Связаны Судьбой

Я повидала мир,
Добилась всего, заполучила свой кусочек счастья.
Алмазы, бриллианты и Бель-Эйр 1
Жаркие летние ночи в середине июля,
Когда мы оба бесконечно теряли над собой контроль,
Сумасшедшие дни, городские огни,
Ты играл со мной, как с ребенком.

Будешь ли ты все так же любить меня,
Когда я перестану быть юной и прекрасной?
Будешь ли ты любить меня,
Когда у меня не останется ничего, кроме истерзанной души?
Я знаю, что будешь. Я знаю, что будешь.
Я уверена, что ты все ещё будешь.
Будешь ли ты любить меня как прежде,
Когда моя красота померкнет?

Я видела мир, разукрасила его огнями, как свою сцену.
Направляю ангелов, теперь наступила новая эра.
Жаркие летние деньки, рок-н-ролл
Ты играешь на своих концертах для меня одной,
И я до конца познала
Твое красивое лицо и наэлектризованную душу.

Будешь ли ты все так же любить меня,
Когда я перестану быть юной и прекрасной?
Будешь ли ты любить меня,
Когда у меня не останется ничего, кроме истерзанной души
Я знаю, что будешь. Я знаю, что будешь.

Young and Beautiful - Lana Del Rey

Неделя, а затем и месяц шли своим чередом. Время тянулось для Элеоноры словно патока, почти невыносимо. Она привыкла к векам собственного молчания, но эти сорок дней почему-то казались длиннее, чем иные десятилетия. Возможно, потому что впереди маячила встреча, которую она одновременно ждала и боялась больше всего на свете.
Пока Никлаус вынашивал свой план, какой именно, она пока не знала, но догадывалась. Элеонора приставила своих людей следить за Алариком Зальцманом. Вампирша была уверена: в теле учителя истории находился тот, кто погубил её дитя. Она чувствовала это каждой клеткой, каждой каплей крови, в которой до сих пор жила память о Паоле и той жизни, что была в прошлом у неё с Никлаусом.

Ищейки докладывали исправно: Аларик вёл себя слишком безупречно. Слишком… неестественно для обычного человека, внезапно оказавшегося в эпицентре сверхъестественных разборок. Он задавал вопросы необычные для спокойной жизни, появлялся в нужных местах, исчезал, когда никто не смотрел, и иногда, очень редко, но достаточно, чтобы Элеонора заметила, его взгляд задерживался на ней дольше положенного. Не как у мужчины на незнакомку, скорее как у хищника, который узнал свою добычу, но пока не спешит нападать.
«Играешь, Ник? — думала она, перебирая в руках старинный кинжал, которым когда-то владел один из её братьев. Кинжал бы давно заржавел, а быть может и разрушился бы под гнётом годов, если бы не ведьмы и вечная реставрация у лучших мастеров.— Что ж. Я тоже люблю играть».
Она сидела в кресле у камина, накинув на плечи тёплую шаль. И хотя вампиры не чувствуют холода, ей просто нравилось это уютное, почти человеческое тепло, напоминавшее о тех временах, когда у неё был дом.
За окнами особняка, где она обосновалась на время, шумел ветер, гнал по двору первые осенние листья. Элеонора взяла со стола брошюру, которую ей принесла одна из её помощниц, и развернула её.
— Бал двадцатых... Да, куда лучше шестидесятых, — протянула она, пробегая глазами пригласительный текст. В школьном зале устраивали тематический вечер в стиле джаза, перьев, бахромы и запретного шампанского. — Интересно, куда пропал Элайджа. — произнесла Ливия сжав листок. Покоя ей не давало, что друг её старый безмолвно исчез.
Однако на губах заиграла лёгкая улыбка. Такое мероприятие - идеальная сцена для появления того, кто любил театральность. В её памяти ещё был жив тот разговор, когда Никлаус впервые заговорил о своей любви к эффектным выходам. Она тогда рассмеялась и поцеловала его в уголок губ. Сейчас ей казалось, что это было в другой жизни.
Рядом с комканой брошюрой стоял бокал красного вина, выдержкой которого мог бы похвастаться даже самый именитый коллекционер. Элеонора сделала глоток, чувствуя, как терпкий вкус растекается по языку, и отставила бокал в сторону. Вино было прекрасным, но не могло заглушить горечи, которая жила в ней уже четыреста лет.
— Если ты действительно хочешь показаться, Ник, — прошептала она, глядя на огонь, — лучше выбирай момент с умом. Не сотвори глупость, что ты так любишь.
Она не знала, слышит ли он её сквозь сотни миль и чужую кожу. Но почему-то была уверена, что он понимает её даже на расстоянии.

И вот этот вечер настал.

Школьный зал, превращённый в джазовый клуб, гудела от смеха, музыки и звона фальшивых бокалов. Девушки в платьях с бахромой и перьями, юноши в подтяжках и шляпах-котелках - всё выглядело как картинка из прошлого века, которую оживили на одну ночь.
Элеонора выбрала жёлтое бархатное платье с открытой спиной и длинные перчатки из тонкого шёлка. Волосы уложила в мягкие волны, на губы нанесла красную помаду. Тот же оттенок, который Клаус когда-то назвал «цветом крови на снегу». Она не стала надевать жемчуг, который носила при французском дворе, уж слишком личная вещь для такого вечера.
Она вошла в зал, и на мгновение показалось, что время остановилось. Не потому что на неё смотрели, нет, Элеонора умела оставаться незаметной, когда хотела. Просто каждый звук вдруг стал чётким, а каждый запах различимым. Она чувствовала Елену, её беспокойство, её страх, её надежду. Чувствовала Бонни - совсем ещё юный ходячий сгусток магии, который становился всё мощнее. И чувствовала его.
Никлаус был где-то здесь. В этом теле, чужом, непривычном. Но она знала.
Элеонора отступила к стене в дальнем углу, прислонилась спиной к холодной поверхности и приготовилась наблюдать.
В школьном зале царила оживлённая, слегка нервная атмосфера. Звучала музыка, оживлённые разговоры, но напряжение витало в воздухе от уже знакомой компании.
Когда ведущий объявил: «Эта песня для Елены Гилберт... от Клауса» — и включил композицию, в толпе пронёсся шёпот. Елене Гилберт посвятили песню. Для старшеклассников это новый, вполне типичный повод для слухов и обсуждений.
Элеонора, прислонившись к стене в дальнем углу, наблюдала за этим спектаклем со скучающим видом. Её голубой взгляд, подобный льдине, был прикован к Елене и её друзьям, которые лихорадочно вглядывались в толпу, пытаясь разглядеть угрозу, лицо которой даже не знали.
— Очень... хорошее появление, не думаешь? — раздался рядом спокойный голос.
Элеонора мельком взглянула на подошедшего Аларика. Небольшая, едва заметная усмешка тронула её губы.
Она уже всё поняла.
— Я разочарована, — протянула Ливия, не отводя взгляда от побледневшей Елены. Её тон был намеренно отстранённым, словно она давала понять Аларику, что двойник нужен для её игр, а не для его глупых спектаклей.
— Почему? Разве не вполне эффектно? — удивился мужчина, едва нахмурившись. Слово «разочарована» застряло у него в голове, вызывая отвратное раздражение.
— Никлаус мог выбрать куда более эффектное появление. А это... — она махнула рукой с неподдельным пренебрежением, — детские страшилки. Лишь смеха ради.
Она заметила, как под маской учителя на лице мужчины мелькнула тень напряжения и почти животного отчаяния. Это лишь подтвердило её догадку. В теле Аларика сидел Никлаус. От одной этой мысли Элеоноре захотелось рассмеяться ему в лицо, да ткнуть пальцем ему в грудь.
Не дожидаясь дальнейших реплик, Аларик резко развернулся и быстрыми шагами направился к выходу из зала, его спина была напряжена.
Элеонора лишь хмыкнула ему вслед, полная презрительного удовольствия.
В этот момент к Елене, всё ещё стоявшей как вкопанная рядом со Стефаном, подбежала одна из учениц.
— Елена! — выдохнула девушка, хватая её за руку. — Я только что видела твоего брата… Он ушёл с каким-то парнем. С тем новым… Тот сказал ему: «Клаус хочет с тобой поговорить». Джереми просто кивнул и ушёл с ним!
Лицо Елены исказилось чистым, немым ужасом. «Джереми у Клауса». Слова прозвучали в её сознании как приговор.
— Нет… — вырвалось у неё шёпотом. Она закружилась на месте, её глаза бешено забегали по залу, выискивая знакомые тёмные волосы. Его нигде не было.
— Бонни! — её голос сорвался на крик. Подруга-ведьма была уже рядом, её лицо стало каменным от понимания и решительности. — Его нет! Его НЕТ!
Не думая, Елена рванулась к выходу, сметая всё на своём пути. Бонни бросилась следом. Им нужно было найти Джереми. Сейчас же.
Элеонора, наблюдая за этой маленькой драмой, медленно оттолкнулась от стены и пошла за ними той же неторопливой, хищной походкой. Её выражение лица было невозмутимым, но в глазах танцевали искорки холодного интереса. Однако, первородная понимала, если ведьмочка перестарается, то может и погибнуть, а это было бы совсем не кстати.
Всё шло по плану.
Она вышла в полупустой коридор как раз в тот момент, когда Аларик, заблокировав путь Елене и Бонни, произнёс низким, изменившимся голосом:
— Я не Аларик.
Елена отшатнулась, а Бонни инстинктивно встала в защитную стойку, пальцы её уже сжимали воображаемый энергетический шар.
Элеонора же спокойно осталась в тени у стены, наслаждаясь зрелищем.
— Хватит шуток, Никлаус, — раздался её голос, чистый и насмешливый, разрезая напряжённую тишину. Она оттолкнулась от стены и сделала несколько неспешных шагов вперёд, подходя ближе к паре. — В этот раз ты удивил. Залез в тело жалкого учителя? Не слишком ли это… мелко для великого первородного?
Аларик-Никлаус медленно повернул к ней голову. Напряжённая уверенность сочилась из каждой его поры, но в глубине глаз Элеонора, знавшая его как себя, увидела тень настороженности. Он не знал, на что теперь способна его бывшая возлюбленная, и это его беспокоило.
— А ты всё так же дерзишь, радость моя? — его голос стал сладким, от этого только опаснее. — Удивлён, ты всё-таки меня раскусила.
Элеонора лишь усмехнулась и, обращаясь к Бонни, сделала широкий, разрешающий жест рукой.
— Тебя легко узнать, — она махнула рукой в сторону ведьмы. — Что ж, можете попробовать его убить. Мешать не буду, всё равно он живучий до ужаса. Не смей умирать, маленькая ведьмочка.
Будь в этом месте сейчас Кол или Ребекка, они бы с превеликим удовольствием начали шутить, что даже в такой ситуации Ливия держит контроль в своих руках, а Никлаус смотрит на неё так, будто готов простить ей всё что угодно. Впрочем, всё было как всегда.

Пару часов спустя в дом Элеоноры кто-то постучал.
Три удара. Коротких, уверенных, наглых. Таких, от которых сердце пропускает удар, даже если ты думала, что разучилась чувствовать.
И пусть она всем нутром понимала, кто это может быть, открывать всё равно не спешила. Слишком долго она ждала этого момента. Слишком много ночей прокручивала в голове слова, которые хотела бы сказать. И слишком хорошо знала: реальность никогда не совпадает с тем, что ты себе напридумывала.
— Ливия, открой, иначе я безцеремонно войду сам. — раздался голос с улицы. Тот самый голос. Немного ниже, чем в её воспоминаниях, с хрипотцой человека, который только что перетерпел жуткую боль. — Твоя ведьма мертва. Не знал, что ты решишь вступить в группу двойника.
Она рассмеялась.
Искренне, громко, так, как не смеялась уже давно. Свободно, почти истерично, на грани между желанием разрыдаться и желанием запустить в дверь бокалом или целой бутылкой.
— Неужто ты столь отчаян, что пришёл в руки смерти? — Элеонора отпила ещё немного вина, поставила бокал на стол. Красная капля скатилась по хрусталю, оставляя кровавый след. Она медленно, почти демонстративно не спеша, подошла к двери.
Секунда.
Другая.
Её пальцы легли на холодную медную ручку. Она знала, что за этой дверью вся её прошлая жизнь, которую она заперла четыреста лет назад. И сейчас ей предстояло открыть эту дверь, посмотреть в те же глаза.
Элеонора глубоко вздохнула, жест, который не имел для вампира никакого физиологического смысла, но был нужен, чтобы собрать рассыпающиеся мысли.
Она распахнула дверь.
И замерла.
Лишь на мгновение. Но того момента хватило, чтобы сердце у обоих пробило один резкий удар, там, где, казалось, уже ничего не могло биться.
В его голове вспыхнул тот момент: её лицо, по началу искажённое истинным шоком, а затем и гнев, боль, ненависть к нему и всему живому. Те слёзы, что катились по её лицу он запомнит на всю свою вечность.
В её голове вспыхнули последние едкие воспоминания: его лицо над телом Паолы, его руки, сжатые в кулаки, его глаза, такие ужасные, выражающие истинный гнев.
А теперь он стоял перед ней.
В своём теле.
Те же наглые голубые глаза. Те же пшеничные волосы, слегка отросшие, уже не такие уложенные, как в прошлые века. Та же линия челюсти, которую она целовала миллионы раз.
Но высокомерной улыбки не было. Вместо неё что-то другое. Что-то такое, от чего у Элеоноры перехватило дыхание.
Усталость?
Тоска?
Боль?
Он молчал. Смотрел на неё так, словно боялся, что она исчезнет, если он моргнёт. В его взгляде не было привычной самоуверенности, той наглой игры, которую он так любил. Был только голод. Тысячелетний, непрощённый.
Элеонора первая нарушила тишину. Голос прозвучал ровно, возможно, слишком ровно для того, что творилось у неё внутри.
— Ты пришёл проверить, жива ли я, или просто полюбоваться на свои трофеи, Никлаус?
Она не приглашала его войти. Не отступала. Только смотрела в упор, не моргая, не давая ему ни капли слабости.
— Жива, — сказал он. Не спросил. Сказал. Как констатацию факта, которая одновременно его мучила и давала ему право стоять здесь. — Я всегда знал, что ты жива.
— Ах, вот как? — она усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — И как же ты «знал», сидя в теле учителя истории и разыгрывая спектакль для жалкой девчонки?
— Так же, как ты узнала меня. — Он сделал крошечный шаг вперёд. Элеонора не отступила. Слишком близко для тех, кто уже четыре столетия как разошлись. — По тому, как бьётся твоё сердце, когда я рядом. Оно всегда бьётся, Ливия. Даже когда ты ненавидишь меня.
Она промолчала. Потому что он был прав.
В его глазах мелькнуло что-то нежное, но он быстро спрятал это.
— Позволишь войти? Или мне продолжать разговор с тобой через порог, как нищему?
Элеонора отошла в сторону, освобождая проход.
— Входи. Но не забывай, с кем имеешь дело, Майклсон. — фыркнула она.
Никлаус шагнул внутрь. Медленно, словно входил не в гостиную, а в храм. Остановился в двух шагах от неё. Достаточно близко, чтобы она чувствовала запах его одеколона. Новый, но запах Никлауса всё ещё просачивался поверх искусственного. Этот запах она помнила слишком хорошо.
— Я ничего не забыл, — тихо сказал он. — Я устал ждать.
Элеонора закрыла дверь.
Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Они остались вдвоём.
Впервые за четыреста лет.
Без свидетелей. Без зрителей.
Только они.
Только воспоминания.
Только боль, которую нельзя вылечить вином или местью.
— Тогда начинай говорить, — сказала она, скрещивая руки на груди. — Потому что я больше не намерена ждать.
Они стояли друг напротив друга. Два хищника, запертых в одной клетке, а воздух между ними потрескивал, как перед грозой.
— Ты хотел говорить, — произнесла Элеонора, скрестив руки на груди. Даже это простое движение было вызовом. — Что ж, я слушаю. Расскажи, как ты ловко одурачил всех. Как влез в тело учителя. Как манипулировал детьми. Как позволил юной девочке погибнуть ради жалкого двойника, у кого в самом роду прописано сдохнуть от чужих рук.
— Она не погибла, — тихо сказал Никлаус. — Ты это знаешь.
— О, я знаю многое, — Элеонора усмехнулась, но в усмешке не было ни капли тепла. — Например, я знаю, что ты никогда не умел врать мне в глаза. Поэтому не пытайся. Ты пришёл не затем, чтобы говорить о Бонни.
Никлаус медленно прошёл вглубь комнаты, останавливаясь у камина. Свет пламени скользил по его лицу, выхватывая острые линии, которые она всё ещё помнила так хорошо.
— А ты всё так же нетерпелива, радость моя, — он повернулся к ней. В его руке оказался бокал, тот самый, из которого она пила вино. Он поднёс его к губам, и Элеонора почувствовала, как внутри закипает злость. Как он смеет пить из её бокала? Как смеет стоять в её доме, касаться её вещей, произносить это дурацкое прозвище, которое когда-то было интимным, а теперь звучало как насмешка?
— Я жду, — отрезала она. Взяла со стола подсвечник - тяжёлый, бронзовый, с оплывшими свечами. Просто чтобы занять руки. Чтобы не кинуть в него что-нибудь прямо сейчас.
— Чего именно ты ждёшь? — Никлаус поставил бокал, сделал шаг к ней. — Извинений? Ты их не примешь. Объяснений? Ты не поверишь. Просьбы вернуться? Ты бросила бы мне в лицо этот подсвечник, прежде чем я закончил бы фразу.
Он сжал зубы, и в его глазах мелькнуло то самое уязвимое, что он так редко показывал. Элеонора знала это выражение. Оно означало, что он боится. Что сейчас он скажет что-то настоящее.
— Я пришёл, потому что четыреста лет - это слишком долго, — тихо сказал он. — Слишком долго для войны, в которой нет победителей. Я устал, Ливия. Я устал видеть тебя во сне и просыпаться в пустоте. Я устал убивать тех, кто напоминал тебя, потому что они не могли занять твоё место.
Его голос дрогнул, едва заметно, но она услышала.
— А я устала, — ответила она ледяным тоном, — слышать голос убийцы моей дочери и не вонзить ему кол в сердце.
— Только не говори, что не думала об этом, — его усмешка была горькой. — Каждую ночь. Последние четыреста лет. Я уверен и знаю это.
— Ты ничего не знаешь! — Элеонора шагнула к нему, сжимая подсвечник так, что костяшки побелели. — Ты не знаешь, каково это - видеть, как твой ребёнок умирает на руках. Не знаешь, каково это - выть в пустоту, потому что никто не придёт. Ты не знаешь, каково это - жить с мыслью, что ты привела в дом монстра беззащитную девочку!
Никлаус не отступил. Он смотрел на неё в упор, и в его глазах отражалось пламя камина.
— Я знаю, — сказал он так тихо, что она едва расслышала. — Я знаю, каково это - смотреть в зеркало и видеть того, кто убил всё, что любил. Каждое утро.
— Не смей сравнивать! — выкрикнула она. Она уже не контролировала голос. Слова рвались наружу, как многовековая плотина, которая наконец рухнула. — Ты сделал это собственными руками! Ты убил её! Ты смотрел, как она умирает, и ничего не сделал! А я... я стояла в дверях и не успела. Я не успела её спасти из-за тебя!
— Ты права, — его голос стал хриплым. — Я убил её. Я убил нашу дочь. И нет такой казни, которая была бы достаточной для этого.
— Тогда зачем ты здесь?! — крикнула Элеонора. — Зачем, Никлаус?! Чтобы я добила тебя? Чтобы ты посмотрел, как я страдаю, и убедился, что я всё ещё люблю тебя, несмотря ни на что?
— Я здесь, потому что ты - единственная, кто видит во мне не монстра, — сказал он. — Потому что даже после всего ты не смогла меня ненавидеть.
— Ты ошибаешься, — прошипела она, и это была ложь, и они оба это знали.
— Тогда посмотри мне в глаза и скажи, что не любишь меня, — он шагнул ещё ближе, так, что разделяющий их воздух стал тонким, почти неосязаемым. — Скажи это, Ливия. И я уйду. Навсегда. Никогда больше не приду.
Она смотрела в его глаза. Те самые, в которых когда-то тонула по утрам, просыпаясь в его объятиях. В которых теперь жила только боль.
— Я ненавижу тебя, — прошептала она, но получилось неубедительно, слабо. Словно эти слова вытаскивали из неё последние силы.
— Ты врёшь, — так же тихо ответил он. — Как и всегда.
И это стало последней каплей.
Элеонора размахнулась и резко, бездумно, всем телом вкладываясь в движение, и тяжёлый бронзовый подсвечник полетел в него. Не в голову, куда метила, а в плечо. Никлаус даже не попытался увернуться. Металл глухо ударил, впился в плоть, и по его рукаву расползлось тёмное пятно крови.
— Ты... — он не договорил. Только покачал головой, словно ему было не больно, а просто... грустно.
— Не подходи ко мне, — голос Элеоноры дрожал. Она отступила на шаг, потом на другой, прижимаясь спиной к стене. — Никогда больше не подходи.
Он вытащил подсвечник из плеча, бросил его на пол. Кровь капала на паркет, но он даже не взглянул на рану. Сейчас ему казалось, что боль в её глазах куда острее его собственной.
— Я не могу тебя ненавидеть, — тихо сказал он, глядя на неё, — как бы ни старался. И ты не можешь.
Она молчала, только тяжело дышала, сжимая кулаки. В горле стоял ком, а на глазах выступили слёзы - те самые, которые она не позволяла себе тысячу лет.
— Уходи, — прошептала она. — Пожалуйста. Просто уйди.
Никлаус медленно развернулся. Ещё секунду они стояли спиной к спине, разделённые вечностью и одним шагом. Он направился к двери, но на пороге остановился, не оборачиваясь.
— Я не оставлю тебя, Ливия. Я искал тебя четыреста лет. Я могу подождать ещё немного.
Дверь за ним закрылась.
А Элеонора сползла по стене на пол, прижимая ладони к лицу, и впервые за четыре столетия позволила себе плакать. Судорожно, беззвучно, выплёскивая боль, которая не вмещалась ни в одно письмо.

Дверь за Никлаусом закрылась с тихим, почти беззвучным щелчком.
Элеонора осталась сидеть на полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрела в одну точку - туда, где только что стоял он. В комнате всё ещё пахло его одеколоном, его кровью, его присутствием. Запах, который она ненавидела и от которого кружилась голова.
Она не знала, сколько прошло времени.
Может, минута. Может, час.
Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки. Дыхание выровнялось. Но внутри всё ещё бушевал шторм - смесь ярости, боли и той самой любви, которую она так отчаянно пыталась убить в своём сердце.
— Глупец, — прошептала она в пустоту. —Я не прощу...
Слова повисли в воздухе, но они были пусты, потому что они оба знали: прощение здесь ни при чём.
Элеонора подтянула колени к груди, обхватила их руками. Так она сидела в детстве, когда отец рассказывал саги у костра. Так она сидела в ночь после похорон Паолы, когда мир рухнул и не хотел собираться обратно.
Взгляд упал на картину, висящую в коридоре. Она видела её краем глаза, но никогда не смотрела в упор. Слишком больно.
А сейчас посмотрела.
Её Паола. Смеющаяся, с распущенными волосами, в том самом синем платье, которое она заказала для неё на день рождения. Элеонора помнила каждый стежок, каждую складочку. Помнила, как дочь кружилась по комнате, а Никлаус смотрел на них обоих с улыбкой, которую она никогда не видела ни на ком другом.
— Моё дитя, — голос сорвался. — Как же мне поступить, чтобы самой не умереть?
Она встала, нетвёрдо, придерживаясь за стену. Подошла к портрету. Провела пальцами по гладкой поверхности, обводя лицо Паолы.
— Я не знаю, как жить дальше, — прошептала она. — Это всё выжигает меня, дитя, но я должна отомстить за тебя. Ты должна была жить.
Элеонора прижалась лбом к холодной раме и замерла.
В доме было тихо. Только ветер за окном, да далёкий шум ночного города, которому не было дела до её трагедии.
— Прости меня, Паола, — выдохнула она. — Прости, что не уберегла. Прости, что всё ещё люблю его. Прости, что привела в твою жизнь монстров.
Слов больше не было. Она отошла от картины, прошла в спальню и рухнула на кровать, не раздеваясь. Уставилась в потолок.
Глаза закрылись сами собой. Веки тяжёлые, как свинец.
И прежде чем провалиться в забытьё, она успела подумать: «Он сказал, что будет ждать. А я, кажется, уже устала ждать. Даже не знаю, чего больше... Его или саму себя».
Тишина.
Только где-то далеко, уже на выезде из Мистик Фолз, Никлаус вжимал педаль газа в пол и сжимал руль так, что костяшки трещали. Он не смотрел в зеркала. Знал, что не выдержит и развернётся.
А в доме напротив погас свет.
Осталась только тьма и запах его крови на паркете, который будет въедаться в доски ещё несколько дней.