощущать его присутствие просто отвратительно.
Освальд подходит к домику провидицы, которую ему удалось убить. Конечно, она пряталась здесь... как же могло быть иначе.
Когда он встретил Ферокс посреди леса, едва ли не сражённую Воем, внутри поднялся вихрь паники. Как же так, он её не спасёт? Позволит вот так просто исчезнуть? Он не мог подобного допустить, ведь это означало бы оставить попытки спастись от демона. Поэтому он вынужден был прогнать Воя.
А потом он увидел... Её пустые глаза горели углями скрытого давно забытого огня жизни. Ничего хорошего в этом не было: ни капли света или надежды. Это был взгляд человека, который потерял всё и одновременно с этим такового жаждал. Освальд смотрел в глаза многих убийц и злодеев. У них всех одинаковая искра, отражающая черту, которую нельзя переходить. Когда человек начинает смеяться над собственным горем, пути назад уже нет.
К тому же, её история о Дьяволе окончательно убедила Освальда в том, что ей нельзя оставаться на свободе. Она уверена в своих силах, но кому, как не Освальду, знать, на что способны демоны? Единственный оставшийся способ спасти её: стереть её личность и позволить начать всё заново...
И всё же вот он, Барнард, стоит, прислонившись плечом к частично обгоревшему дому. Освальд был уверен, что справится со всем, но...
Он смотрит и смотрит. Не может дышать. Его словно бы парализовало... Он увидел ожоги на теле Барнарда.
Резкая тошнота подступает к горлу. В воздухе вновь появляется призрачный запах обгорелой кожи: он въелся в разум уже давным-давно. В ушах треск пламени — и голова кружится. Тёмные пятна заполняют всё пространство вместе с призрачными вспышками огня, которого тут нигде нет.
Шум в ушах всё больше нарастает, пока не становится невыносимым. Колени Освальда подкашиваются и ударяются о землю через мгновение. Кто-то кричит прямо у него в голове: так громко, что выбивает весь здравый смысл. Освальд вынужден схватиться за пряди своих волос и потянуть, чтобы хоть немного прийти в себя, выдернуть себя из цепких когтей призрачного ужаса.
Хриплое дыхание ощущается где-то в другом мире. Он изо всех сил заставляет себя делать вдохи и выдохи, несмотря на то, что его кто-то усердно душит. Освальд считает. Один. Два. Три... Огонь, крик, треск. Один, два... Три... Четыре... Пять... Жар пламени прямо в лицо. Гора из обугленных трупов. Один, два, три, четыре... Пять. Шесть, семь... Девочка спрашивает, где же её родители...
Огромных усилий стоит отцепить пальцы от волос и потянуться вниз, к земле. Холодной. Не пылающей и не рассыпающейся пеплом. Может, ему удастся досчитать хотя бы до десяти.
— Что бы ты ни думал, ты всё ещё тот самый испуганный мальчик, на плечи которого упала ответственность за свержение сильнейшего зла. Ты не сможешь с ней сразиться, даже не пытайся. Увидишь её в следующий раз — беги, — говорит Барнард. Кое-как он, хромая, подошёл ближе. И теперь его рука ложится Освальду на плечо. — Твоя душа к этому ещё не готова.
Крупная дрожь отвращения пробегает по телу Освальда, прогоняя прочь ледяные объятия травм прошлого.
— Не прикасайся ко мне, — с презрением шипит Освальд, отталкивая от себя Барнарда.
— Я знаю, что ты обо мне думаешь. Что мои руки в крови миллионов людей. Но однажды ты поймёшь, Освальд, что герои это не те люди, о которых тебе рассказывали сказки. Если ты действительно хочешь что-то изменить и кого-то спасти, тебе придётся отдать взамен себя самого, — тихо говорит Барнард.
— Я тобой никогда не стану, — сквозь зубы говорит Освальд. Кое-как поднимается, но смотрит только в пол, чтобы снова не наткнуться взглядом на ожоги.
— Вполне возможно, — без колебаний отвечает Барнард. — Я надеюсь, что ты будешь ошибаться хоть чуточку меньше меня.
Сжатые зубы окончательно возвращают Освальда в реальный мир. Он прерывисто выдыхает:
— Где она?
— А ты как думаешь?
Всё внутри перекручивается узлами. Даже демон затыкается.
— Ты... убил её? — спрашивает Освальд. Во рту пересохло даже от подобной мысли. Страх снова дышит ему в шею.
— Конечно, нет, — раздражённо отвечает Барнард. — Она сбежала.
— Она бы ни за что не сбежала. Её кто-то спас, — сразу же делает вывод Освальд. Даже умирая, Ферокс бы стояла на ногах и не молила бы о пощаде.
— И кто же?
Освальд сжимает губы. Пару минут назад он бы хотел, чтобы его разум перестал работать и замечать детали. Сейчас страх кричит ему поскорее спасти Ферокс из этого кошмара и уничтожить угрозу для самого себя.
— Она, скорее всего, сейчас с мятежниками. Я слышал, что они прячутся в лесу. А она тащила телегу продовольствия. Кому, как не им? Но не стоит забывать и о других вариантах: о Калеорде Афасморе и Грешнике. Больше никто бы её не стал спасать.
Разве что сам Дьявол... Но об этом Освальд почему-то не говорит.
— Мне нужно восстановить силы и исцелить... увечья. А когда я это сделаю, она уже исчезнет оттуда. Снова придётся играть с ней и искать по всему Дасквуду.
— Значит, все те люди умерли напрасно, — подытоживает Освальд. Тошнота вновь возвращается.
— Я проверил своё проклятие в действии. Я смог выжечь её эфир. Если ты поделишься со мной своим... я могу попытаться её схватить. Сейчас она слишком ослабла, — предлагает Барнард.
У Освальда внутри всё холодеет. Это предложение звучит как опасный тревожный звоночек. Ведь если дать разрешение хотя бы один раз, он сможет в любой момент вытягивать эфир из Освальда. Не исключено, что этот сумасшедший запрёт его в каком-нибудь подвале и будет использовать в качестве мешка с эфиром. Тогда уж точно Освальд никого спасти не сможет.
— Нет, — решительно отказывает Освальд. — Мы и так сможем найти её. Нужно немного времени, и она покажется. Обязательно.
Барнард вздыхает:
— Да. Нам остаётся только ждать. Её амбиции обязательно погубят её со временем. Если только... кто-то её не спасёт. И Калеорд, и Грешник — опасные фигуры. Помощь любого из них может оказаться для нас фатальной. Но у нас ещё есть... один козырь. Иди к королю, Освальд. Я попытаюсь всё исправить.
Освальд настораживается:
— Какой ещё козырь?
— Тебе этого знать не стоит.
Освальд сжимает зубы, но сил спорить с ним уже нет. Пусть катится к чёрту...
Он разворачивается и уходит обратно к городу. Может, хоть когда-нибудь этот проклятый день уже закончится. (Будто бы завтра будет лучше).
По крайней мере, они с Сиал нашли нужные записи его родителей. Последними их записями было то, что отец чем-то сильно заболел. А лекарство, поговаривали, можно было найти в Подземном городе. Поэтому именно туда они и отправились... Дальше всё обрывается.
Есть много слов о том, что они пожалели о своём решении вернуть Канара на трон. Много сожалений по поводу заточения Освальда. Но это всё уходит на второй план, когда необходимо разгадать загадку. Демон беснуется от нетерпения.
Они с Сиал договорились спуститься туда сегодня. Она всё утверждает, что его родители умерли от арки, что не пропускает не прогнившие души. Демон внутри залился хохотом от подобных предположений, даже когда Освальд кивнул.
Вернувшись в город, Освальд находит Сиал в условленном месте. Накатившаяся усталость умоляет его поскорее вернуться в поместье. Видимо, так и стоит поступить...
— Ну что, готов? — интересуется Сиал.
— Пойдём туда завтра. Я слишком устал для новых потрясений, — признаёт Освальд. Поднимает голову к небу, наблюдая за серым небом. Пролетает стая птиц. Вокруг — тишина и спокойствие, а изнутри его, как обычно, разрывает на куски. Вот он моргает, а небо всё в дыму. Моргает ещё раз, а дыма уже нет.
Сиал пожимает плечами:
— Не поспоришь с тем, что твои родители уже в гробу. И им некуда спешить. Но мы с тобой — живые. И чем меньше ты знаешь, тем больше ошибок совершаешь.
Освальд нервно сглатывает. Её слова — точно лезвие по коже. Он не хочет их слышать, но и отрицать не может.
— А если мы тоже умрём от арки? — спрашивает Освальд скорее себя, чем её.
«Разве ты был бы против?», — слышится противный голос демона прямо в ухе. Освальд вздрагивает от этой мысли. Нет, конечно, он был бы против... Всё-таки много кто положил свои жизни взамен на то, чтобы его спасти...
Демона это не переубеждает.
— Может, умрём, — равнодушно соглашается Сиал. — А, может, и нет. Жил бы ты дальше, зная, что твоя душа давно сгнила? Раз уж ты начал этот путь поиска ответов, уже не сможешь отвязаться от него. Иначе умрёшь от мучений совести: правду ведь не выяснил.
Новый вопрос — и новый холод. Освальд сжимает губы, тонет в сомнениях. В голове всплывает воспоминание, вынуждая на миг исчезнуть из собственного тела.
Освальду тогда было одиннадцать лет. После частных занятий родители заглянули к нему в комнату проверить успехи.
— Какую тему вы проходили? — настойчиво интересуется его отец. Мать пролистывает тетрадь.
— Учитель рассказывал мне о Подземном городе. Там так жутко! Какие же люди, там, наверное, несчастные... — отвечает им Освальд.
Родители переглядываются. Их взгляды сталкиваются в немом разговоре. Освальд растерянно моргает.
— Мы уже говорили тебе: людей с гнилой душой жалеть не стоит. Такие недостойны жизни. Любой, кто проходит через эти врата, не заслуживает ничего. Их нужно уничтожать, — говорит ему отец настойчиво. — И я уже говорил тебе это.
— Может, это научит тебя запоминать столь элементарные вещи. Освальд, ты же помнишь, кем должен стать? Ты должен спасти их, спасти их всех, — говорит мать. Её глаза как всегда холодны.
Мать хватает его за руку — больно. Освальд морщится. Она тащит его по коридору... Его выталкивают в сад, на холод и снег. Без верхней одежды. Зубы сразу же начинают стучать друг о друга.
— Подумай хорошенько! — настойчиво кричит вслед ему отец. Дверь закрывается перед его носом.
Освальд обхватывает себя руками. Смотрит на дверь. Какой же он глупый! Как только мог о подобном подумать! Ему так, так жаль... Слёзы застилают глаза.
Он поднимается кое-как, путаясь в ногах, и подходит к стенам дома. Лоб ударяется о поверхность. Дрожь и тупая боль заставляет его немного прийти в себя. Как он мог так ошибиться... Дурак! Как же он глуп... Он обязан спасти всех, когда вырастет. Никто другой не сможет. А он позволяет себе так ошибаться. Где же его ответственность?
Голова снова ударяется о стену. Когда гудит эта боль, ему становится легче... Так он сможет хотя бы жить с этим. Он обязательно должен себя наказать...
Сиал выдёргивает его из воспоминаний:
— Ты слышал хотя бы один раз, чтобы кто-то умирал в арке? Я уверена, что это всего лишь фарс. И, на самом деле, арка самая обычная. Просто люди боятся оказаться гнилыми.
— Тогда зачем ты сказала, что они умерли из-за неё?
Лёгкая улыбка касается её губ:
— А если бы я сказала что-то иное, ты бы мне поверил?
Освальд опускает взгляд. Он так устал ходить здесь, в кромешной темноте, не видя ни капли света. Если он никогда не станет рисковать, то изменить ничего не сможет. Хочет ли он страдать дальше?
— Можешь и не идти. Правду ты и так знаешь, — говорит Сиал. От той девушки, которой она казалась, мало что остаётся. Её безжалостность и давящая уверенность вынуждают его засомневаться в том, что он вообще хоть каплю понимает, кого спас.
Впрочем, пожалеет он или нет, правды это изменить не сможет.
— И что ты предлагаешь мне делать с этим знанием? Убить короля?
— Я не знаю, что ты чувствуешь к своим родителям. Но если ты хочешь отомстить, то я могу помочь тебе. Как раз отплачу за то, что спас меня от забвения. Если бы не ты, я бы уже потеряла саму себя навсегда, — говорит девушка. — К тому же, нет в королевстве человека, который бы этого не желал.
В этом она права. Сам Канар наверняка мечтает только лишь об одном: о покое от всех ожиданий, которые свалились на его голову.
— Ладно. Пойдём в Подземный город, — всё-таки соглашается Освальд, немного помедлив. Ему хочется поотрицать очевидные вещи ещё немножко.
Сиал хмыкает на это, но молча разворачивается в сторону арки. Город кажется абсолютно пустым в такую рань. Будто бы все вымерли... Вот таким будет всё, если Освальд допустит ошибку. Эта мысль повергает его в лёгкий тремор. Он должен справиться. Быть сильным. Таким, каким его растили родители. Но почему-то решения оказалось очень сложно принимать, а все черты только лишь размываются всё больше. Уверенность ниоткуда не взялась по волшебству... а на многие вопросы так и нет ответов.
Лучше бы он был слеп, как его родители.
Путь в Подземный город не занимает много времени. Вот они останавливаются у углубления: широкий тоннель ведёт в очень тёмное место. Похоже на какой-то кошмар. Или открытую пасть диковинного чудища.
Освальд, глубоко вздохнув, идёт вниз. Ноги немного скользят. Не самый безопасный в мире спуск...
По мере того, как всё вокруг темнеет, по спине пробегает дрожь. Чудовищные пасти клацают в его воображении ото всех сторон. Каждый шаг выглядит так, будто последний. Внизу слышится чей-то пронзительный вой.
Вот за спиной уже не так уж и много света. Зато виднеется какой-то тусклый-тусклый тёплый огонёк внизу. Освальд ускоряет шаг.
Картина, что открывается перед ним, ужасает ещё больше темноты. Уродливые кривые домики, погрязшие в грязи. Жуткие тусклые фонарики, толком не дающие освещения. Люди, задавленные грузом своих тяжёлых судеб в потрёпанных одеждах. Дети играют с ржавым ножом рядом с парой-тройкой выпивших мужчин, которые влезли в драку.
Освальд стоит, едва ли не открыв рот. Чья-то ладонь ложится ему на плечо. Сиал уже рядом.
— И где арка? — спрашивает Освальд немного растеряно.
— Мы её уже прошли. Ты не заметил?
Освальд вздыхает. Защитные механизмы психики уже вцепились цепкими пальцами в ту самую фразу Сиал о том, что нет, может быть, никакой магии в этой арке. Демон же только лишь хохочет, ехидно замечая: «Разумеется, арка не работает. Иначе как бы родители прошли сюда?».
— И куда там нам надо было? — спрашивает Сиал. — Не стой вот так среди дороги. Привлекаешь лишнее внимание.
Она оттаскивает его немного подальше, под одно из зданий. Освальд достаёт из кармана вырванную страницу.
— К «Заклинателю смерти». По слухам он был доктором, способным вылечить совершенно любую болезнь, — отвечает Освальд.
Сиал кивает.
— Отлично. Пойдём, поспрашиваем.
Освальд сжимает губы:
— А ты, видимо, далеко не первый раз сюда заходишь?
Сиал пожимает плечами:
— В этом городе нельзя выжить, если не спускаться вниз. Особенно кому-то вроде меня. Здесь есть нечто, что можно было бы назвать безопасным местом.
Вместе они идут в поток народа, идущий куда-то вглубь пещер. Волнение острыми иголками впивается в кожу Освальда. Кажется, что у всех, кто встречается им на пути, оружия слишком много, а взгляд слишком пустой.
Они решают подойти к одной из лавок книг, когда слышится чей-то крик. Освальд ни секунды не думает и бежит на звук, краем глаза замечая, что никто не следует его примеру. Всем плевать. Хоть крик и звучит в толпе... людей тут уже нет. Это едва ли не заставляет Освальда остановиться и замереть.
В одном из переулков он наблюдает следующую картину: двое детей лет десяти пинают истекающего кровью мужчину.
— Не приближайтесь к нам больше! — кричит ему один из мальчишек угрожающе. Второй наносит ещё одну рану своим ножиком. Крови слишком много. Тот, кто угрожал, триумфально улыбается.
Освальда начинает тошнить. Он отворачивается, притворившись, что не видел этого. Чёрно-белые краски вмиг стали серыми, не успел он и моргнуть. Что за жизнь у них здесь? Почему они тут прячутся, словно крысы?
Сиал, запыхавшись, догоняет его.
— Да уж, я забыла предупредить. Здесь не стоит бежать на крики. Это будет нас только отвлекать, а толку... уже никакого.
— Ничего подобного! — возражает Освальд. Перед глазами та же картина.
— Десяток раз такое увидишь и перестанешь реагировать, — заявляет она.
— Нет... никогда не перестану, — отвечает он шёпотом.
Пару секунд тянется тишина. Но надо идти дальше.
Вместе они подходят к уличному старому музыканту с длинной бородой. Он как раз закончил играть на лютне и решил немного передохнуть. Сиал, прежде чем говорить, бросает горсть монет ему в шляпу:
— Не знаете, где найти Заклинателя Смерти?
— Ох, давно я уже не слышал этого имени, — протягивает музыкант. — Его уже давно убили. Говорят, чем-то он оскорбил Грешника, поэтому не так уж и удивительно. Он выставил его из Подземного Города прочь, а там, наверху, его сразу же схватили люди короля и казнили. Вся больница после этого попросту вымерла. Сколько там было больных... и никто не смог заменить Заклинателя. Это большая трагедия для нас всех.
Освальд предполагал, что главным злодеем в этот день будет король. Но во рту пересохло от жути, когда он представил себе больницу, где один за другим умирают пациенты, которым вчера пообещали спасение. Наверняка отчаяние в том месте такое осязаемое, что до сих пор может задушить, словно озлобленный призрак.
— И никого не осталось, связанного с ним? — спрашивает Освальд, выдержав минуту молчания и склонив голову в знак уважения.
Старик не понял его жеста, но и спрашивать не стал, попросту ответил:
— Был его ученик. Он сейчас торгует снадобьями в десятой лавке правого ряда. Можете сходить к нему, если хотите.
— Спасибо, — говорит ему Сиал. Сразу же разворачивается и тянет Освальда за собой в указанное место.
Эта её хладнокровность откровенно пугает Освальда. Маска, которую с ним носила Сиал, совсем не показывала никаких признаков чего-то подобного. Теперь перед ним другой человек, хоть и не похоже, что она притворялась — иначе бы продолжала притворяться и дальше. Похоже, что в этом вся она.
Вдвоём они проходят мимо десятков жутких лавок. Этот город — настоящий выворот морали Освальда наизнанку. Вот дети торгуют черепами... а угрожающие наёмники — цветами. Наверное, впрочем, ядовитыми. Всё в этом городе уродливое до невозможности. И среди всей этой грязи особенно выделяются аристократы, чьи души ещё грязнее всего в этом городе вместе взятого.
Когда они находят десятую лавку правого ряда, Освальд в очередной раз благодарит Святых, что путь прошёл благополучно. Он, всё же немного нервничая, толкает дверь.
Сильный запах лекарственных трав сразу же ударяет в нос, напоминая о том, что там, за пределами лавки, трупный смрад, к которому Освальд уже успел привыкнуть за то время, что они тут провели. Сколько там прошло? Полчаса? А кажется, что бесконечность.
Пожилой торговец сразу же чуть оживился, но быстро приуныл, словно кого-то ждал.
— Добро пожаловать. Чего изволите?
Подобная вежливость вызывает только лишь отвержение: словно бы насмешка... даже если он говорит вполне искренне.
— Подскажите... вы ведь были учеником Заклинателя Смерти? — спрашивает Освальд.
— Да, — кивает он. — Увы. А что?
— Может, он вёл какие-нибудь дневники или журналы пациентов? Понимаете ли, к нему однажды приходили мои родители... Но след дальше обрывается. Я хотел бы узнать их судьбу. Я заплачу за информацию.
Освальд кладёт мешочек с монетами на прилавок.
— Хорошо. Какая у них была фамилия? — соглашается торговец.
— Моратис.
Лицо мужчины вмиг багровеет. Он выходит из-за стойки с безумным взглядом и сразу же ударяет Освальда по лицу. Снова и снова. Они падают на пол. Освальд не собирается его останавливать. Глубоко внутри он уже всё понял. В голове гудит только лишь пустота.
— Они шантажом вынудили Заклинателя украсть у Грешника! И из-за них он и умер в последствии, — шипит, как змея, мужчина, взгляд его безумен. — А ты ещё смеешь приходить сюда и спрашивать! Сотни пациентов тогда погибли — и вся моя семья в их числе! А я беспомощно смотрел на это!
Челюсть уже онемела. Освальд понимает, что заслужил каждый удар. Внутри вихрь боли от того, что ничего уже не изменить.
Сиал хватает мужчину за запястье:
— Достаточно.
Он хочет ударить и её, но нож у горла умеряет его пыл.
— Он в этом не виноват. Никто не несёт ответственность за своих родителей. Выплёскивай свою злость на мешках с зерном, — говорит она холодно.
Отпускает его, позволяя отойти. Он прожигает их обоих взглядом. Видимо, никакой информации тут нет и не будет.
— Пойдём, — тихо говорит Сиал, протягивая Освальду руку. В этот раз и на её лице печаль.
Освальд хватается за последний якорь в темноте. Кое-как поднимается. Сознание мутит. Когда они выходят из лавки, мимо идут какие-то незнакомцы — видимо, жители этих улиц — переговариваясь:
— Сегодня я купил хлеб детям. Наконец они смогут что-нибудь поесть. Да и эта девчонка, Атэрас... может, она свергнет короля. Вдруг у неё здравого смысла больше, чем у родителей. Да даже если нет... Кто угодно будет лучше этого тирана.
— Нам только и остаётся мечтать да надеяться. Старайся работать лучше и помалкивай.
Освальд провожает их взглядом.
— Ладно, пожалуй, тут мы ничего нового не выясним. Но не расстраивайся раньше времени, мы обязательно найдём ответы. Я обещаю, — говорит ему Сиал. Жалкая попытка.
— А что, если больше вовсе и не хочется находить их, эти ответы?
***
«Калеорд, я не могу тебе в этом поклясться. В пространстве испорченного эфира я забрала твой осколок».
Ферокс сказала это не потому, что решила всё рассказать. И не потому, что решила перестать играть в свою игру. Это — всего лишь её часть, последняя возможность повлиять на уже принятые решения.
Если бы она нашла доказательства того, что нужна ему действительно только ради её силы, то позволила бы себе остаться с ним. Наслаждаться отведённым временем, пока она может, точно зная, что не навредит Калеорду только ещё больше.
Может, сегодня, пока она здесь, ей всё-таки удастся найти эти самые доказательства. И она не знает, чего она хотела бы больше: отыскать их или нет.
Она ждёт его реакции, замерев. Впрочем, хоть её голос и был тихим, взгляд ничуть не поменялся и совсем уж не похож на трепетный. Это сбивает Калеорда с толку, но он попросту... фыркает и отстраняется. Тянет время с ответом, словно наконец осознал, что она в каждом его слове читает скрытые чувства. Калеорд снимает верхнюю одежду, небрежно бросив её на вешалку. Под рубашкой видны слои бинтов. Он проходит неспешно в гостиную и прислоняется плечом к стене.
— Если бы осколок на тебя подействовал, ты бы умерла ещё давным-давно. В твоём отвратительном состоянии виновата чёрная магия. На тебе очень много глубоких проклятий. И я бы мог их снять, пусть и с трудом, если бы ты всё-таки, наконец, согласилась на моё предложение.
По груди Калеорда медленно расходится алое пятно. Он недовольно морщится:
— Ну вот же. Так скоро.
Вот как. Даже узнав ответ, Ферокс не приблизилась к своим собственным разгадкам.
— Не боишься, что я заберу у тебя эфир и убью тебя? — интересуется Ферокс, всем сердцем жаждет увидеть его реакцию. Губы Калеорда растягиваются в лёгкой ухмылке. В их уголках Ферокс может прочесть, что он тоже по ней скучал.
— Нить не найдёшь, — отвечает Калеорд, с вызовом встречая её взгляд. — Да и сил у тебя меньше, чем ты показываешь. У тебя ноги дрожат. Проклятие, видимо, пожрав твой эфир, принялось забирать жизненные силы.
Ноги дрожат у неё вовсе не от этого. Все нервы натянуты до предела.
— И что ты хочешь за то, чтобы ты помог мне его снять?
Калеорд пожимает плечами:
— Я пока не в силах это сделать. Но я не думаю, что оно может причинить серьёзный вред. Даже у магии есть границы. И если оно уже создало так много ущерба, то не будет способно довести всё до летального исхода. Поэтому лучшее, что ты можешь сделать, так это просто отдохнуть.
Калеорд набирает воду и ставит чайник на огонь. Ферокс едва ли затыкает себе рот, чтобы не напомнить ему, что лучше для начала сменить бинты.
— Итак, ты избавилась от Альвиана. Ты свободна. Что на этот раз мешает тебе вступить в Круг? Я не собираюсь уговаривать. Я просто хочу знать, — говорит он, не отвлекаясь от готовки чая. — Можешь спокойно ответить. Здесь ты пока в безопасности. Не нужно оглядываться так часто, как это делаешь ты.
Ферокс глубоко вздыхает, осознавая, что всё-таки жизнь в опасном месте совсем одной здорово повлияла на её психику. Она правда всё продолжает оглядываться по сторонам в поисках чьих-то голодных глаз.
Она не знает, что ему ответить. В голову ничего не приходит, а он нетерпеливо ждёт ответа.
— Вы причинили Альвиану много боли. И оказались виновными в...
Ферокс замолкает. Ох, Святые. Ему этого говорить точно не стоит. Она ведь специально соврала ему о произошедшем там, давным-давно, в день смерти Грэма. Чтобы Калеорд не винил друга. Пусть память о нём остаётся такой же чистой и непорочной... Пусть Калеорд не ищет ей оправданий.
— Но это ведь не может стать причиной. Лично тебе Круг ничего не сделал. К тому же, ты, как никто другой, умеешь отделять свои чувства от рациональной выгоды. Ты знаешь, я уверен, что сможешь с помощью Круга достичь многого. Но почему-то всё равно выбираешь для своих игр рыб поменьше. Боишься, что не справишься с манипуляциями в Круге? Бред. Ты бы не стала бояться. Что-то мешает тебе, и я не могу понять, что. Это не даёт мне покоя, — говорит Калеорд.
Внезапная честность и переоценка её личности вынуждает Ферокс вздрогнуть. Теперь он увидел её? Настоящую? И первая вещь, которую он сделал после этих открытий, так это поцеловал её? Ферокс была уверена, что он отрицает и дальше. Оказывается, ей приходится признать свою ошибку. Видимо, встреча с Альвианом, которая привела к драке, пролила свет на правду для Калеорда и вынудила принять её, хочет он или нет.
Она сбита с толку ещё больше. Разум устал. Постоянная необходимость быть осторожной выматывает ужасно сильно. С того момента, как Орден ворвался в их с Альвианом дом, Ферокс всё бежала и бежала на чистом чувстве адреналина, а сейчас он почему-то решил куда-то исчезнуть и бросить ей в лицо реальность. Он что, позволил Калеорду себя обмануть? Правда поверил, что теперь она в безопасности? Смех да и только, но силы правда её покидают. Она не может больше придумать никаких оправданий. Остаётся только сменить тему — на такую, с которой он бы не рискнул уходить. Или отвлёкся достаточно, чтобы забыть о своих вопросах.
— Почему вы с Альвианом подрались? И почему оба остались живы? Мне уж казалось, что один из вас точно убил бы второго, — говорит Ферокс. — Кто же победил?
— А с чего ты взяла, что он всё ещё жив? — интересуется Калеорд. — Неужели так уж сомневаешься в моих способностях?
— Ты бы его так просто не убил. Потащил бы в Круг. Но вот ты здесь. А раны у тебя свежие.
Калеорд оставляет в покое чай. Подходит к ней поближе. Ферокс так и осталась стоять у двери. Приблизившись, Калеорд смотрит ей в глаза с интересом и каким-то горьким чувством, от которого сердце сжимается.
— Что бы ты почувствовала, если бы я убил его?
Ферокс не позволяла себе задумываться об этом. Для неё он всегда был практически Богом... Как же можно думать о смерти Бога? Но подсознание любезно подставило ей в мысли ужасные картины. Кровь и тьму. И пустые глаза, в которых больше не танцует сам Дьявол.
Дрожь прокатывается по позвоночнику.
— Агонию, — внезапно признаёт Ферокс. — Я бы умерла от горя.
Калеорд так от неё отшатывается, что на миг она может легко представить себе те самые чувства, о которых только что рассказала. Дыхание Калеорда сбивается, но очевидно, что это не от раны. Он словно бы задыхается.
— Значит, это всему причина? Ты в него влюблена.
— Я, без сомнений, люблю его. Но не так, как ты думаешь. Он стал для меня семьёй. В нём я нашла родных. Уж слишком он с ними похож... Альвиан для меня отец и брат одновременно. Разумеется, я бы не выдержала его смерти.
— А моей?
Теперь уже очередь Ферокс задыхаться. Она не могла себе и представить, что Калеорд сможет вот так открыто спросить. Впрочем, он уже признался ей. Пару минут назад.
— Тоже, — легко бросает Ферокс, изо всех сил вынуждая держать себя в руках. Складывает руки на груди, наблюдая за тем, как в его глазах загораются, как звёзды в ночном небе, искры удовольствия, одна за другой.
Но они быстро гаснут. Калеорд отворачивается. Ферокс сразу же кусает свои губы, пока он не смотрит. Ей хочется сорвать с себя всю кожу от переживаний. Калеорд же позволяет ей пережить это всё. Не смотря на неё, ставит на стол чай.
Ферокс заваливается на стул так, словно ноги у неё отказали. И это не так уж далеко от правды.
Она понимает, что они оба упали. С огромной высоты, ударяясь о каждый каменный выступ на пути. С переломанными крыльями, со сбитыми в кровь пальцами. Они оба в ловушке. Это конец.
Она не может оставаться с ним не единой секунды, пока не сможет снять проклятие.
Осознание, что это последний день, когда они видятся вот так, вытягивает из Ферокс все силы. Хотела бы она быть ещё хуже... наплевать на его чувства и остаться. Насладиться его болью. Но она не может. И себя за это ненавидит... Недостаточно человек, чтобы быть счастливой. Недостаточно чудовище, чтобы получить хотя бы иллюзию счастья.
Впервые за долгое время она не может выдавить из себя ни единого слова. Наслаждается тишиной и ощущением его дыхания. Настоящее безумие, и всё-таки вот они, здесь. Чай помогает немного отогреться, хоть внутри всё ещё снежная буря.
Ферокс не умеет прощаться.
Калеорд нарушает тишину первым:
— Иди в ванную, отогрейся и избавься от этой пыли. Я пока сменю бинты и обработаю рану ещё раз. Как закончишь, заходи в мою комнату.
— Не в гостевую? — спрашивает Ферокс.
— Там произошёл пожар, — отвечает Калеорд, с вызовом смотрит на неё так, будто в этом её вина. Ферокс поднимает брови в немом вопросе, но он не находит ответа. — К тому же, нам есть ещё о чём поговорить.
Ферокс на это ничего не отвечает. Молча идёт в ванную. Может, в этот раз из-за усталости ей даже не будет мерещиться всякая жуть. Калеорд за её спиной внимательно следит за тем, чтобы она зашла именно в указанную комнату. Уголок её губ дёргается вверх. Он всё-таки боится, что Ферокс действительно найдёт нить, заберёт эфир и сбежит. Это льстит. Это холодит...
Оставшись наедине, Ферокс прокручивает замок. Сердце колотится быстрее. Спустя столько времени она... наконец, в безопасности. Одна. Можно выдохнуть.
Она открывает магический кран, набирая очень горячую воду. Снимает грязные вещи (стирать их в холодной реке не так уж и удобно). Это ощущается так, словно она сбрасывает с себя тонну защитных слоёв, на которых держалось её хрупкое эмоциональное состояние. Она не переодевалась уже целую вечность. Словно бы застряла в том дне... даже дыру на месте, где Альвиан зацепил её ножом, не нашлось чем зашить.
Пар уже заполоняет потихоньку комнату, создавая эффект нереальности происходящего. Действительно, может, это всего лишь сон.
Когда Ферокс погружается в воду, осознаёт, что та слишком горяча. Кожа сразу же краснеет и жжётся, но ей почему-то всё равно. Это приносит наслаждение. Наконец, ей больше не холодно... Хотя бы физически.
Ну, вот. Можно выдохнуть. У неё есть немного личного времени... Можно просто подышать и расслабить вечно напряжённые мышцы.
Выдох получается рваным. Рот приоткрывается в немом крике, но нет ни единого звука. По щекам скатываются слезинки. Слёзы всё не останавливаются и не останавливаются, сколько бы Ферокс их не вытирала.
Проходит одна вечность, затем и вторая. Ферокс, не обращая внимания на слёзы, втирает в своё тело соль и мыло. Только бы стереть все эти эмоции. Убрать единственного свидетеля её слёз — её саму. Обжигающая вода теперь кажется недостаточно горячей, хоть горячее и нельзя включить. Всё тело покраснело. Это плохой знак...
Перед глазами всё плывёт от пара. Ферокс знает, что пора выходить и открыть дверь, чтобы вдохнуть немного воздуха. Её рациональная часть вопит об этом во всю глотку, но никто не слышит.
Ферокс откидывает голову на стенку ванной. Позволяет себе не только дышать... но и чувствовать. Что бы она хотела сделать?
Хоть ещё разок ощутить тепло Калеорда...
Мысль кажется глупой. Абсурдной. Но такой правильной... Ферокс не сомневается в том, что сможет вынудить его ненавидеть её снова. Поэтому сегодня она будет дышать свободно. И чувствовать. Первый и последний раз попробует вынырнуть из океана лжи. Попробует дотянуться до заветной звезды давно забытых ею собственных желаний.
Звучит просто. На деле же... дышать так тяжело.
Ферокс зажмуривается на пару секунд. Она позволит себе всего лишь один день побыть самой собой. Просто чтобы не забывать, кто она такая...
***
Ферокс стирает свои вещи и оставляет их сушиться в ванной. Сама же заворачивается в одно только полотенце. Заставить себя надеть грязные вещи обратно становится чем-то невозможным. Всё равно что вернуть груз всех этих дней назад...
Хорошо, что она не завалилась в обморок. В коридоре она ощущает, насколько всё было плохо в ванной. Может, ещё бы минута, и её тело бы не выдержало. Впрочем, это её не пугает. Кажется всего лишь смешным...
Калеорд, должно быть, совсем сумасшедший, раз полюбил её. Неужели ему по вкусу причинять себе боль? Они два обречённых дурака.
Тем не менее, Ферокс чувствует внутри лёгкость. Надеется, что глаза не слишком красные. И нет следов того, что только что происходило.
Когда она заходит в комнату, Калеорд мгновенно поворачивается к ней. Он уже закончил перевязывать раны и сменил рубашку на тёмно-алую. Символично.
Его взгляд проходится сверху вниз и обратно — небрежно, словно художник с лёгкой руки делает взмах кистью. Если что-то и меняется в нём, Калеорд этого не выдаёт.
— Ты в этом замёрзнешь, — констатирует он факт. Поднимается с кресла и идёт к своему шкафу. Достаёт тёплый чёрный камзол и протягивает ей. — Можешь переодеться в это.
И демонстративно отворачивается.
Ферокс беззвучно хмыкает, но принимает его предложение. Снимает влажное полотенце прочь и кладёт на стул у рабочего стола. Проскальзывает в большой тёплый камзол и застёгивается. Он доходит ей до колена. Рукава слишком длинные — да и в общем размер намного больше. Забавно, ведь они с Калеордом практически одного роста. Он только на пол головы выше.
— Готово, — сообщает ему Ферокс.
Калеорд оценивающе смотрит снова. Уголок его губ тянется вверх.
— Сегодня ты такая послушная. Даже странно. Может, я уже смертельно проклят?
Крик и смех находят выход в неопределённом звуке, похожим на карканье или фырканье. «Мы оба».
— О чём ещё ты хотел поговорить? — сменяет тему Ферокс.
Калеорд хватает её за запястье, притягивая к себе вплотную:
— Например, о том, как так вышло, что отталкиваешь ты только меня.
Ферокс не успевает на это ничего ответить и даже обдумать эту фразу, потому что он снова целует её. Вторая его рука зарывается пальцами в мокрые волосы, цепляя шею. Это посылает приятную дрожь по всему телу вместе с волной тепла и желанного спокойствия.
Не то что бы она собиралась его отталкивать. Вторую свою руку она кладёт ему на шею, нежно проходясь пальцами по уху. Теперь наступает его очередь вздрогнуть. Осознав, что Ферокс не будет вырываться, Калеорд выпускает её запястье и хватает за бедро, в один шаг роняя её на кровать.
Мягкость одеял и подушек обволакивает Ферокс, как пушистое облако. Всё-таки кровать в доме провидицы была очевидно не самой лучшей...
Колено Калеорда оказывается слева от неё, словно бы намекая на то, что убежать не получится. Ох, хватило бы ей здравого смысла хотя бы попытаться... Но в голове пар, прямо как в ванной. Всё плывёт от тоски, которую ей никогда не удовлетворить.
Губы Калеорда смещаются на её шею, позволяя наконец уловить хоть немного воздуха. Его дыхание щекочет её, вместе с тем наводя на самые неприличные мысли. На секунду ощущается лёгкая боль, приносящая осознание, что Калеорд оставил ей маленький фиолетовый след. Ферокс ухмыляется его смотрящим из-под ресниц потемневшим глазам. Она всё понимает. Забавно, ведь ревности тут никогда не было места.
— Почему ты сказала, что не хочешь, чтобы я прикасался к тебе? — спрашивает Калеорд шёпотом. Кусает ухо, вынуждая её дёрнуться. Странное чувство захватывает её всю. Как давно её тело было таким чувствительным? Ни одна пытка не могла вынудить её ощущать подобное. Сладкое, но такое далёкое. Ядовитое. Смертельная доза.
Тогда она всё ещё по глупости считала, что не поздно оттолкнуть его. Боялась, что сможет открыть внезапно, что чувства уже есть. Ведь у неё не было ни единой вещи дороже этого кулона.
Ферокс закрывает глаза, позволяя себе насладиться ещё парой поцелуев перед ответом. Его губы ощущаются как раскалённая лава.
— Боялась, что ты притворяешься, — отвечает она осторожно. Когда их взгляды встречаются, они оба сталкиваются ледяными колючками. Последние предсмертные судороги перед окончательным утоплением.
— Значит, уже тогда ты была ко мне не равнодушна? — спрашивает Калеорд.
— Это что-то меняет?
Калеорд замолкает и замирает. Может быть, по ошибке он решил, что раз уж она отвечает на его поцелуи, то сможет легко сдаться? Пусть мечтает дальше. Ради него самого она сможет выдержать всё, что угодно. Да и ради себя самой... попросту обязана.
— Значит, даже наши чувства не могут посоревноваться с тем, о чём ты мне всё никак не признаёшься?
— Мне жаль. Но я не отступлю со своего пути. Как ты не можешь отречься от Круга, я не могу отпустить то, к чему иду. Мы оба — заложники. Что бы мы там ни ощущали, это не имеет смысла, пока мы не свободны.
— Что ты хочешь взамен на то, чтобы ты мне рассказала о своей цели? Я могу... вынудить Круг пойти к ней тоже. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь тебе добраться к ней, не предавая Круг Власти, — выдыхает Калеорд, смотря ей в глаза.
Выстрел. Прямо в грудь. Ничего не изменилось, но Ферокс ощущает, как истекает кровью. Кажется, в тишине проходят десятки лет. Она уже может почувствовать, как её труп начинает гнить.
Впервые кто-то был готов ступить шаг к её целям. Стать для неё инструментом, а не использовать её. Сердце затыкается, как птичка, которую зажали в руке, и не может опять продолжить стучать.
Нет-нет. Он точно врёт. Это невозможно.
— Я должна сделать это сама, — голос её подводит.
Калеорд прислоняется своим лбом к её, закрыв глаза, и тихо выдыхает, произнеся:
— Что за упрямство.
Пару секунд они так и лежат, не шевелясь. Боятся испугать друг друга и то, что зависло между ними. Что это? Любовь? Беспокойство? Страх? Оно очень хрупкое, вот-вот сломается, а осколки вонзятся им в кожу.
Калеорд отстраняется от неё немного. На его лице — холодная решительность, но ещё и отголоски скрытых искр азарта. Сколько ещё раз она влюбится в него, прежде чем сможет отпустить?
— Ладно, — говорит он таким тоном, от которого всё внутри окутывает пламя предвкушения их новой игры. — Тогда я не буду больше спрашивать. Ты точно не из тех, кто ждёт спасения. Скорее уж наказания. Если ты так хочешь этого... пусть будет по-твоему. Будем врагами и дальше. Но ты об этом несомненно пожалеешь.
Последние слова тонут у неё в шее, отпечатываются на коже, как будто они высечены на ней. Все мысли окончательно улетают. Ферокс чуть приподнимается, чтобы укусить его за ухо. Такие условия ей определённо подходят...
Движения становятся отчаяннее. Руки Калеорда исследуют всё её тело, оставляя в некоторых местах синяки, что пылают настоящим огнём. Ферокс уже пробралась под его рубашку и успела провести ногтем по его ране под бинтами, вызывая шипение... Поцелуи становятся ещё более дикими. Сталкиваются зубы.
Калеорд отрывает пуговицы собственного камзола на Ферокс, обнажая её тело. Прохлада словно бы вовсе не ощущается под его жарким взглядом. Она тянет пряди его волос, царапает спину. Закидывает ногу ему на бедро — как же всё-таки она любит его провоцировать.
И снова поцелуи, укусы, синяки. Это похоже не на занятие любовью, а особый извращённый вид сражения. До боли прекрасный.
Ферокс тянет его одежду прочь. Хочет прикоснуться к нему, кожа к коже, чтобы хоть однажды между ними не было сотни преград, не считая, разумеется, бинтов.
Страх и сомнения не витают даже на краю сознания. Все в голове заткнулись. Похоже, это единственная вещь в этой жизни, о которой она не пожалеет...
Калеорд осторожно входит в неё, окончательно размывая границы между ними. Придерживает её за шею рукой, демонстрируя свою власть, но они оба знают, что сейчас уязвимость сквозит в них обоих.
У Ферокс раньше не было ничего... подобного. Все эмоции накалены до предела. И даже измученное столькими пытками тело почему-то продолжает чувствовать, натягивая каждый нерв, вынуждая выгибаться в стремлении прижаться к Калеорду ближе.
Сладкий стон вырывается из её груди, и Калеорд ловит его своими губами. Вжимается в неё своим телом, нежно проводит по плечам, прежде чем обхватить её под спину, словно в попытке заточить её в собственное сердце и никогда больше не отпускать. Ферокс обнимает его в ответ за шею.
Темп ускоряется. И наслаждение от каждого его движения уничтожает Ферокс снова и снова, разбирая её личность на осколки и собирая обратно.
Осознание того, что это было огромной ошибкой, стучит в каждой клеточке тела. Всё-таки это не «всего лишь заняться любовью». Она позволила ему войти не только в своё тело, но и в душу. Теперь будет только больнее...
Не то что бы Ферокс этого боится. Поэтому мысль исчезает, легко принятая ею. Да... ей будет больно. Так, словно все звёзды с небес падают на неё и расшибают её раз за разом. Но какой же тогда смысл жить, если всегда только лишь бояться боли? Она тоже своего рода — уникальное чувство. Настоящее искусство. Может, смысл всего в этом мире.
Поэтому Ферокс тонет в Калеорде, а он тонет в ней. Ей хочется, чтобы этот миг никогда не заканчивался. В этих крепких объятиях она чувствует себя так, словно наконец собрала все свои кусочки разбитой души обратно.
Но объятия довольно быстро заканчиваются, словно Калеорд вдруг вспоминает, что ему нужно натянуть маску обратно. Или, может, снова эти две стихии сражаются в нём: ярость и привязанность.
Он нежно обхватывает её горло, слегка надавливая иногда, вынуждая Ферокс хватать воздух. Движения становятся намного грубее и отчаянней... до боли. Вся нежность и хрупкость момента ускользают, как песок сквозь пальцы. Губы впиваются в последний раз — и зубы кусают её губу до крови. Пальцы второй руки сжимают её бедро так сильно, что на миг болью заглушают все остальные эмоции и ощущения.
Калеорд получает своё удовольствие и прерывисто выдыхает, носом утыкаясь ей в щёку. Их тяжёлое дыхание смешивается в один хаотичный клубок. Ферокс позволяет себе погладить его по спине, посылая мурашки, и прижаться губами к плечу.
— Враги мы или нет, — хрипло говорит Калеорд, — тебе стоит запомнить одну вещь раз и навсегда: ты принадлежишь мне. И я убью любого, кто вздумает с этим поспорить.
Ухмылка растягивает её губы. Ферокс кусает его за ухо и шёпотом произносит шутливо:
— Как скажешь.
Внутри же у неё всё кричит о том, что они оба уже совсем обречены. Изменилось бы всё, если бы этой ночи не было?
Калеорд хмыкает. Отстраняется от неё и ложится рядом. Укутывает их обоих в одеяло и прижимает Ферокс к своей груди.
Она никогда бы не подумала, что после подобных слов последуют объятия. Тепло и уют быстро штопают её сердце. Растворяют в сладком сиропе все сомнения и страхи. Всё потом... Сейчас только бы насладиться последними объятиями.
Ферокс изо всех сил старается не засыпать, чтобы не упустить драгоценные минуты. Можно было бы сбежать прямо сейчас... Но организм её подводит: слишком уж устал. Глаза сами закрываются. Остаётся лишь надеяться, что завтра она сможет выбраться, даже если Калеорду придёт в голову мысль сковать её цепями в подвале и пытать, пока она всё не расскажет. Ферокс бы не удивилась подобному исходу.