Не попадай на ветер

13

Я находился в кабинете Эндрю – кучерявого плотного специалиста в области пищевых расстройств, то и дело нервно теребящего ручку. Его манера говорить отличалась певучим акцентом с растянутыми гласными и шипящим «с», и серые глаза метались так, словно это был специалист в области психически больных. В какой-то степени так оно и было.

Почему я не ждал её после обследования у стоматолога? Почему не после приёма у окулиста, выписавшего новые очки? И не после удаления болячки,? В конце концов, не после родов?! Нет, нет, я обязан был маяться в догадках, есть ли вероятность летального исхода от её грёбаной кахексии.

Несмотря на то, что лишь переспали, я ощущал некую ответственность над Аной, тяготившую меня, словно туча над головой, но, должен признать, как туча над пустыней. Разумеется, отношения физические были здесь не при чём. Но я знал, эм… мог признаться, что хоть какие-то внебрачные, «внеотношенные» дети могли у меня быть. Всё же на родах их матерей я не был, да и не был бы. Исключения составляла бы Ана.

Хотите верьте, хотите нет, но первой же мыслью у мня была мысль любым образом остаться в госпитале хоть на сколько-то. Эта неоформленная в план идея сверкнула как только мне сообщили, что год стационара Ане, обеспечен. В лучшем случае.

Мгновенно уловив моё неведение, Эндрю добавил, что да, как и было уже предположено, на лицо нервная анорексия и нервная булимия. Как и можно было догадаться, первым делом и спросил, есть ли опасность для жизни, на что Чейз признался:

- Пока делать выводы рано, но, в любом случае, стационар необходим.

- Мы можем увидеться? – вот и был второй по значимости терзавший меня вопрос.

Я просто должен был её увидеть. – сочувствовать, упрекать, утешать, успокаивать мою девочку – словом, делать хоть что-то, влияющее на неё. Именно в этом Эндрю и видел проблему. То есть когда я спросил это, он ответил, что частые контакты с близкими (близкими!) могут принести вред.

- Я же не собираюсь подстрекать её, или что-то такое, - возразил я.

- Но, как вы выразились, подстрекательство может произойти само по себе, Одно неверное слово, точнее, неверно истолкованное – и всё.

Я не стал уточнять, что это ещё за «всё». Сложностей мне и так с лихвой хватало.

- Как я понимаю, стационар продлиться год?

- Мистер Элмер, поймите, это и так слишком оптимистичный прогноз, - Эндрю покачал головой.

- И что же в худшем случае?

- Летальный исход.

Конечно. Глупое смягчение слова «смерть».

- В это время визиты не могут быть частыми и продолжительными, - продолжал будто бы оправдываться Эндрю. Да и зачем этот извиняющийся тон, если мне было важнее здоровье Аны, а не методы или сопутствующие неудачи? – Катрин сообщит вам позже время посещения.

- И каковы шансы выздоровления?

- Я же говорю, пока сложно дать точную оценку состояния Альбины, - немного нервно добавил и без того нервный Эндрю. - Разве что, очевидно, что болезнь запущена.

- Я даже… и не мог подумать раньше, - выпалил я, не без отвращения ощущая потребность оправдаться или что-то в этом духе.

Быстрый взгляд Эндрю как будто бы говорил: «А по ней будто бы невидно». Впрочем, возможно, я параноик.

- Какова стоимость лечения? – я быстро перевёл тему.

Мне показалось, что Эндрю опять скажет, что точные выводы ещё рано делать. Однако сказал он следующее:

- На данный момент – четыреста долларов в сутки.

Я ожидал подобного.

- Я могу заплатить.

- Кто бы сомневался, - Эндрю таки не удержался от усмешки. – Ваше право. Но может, всё же просветить вас по поводу методов лечения?

Я совершенно забыл об этом.

- Да, пожалуйста.

- Само лечение можно разделить на два этапа, - грубо говоря, Эндрю сиял, ощущая себя в своей стихии. – Специфический и неспецифический. В первую очередь, нужно остановить кахексию. В данном случае есть дистрофическое изменения миокарда алиментарного генеза и выраженная гипотония...

- …Что?...

-…проще говоря, проблемы с сердечнососудистой системой, поэтому Альбине будут вводить раствор глюкозы, Рингера, а также витаминов группы

B

, и, что желательно, А.

И хоть бы что-то я понимал, кроме заезженного «витамины несут жизнь».

- Кроме того, необходимо дробное питание с соотношением белков, жиров и углеводом как и у здоровых людей, но, поначалу, в маленьких жидких порциях.

Мне сразу вспомнилось питание через трубочку. А я ещё хотел насильно накормить Ану…

- Потом, конечно, калорийность будет увеличена. – Даже я это понимал. – Помимо необходимых приёмов Альбина может, при чувстве голода, съесть немного овощей или фруктов, так что вполне можете их приносить в качестве… эм… гостинцев.

М-да. Обычно девушкам цветы дарят.

- И постельный режим, конечно. Что касается лекарств, то в первую очередь, это карнитин и кобамамид в таблетках, для наборы массы тела…

- Сколько она весит? – тут же спросил я.

Почему-то поколебавшись, Эндрю пролил свет на эту терзавшую меня тайну:

- Сейчас – 16,8 фунтов.

Будь у меня что-то во рту, я бы поперхнулся и перестал дышать. 16,8 фунтов?! Семилетние дети весят иногда больше! Я, конечно, догадывался, что где-то в районе 17 фунтов… Но… 16,8…

- Вы уверены?! – я всё не мог в такое поверить.

- Мистер Элмер, в госпитале не может быть неисправных весов, - едко заметил Эндрю. – Совершенно точно, 16,8 фунтов. Как показало обследование, Альбина не ела в течении, минимум, месяца, так что, сами понимаете, в каком состоянии микрофлора, желудочного сока совершенно мало, кроме того…

- Но она ведь говорила…

- Так неужели вы верит? Катрин она уверяла, что съела сегодня три гамбургера.

Я понял, насколько был глуп. Разумеется, ей ничего не стоило наплести с три короба, про будто бы съеденную еду. И более того, может, и не наплести. А просто «невинно» не договорить, что кончилась вся эту трапеза пальцами во рту и рвотой.

- Вероятно, Альбина при вас могла принимать пищу с последующей рвотой. Вы, если не секрет, в близких отношениях?

- Мы встречаемся.

- Что ж, жаль, что её состояние успело ухудшиться.

И снова я чувствовал завуалированный упрёк в словах Эндрю. Как будто бы я был виновен в происходящем!

- Вернёмся к лечению, - продолжал Эндрю. – Несомненно, Альбине необходим кальций – это же надо, лишиться стольких зубов и… Впрочем, речь не об этом. Рекомендую вам ознакомится с этим.

Эндрю протянул мне листок.

Очередное потрясение. Это был будто бы не список лекарств, а результат переписи населения – насколько бесконечными были эти важные каракули. Да, именно каракули, так как почерк оставлял желать лучшего. Препараты были хоть как-то систематизированы, а именно: «В таблетках», «Внутривенно», «Внутримышечно», и три этих группы спасенья моей девочки были примерно одинаково нескончаемы.

- Что-то пояснить? – любезно предложил Эндрю.

Это мало что решило бы, если учесть, что я более-менее понимал лишь назначение витаминов.

- Это в целом и в общем что? – я неопределённо махнул листком, чувствую себя немного нелепо.

- Как препараты, для обмена веществ, главной частью которого является картан или элькар, так и обыкновенные обезболивающие, рекомендуемые при гастродуодените. Ганатон, мегейс…

- Да-да. – я приостановил поток названий.

- Проблема не столько в истощении, сколько в метаболизме. И в психике.

Я так понял, это должно было меня успокоить.

- Вероятно, потребуются препараты наподобие этаперазина, но лишь в случае рвоты.

- Специальной рвоты? – я немного удивился. Разве за Аной не должны бы наблюдать?

- Не специальной. Вероятно, Альбинин организм некоторое время не сможет принимать пищу и будем, своего рода, отторжение, но маловероятно.

Хоть что-то хорошее.

- Ещё что-то вас интересует? – спросил Эндрю

- Вы говорили что-то насчёт психики…

-…Обыкновенное дело. Ничего удивительного, что больной кажется, будто бы её вес избыточный. Этому есть объяснение – её мозг, скажем так, не успевает обрабатывать новую информацию о регулярном снижении веса, в чём и заключается нервная анорексия. Можете не волноваться, так как наши психиатры знают своё дело…

Это звучало будто зазывная реклама. Нелепо.

- Но большее внимание к психологическому аспекту дела всё же на втором этапе заболевания.

Если Ана ещё доживёт.

- Могу я попросить вас об одном одолжении? – я вспомнил, наконец, о чём-то, кроме Альбининой угрозы для жизни.

- Пожалуйста.

- Вы же понимаете, это… эм… событие не подлежит огласке…

- Конечно-конечно, - мгновенно понял суть дела Эндрю. – Можете быть спокойны, всё дела наших пациентов строго конфиденциальны, не подлежат огласке и не выходят за стены госпиталя…

- Вот и хорошо, - с облегчением вздохнул я.

- Так что никто даже и не узнает, о том, что с вашей девушкой.

Я начинал привыкать к словосочетанию «ваша девушка» и «моя девушка» в отношении Аны, моей любимой, моей бедной девочки, на чьё выздоровление я мог повлиять лишь деньгами… Ну и моральной поддержкой. Визитами. Тем, за что в тот момент  бы отдал всё. Кроме её жизни, конечно.

В кабинет постучали.

- Мистер Джонсон, это Катрин, - раздался приглушённой дверью глуховатый грудной голос.

- Войдите.

- Мистер Элмер, вас звала мисс Павлова.

Наконец-то!

Я вскочил, словно кресло обожгло задницу.

- Но не больше десяти минут, - строго заметила Катрин. – Я прослежу.

Мне наплевать, наплевать, наплевать! Счастье не имеет времени.

14

Как я ожидал, Ана была в палате не одна. То есть из пациенток она и была одна, но во избежание моих каких-то неверно истолкованных слов там находилась молодая женщина – кто-то вроде сиделки, наверное, с забранными назад длинными тёмными волосами, устроившаяся возле тумбочки соседней кровати.

- Здравствуйте, - она поздоровалась.

- Здравствуйте, - поздоровался я, натыкаясь взглядом на распахнутые глазища Аны.

- При! – воскликнула моя детка, так и подскочив на кровати. Как я и предполагал, она лежала. – Родной мой! Сядь рядом, я так соскучилась!

Несмотря на её восторг, я видел усталость её организма. Или у неё всегда была эта нездоровая бледность? И эти опухшие глаза и губы? У неё даже как будто волосы потускнели. Ах, ну да. Точнее, их краска.

- Милая, как ты?

Я присел рядом на староватый обшарпанный стул, который тут же скрипнул.

- Подвинься ближе.

Я придвинулся, искоса поглядывая на сиделку. Неужели моя девочка не возражала бы против проявлений чувств на людях? Впрочем, я возражал. Только не сейчас. Нет, нет, я мог бы сейчас даже рискнуть обнять её, такую усталую, такую больную, такую хрупкую и худенькую…

- Твоя нитка пропала, - заметил я, бросив взгляд на её вылезшее из-под одеяла запястье. Запястье, голова и часть шеи – вот и всё, чем я мог наслаждаться. Остальное Ана скрыла под одеялом, видимо, замерзая. Какая же она уязвимая…

- И без тебя знаю, - её восторга не осталось и следа. Меня обдало презрением её сощуренного зелёного взгляда. Ана схватила меня обеими руками за запястье, оказавшись, на удивление сильной. Или же это все силы, что у неё были? Как бы то ни было, резко дёрнув на себя, как если бы она была капризным ребёнком, безуспешно привлекающим внимание отца, она, иначе не скажешь, зашипела: - Ублюдок! Как ты мог упечь меня сюда?!

Я сначала решил, что ослышался. Её слова царапали намного сильнее её коготков.

- Что?!

- Что слышал! Как ты мог, повторяю, упечь меня сюда?! В этот жалкий клуб инвалидов! В это убежище умирающих! В этот грёбаный морг!

По причине уважения личной жизни и расстояния сиделка ничего не слышала.

- Престань! Ты думаешь, я мог просто закрыть глаза на то, что ты упала в обморок? Мог закрыть глаза на то, что ты могла умереть? На то, что ты больна?! – я вырвал руку, и её ослабевшие кисти безвольно бухнулись на простыню.

- Я не больна!

- Только не нервничай, - я пытался её успокоить, взяв руку в свою и принявшись поглаживать её костяшки пальцев. – Я, конечно, не врач, но, думаю, от этого тебе только станет хуже… И потом, может, ты и не понимаешь – это не страшно, но всё же я пытаюсь о тебе заботиться, так что для твоего же блага нужно лечение…

- Прекрати! – вспылила мою глупышка, ударив меня по руке – я почти не почувствовал, но её ярость просто пронзала меня, как если бы вся её физическая сила уходила на эмоции.

- Не вопи! – предупредил я её.

- А то что?! А то что, сукин сын?! Ты полагаешь, что я больна, да? – она была в скрытой истерике.

- Не один я, к твоему сведению, а врачи, и если ты полагаешь, что ты умнее врачей, то спешу тебя разочаровать – тупее тебя людей я ещё не видел!

- Что?! – она задыхалась своим гневом. – Что?! Послушай, я лучше знаю, больна я или нет! Я не худею! Понятно тебе?! Я не зациклена на похудении! Я прекрасно понимаю, что мне нужно набрать много фунтов…

- Недавно ты говорила обратное, - заметил я.

Похоже, я поставил Ану в тупик.

- Приам, я не анорексичка, - продолжала бубнить моя глупышка, остывая понемногу. – Я ем.

- Не ври! Я знаю результаты обследования.

- Я не истязаю себя утомительными тренировками, - упрямо продолжала убеждать меня Ана. - Я вообще не занимаюсь спортом! – Она усмехнулась, будто видела в этом что-то забавное. – Я не анорексичка, клянусь. Прошу, доверяй мне. Ты же понимаешь, мы должны доверять друг другу, если любим друг друга. Без этого никак! – А эта стерва умеет надавить на нужное. Я не думал, что она настолько проницательна. – Я хочу выйти отсюда. – Её глаза заблестели. – Я не должна здесь быть, я не больна. А хочешь… Хочешь, я наберу несколько фунтов? Сколько угодно! Столько, сколько ты скажешь! – У неё хорошо получалось имитировать искренность. Я не мог не отдать должное театральным классам. – Ты же можешь сделать так, чтобы меня выписали! Ты меня сюда упёк, ты и вытащишь! Любовь моя, это же во многом зависит от тебя, если учесть твои… эм… деньги.

- Если учесть мои деньги, то я заплачу за твоё лечение, но никак не за твою смерть! Ты можешь вбить себе это в свою прекрасную безмозглую головку?! Ради чего ты истязаешь себя? Ты считаешь, что состояние полутрупа – это красиво?! Так изволь обратить внимание на кого-то кроме собственной персоны! Где, скажи мне, где ты видела настолько же тощих девиц?! Ну, если не считать подобных тебе, возводящих анорексию в какой-то культ! Ты хоть можешь понять, как сильно ты мне нужна!? – Её глаза расширились. – И не мёртвой от истощения, а живой! Здоровой, любящей… Ты хоть можешь вбить в свою истощённую башку, что я люблю тебя! Так что если…

То, что сделала Ана, я ожидал меньше всего. Она не протестовала. Не ругалась, не плакала, а попросту дала мне смачную пощёчину.

Нет, конечно, мне не было больно. Да разве могла бы моя полумёртвая девочка причинить мне какую-либо боль, кроме моральной?

В тот момент хуже всего было то, что она меня ненавидела. Если, конечно, не считать её болезни.

Если бы в тот момент я мог поменяться с Аной местами, я бы сделала это. Даже если бы прогнозы не были утешительны. Мне было бы наплевать, я бы мог умереть ради неё. Если бы это было возможно.

- Мистер Элмер! – вмешалась сиделка. – Пожалуйста, избегайте тем про… болезнь мисс Павловой. Это может привести к ужасным последствиям.

- Заткнись… - прошипела Ана, гневно сверкая взглядом из-под опущенных ресниц. – Заткнись. Я тебя ненавижу. Ты разрушил мою жизнь. У меня была мечта. Я хотела похудеть. Стать худой, изящной, хрупкой. Как бабочка. Я хочу ощущать ключицы, кости, рёбра, вены, обхватить ляжку, в конце концов! Хочу быть почти невесомой! Перестань, - она закрыла лицо рукам, сотрясаясь в конвульсивных рыданиях. Её шёпот вдруг перешёл на пронзительный крик. – Перестань, слышишь! Перестань рушить мою жизнь! Оставь меня! Это моё тело, я же не указываю, кому и каким быть! Давно пора понять, что анорексия – дело добровольное!..

- Мисс, пожалуйста, успокойтесь, - сдержанно попросила сиделка. – Иначе мне придётся позвать врача.

- Вот только не надо говорить со мной как с психом! Или как с ребёнком! – Ана уже вопила, обращаясь не понятно, к кому. – Подонок! Кретин! Убирайся! Давай, оставляй свою девушку гнить среди этих больных психов!

Присутствующая при этом взрыве чувств женщина поспешно выскользнула, появившись в считанные мгновении

я в сопровождении Катрин.

- Мистер Элмер, вам бы лучше уйти, - пробубнила Катрин, вваливаясь в палату.

Упрашивать меня не пришлось, в виду того, чего ещё мерзкого могла наговорить моя полоумная детка. Все эти обвинения я не мог выслушивать, так как ошибочно поначалу принимал её слова за чистую монету. Конечно, разрушить я её жизнь не мог, а часть про «бабочку» казалась абсолютным бредом сумасшедшей. Впрочем, не казалось. Моя девочка и была сумасшедшей.

- Да, разумеется, - пробормотал я, поспешив на выход и, обернувшись не забыл добавить:

- Детка, ешь, и пиши почаще.

- Не называй меня деткой! – Ана продолжала истерить, пока ей делали укол в вену. Бьюсь об заклад, успокоительное. – Сукин сын! Ненавижу тебя!..

Хоть бы это не было правдой.

15

«Привет)», - тем же вечером Ана снизошла написать приветствие «сукину сыну», сломавшему якобы её жизнь, да и которого она, оказывается, ненавидит. Что-то тут не так.

«Привет)», - отвечаю ей в том же духе.

«Как дела?», - пишет Ана. Точно что-то тут не так. Подозреваю, успокоительно было очень действенным.

«Не особо»

«Почему???»

«Ты в госпитале»

Она долго не отвечает, и затем следует:

«Оооо… Так мило… *

v

* Даже не представляешь, как мне нравится твоё обо мне беспокойство, потому что создаётся впечатление, что я тебе нужна) А лучше такого не придумаешь. Ну сам понимаешь. Мы. Вместе. Это же чудо какое-то!)) А у меня всё чудесно)»

Я начал подозревать, что всё, что она делает – измождение себя голодом, пожирание всяких дурацких таблеток, извечная рвота – всё это ради того, чтобы заставить меня о ней беспокоиться. Только вот, по Альбининым словам, подобное безумие было и задолго раньше до нашего знакомства

«Правда? Когда мы прощались, мне так не казалось. Ты же истерила, вопила, что меня ненавидишь - разве нет?»

«Как ты мог в это поверить! Милый, что ты несёшь, я же тебя люблю, как ещё никого никогда не любила! Иначе стала бы я соглашаться лечиться, или не убегать из госпиталя? Тут одна девица как-то сбежала. Это давно было. Но я не об этом. В общем, ну ты понимаешь, чтобы там тебе не причинять – пафос! – боль, и всё такое»

Это было написано несколько не по-Ански. И не только из-за отсутствия смайликов.

Я ничего не мог ответить, кроме:

«И я тебя люблю, детка)»

«ААААААААААААААААА, ПИШИ ЭТО ВЕЕЕЕЕЕЕЕЧНО, Я НЕ УСТАНУ ЧИТАААААТЬ!!! *О*», - сколько эмоций-то.

И затем прибавила:

«Но не вечно. Скоро, видимо, телефон отберут. Вот посмотрим»

«Что посмотрим?»

«Оооох, да просто мне не особо-то разрешают общаться. Будто бы что-то заставит меня дурить. Не знаю. Буянить, что ли :D»

«И это не так? Ну а вдруг ты собираешься общаться со своими ано-подружками, советующими тебе «не сдаваться»? Или просто какая-нибудь пропаганда»

«Хах, нет, конечно. И у меня нет ано-подружек. Я хотела этого и без пропаганд всяких. Просто так как-то захотела в один день, давно, в 15. Но вообще у меня  есть все основания возмущаться, потому что такое положение как у заключённых»

О, ну разумеется, как у заключённых. Конфликты сокамерников, не стерильность, почти вечное заточение и общественные работы.

«Почему же как у заключённых?»

Своего рода «униформа», надзор, режим пищи, - вот и всё, должно быть. Ана долго не отвечала. Что-то назревало, чтобы упасть гроздьями гнева.

«Конечно, как у заключённых! Почти что вечный надзор. Следят, за тем, что и как ешь, пичкают всякой дрянью, от которой потом язык отсыхает, практически насильно! Следят за тем, чем я занимаюсь. Может, потом и это прочитают. И это уже будет считаться вмешательством в личную жизнь, не так ли?! Бьюсь об заклад, я уже растолстела! Я не говорю о том, что это физически неприятно, но просто унизительно – вот, скажем, давится этой однообразной жранью. Да это же как фекалии! Пардон, но я не копрофилка какая-нибудь. За мной даже в сортир тащатся, будто бы я только и делаю, что булимичу! А о беседах я вообще молчу. Да-да, как фильмах! В фильмах, где обычно показывают ебанутых на голову больных психов! И ты подумай, что я как они считаюсь! А кто в этом всём виноват? И кто это, интересно, тупо поставил крест на моей мечте? Ты должен хотя бы спросить у меня разрешения на этот чёртов госпиталь. Так что, милый, не обессудь потом, что это я такая толстая и грустная.»

Дурочка, дурочка, дурочка.

«Так что не обессудю, что это ты такая живая»

«Ох, как это благородно! Я просто прослезилась! Что бы я делала, если бы ты, практически не сдал меня, как преступницу! Но, правда, как «больную». Итак, что бы я делала. Хм, жила бы как жила, радуясь жизни и отвесам. Небольшим. До 16-17 фунтов. Дальше – безумие. Многие женщины худеют. Это моя жизнь, и ничья больше. И еда в ней занимает последнее место.

«А первое?»

«Ну это как посмотреть… И вообще, может, пока? Или тебе не спится?»

Умереть ради великой цели могло бы иметь какой-то смысл, ну а это… И я был уверен, что этом «как посмотреть» моя придурочная девочка говорила: «Голод, а вообще не ты, так что без обид». Или не голод. Анорексия, булимия, или что там ещё может удовлетворять её душу и либидо. Что угодно, кроме меня. Эта пустышка меня приканчивала.

«Да, не спится»

«Потому что ты должен быть в моей постели ;****»

До чего корявый и милый пикап. Хоть что-то неизменное в Ане.

«В госпитале?)»

«Да нееееееееет! -_-»

«Буду иметь в виду»

«Имей ;***»

«Иметь?», - если образовался бы вирт, это было предсказуемо до зуда.

«Дааа. Иметь)»

«Как скоро?»

«Когда хочешь?»

«Хочу как можно скорее)»

«Но я же в этой заднице >:

C

»

«И?»

«Прямо в палате?»

Будто бы желание переспать с Аной зависит от чего-либо. И уж конечно, ей не обязательно было быть рядом. Ей обязательно надо было просто быть.

«В присутствии медсестёр и других больных?»

И зачем я это написал? Назревало большое гневное послание о том, что Ана «не больная!», а это я «поставил крест на её мечте».

Но, как ни странно, ничего такого не случилось. Либо настроении Аны очередной раз изменилось, либо она просто не заметила.

«Иногда я бываю одна. Очень редко(((»

Да нет же. Всё-таки одно обстоятельство было. Трахаться с ней, напичканной лекарствами и, в кои-то веки, едой, выздоравливающей, 17-ти фунтовой и до ужаса хрупкой казалось столь же привлекательным и внушающим какие-то опасения, как, к примеру, колоться слоновьей дозой героина – удовольствие присутствует, но в то же время, с какой стороны на это смотреть.

«Что ж, придётся за тобой присмотреть»

«Мне нравится ход твоих мыслей ;)»

В чём в ней вообще либидо держится?

«Что? Это ты там всю палату завлажнила, я-то что?)»

«…»

«?»

«!»

До чего очаровательно.

«Тебе что можно из фруктов?»

«Издеваешься?»

«Да, жестоко «ставлю крест на мечте»»

«Ха-ха. Меня пичкают фекалиями, сказано тебе»

«Обычно это называется «еда»»

«Ха-ха. Я лучше знаю, что у меня во рту ;)))»

«Да ты разборчива)»

«Очень) Ок. Хочу бананов» - Нетрудно было догадаться.

И снова от Аны: «И ещё, если тебе не сложно, притащи мне что-нибудь почитать, плевать, новое или из своего. Так, на свой вкус. Потолще»

«Потоньше, а то не поднимешь. Ладно, принесу что-нибудь»

«Я ведь и обидеться могу >:

C

Только спроси сначала, а то там же график посещений, я ж псих-суицидница-скелет, агааааа»

«Омг, кого я нанял!..»

«Говоришь, будто снял :

D

»

«Понимаешь, будто снял…»

«Кстати, я и после буду работать у тебя?»

«После чего? Вообще, сейчас твоя зарплата ушла вся на лечение»

«И её хватило? После гниения в госпитале»

«Что я слышу, т е читаю?! В твою голову капнули капельки чьего-то мозга?! Не хватило»

«И ты серьёзно думаешь, что мне нравятся обзывательства? Ещё с того?»

«Кто тебя знает…»

«Ты, к примеру. Разве нет?»

«Не совсем. Я же не знал, что оргазм у тебя как обморок. Или что ты ПСС. С каждым днём узнаю что-то новое, словом»

«ПСС? Что-то мне это не нравится»

«Псих-суицидница-скелет (с) Точно сказано»

«О да. Лучшее, что я говорила за жизнь, это оскорбление самой себя. Ок.»

«И не дуйся»

«О нет. Пожалуй, я надуюсь. Да, надуюсь, как резиновая надувная шлюха! И я тут подумала, дело не во мне, когда я просто хочу совершенствоваться, пафосно говоря, а в тебе, когда тебе просто хотелось бы иметь под боком женщину-сиськи-задницу!»

«Зря мы вообще переписываемся сейчас. Ты не в настроении, и это можно понять. Просто подожди. Детка, перестань обижаться. Пожалуйста. С чего вообще пошло? С поддразнивания. Не оскорбления, не неуважения, не с грубости и т.п. Как бы банально это не звучало, потом ты хоть что-то поймёшь, «после гниения в госпитале»»

«Поддразнивания могут быть унизительными»

«И почему сейчас тот случай?»

«Просто я узнала, за кого, т е за что ты меня принимаешь»
«И на что же конкретно ты обиделась? На то, что твой итак привлёкший внимание суицид обломался?»

«Мне казалось, ты меня любишь»

«И я люблю тебя»

«Любил, не пытался бы изменить»

И как она могла не понимать?!

«То есть вся суть твоей жизни в том, чтобы исхудать до состояния трупа?»

«Нет. И хватит об этом. Всё, мне нельзя больше тут трепаться. Пока»

«Так ли нельзя? Пока»

Как только можно быть такой?

16

Скачки Альбининого настроения продолжали повторять путь кардиограммы бешеного человека. На следующий день она снова испортила своё же настроение настолько же, чтобы ломать трагедию. Правда, на этот раз трагедию меньшего размера. Первое, что я заметил, было то, что Альбинино состояние сколько-то улучшилось, знаете, как если бы поблекшую картинку раскрасили заново. Особенно такого явления быть не могло, так что, подозреваю, просто возможность видеться с Аной ударила мне в голову.

Как бы то ни было, моя детка казалась грустной, несмотря на спокойствие. И немного сонной. И на вопрос, как же её дела, пробурчала:

- Как могут быть дела, когда я разжирела, наверно, на полфунта.

Что было логично и, как оказалось позднее, полфунта было преувеличением. Просто это было всем, что её волновало.

- Надеюсь, ты не бредила ожиданием цветов, - практически оправдался я.

- Не бредила и ожиданием тебя, - презрительно протянула Ана. Я так и не понял, было ли это уловкой а-ля «Я вся такая неприступная» или чем. - Цветов? Мне и себя гниющей хватает. Что ещё для меня есть?

- «Заводной апельсин», - я сунул ей книгу, как идиот поймав себе на мысли, что сую её как будто хрустальной склеенной личинке клеща, а не человеческого формата женщине. – Можешь оставить себе.

- Да не, - Ана отпихнула «Апельсин» с видом оскорблённого достоинства.

- И бананы, - добавил я.

- Ха-ха. Смешно. Будто бы в меня сейчас что-то влезет, кроме этих больничных фекалий.

- Я так понимаю, надо удивляться, почему ты всё ещё здесь.

- Почему же? – фыркнула Ана. – Ничего удивительного. Рано или поздно в СМИ как-нибудь пролезет то, что мы встречаемся. И как-то мне бы не хотелось выходить такой всей из себя дурындой, сбежавшей из чуть ли не тюрьмы. Причём неудачно сбежавшей. То есть побег отсюда нереален, потому что я невнимательная слепая курица, да ещё откормленная до такой степени, что двигаться невозможно.

Хотя бы за это можно не беспокоиться.

- Ну, лучше уж проблематично двигаться из-за переедания, чем еле шевелиться из-за голода.

- О, - моя девочка даже рассмеялась (чего, забегая вперёд, я не услышу этот взрыв ещё долгое время), - какие же у нас разные понятия насчёт этого. И насчёт женской фигуры.

Конечно, какие же разные понятия не больного и больного людей.

Казалось, что с каждой нашей встречей она становиться всё менее эмоциональной, словно взрослеющий подросток. И хотя я радовался за мою детку, общаться с ней становилось куда сложнее, так как она становилась молчаливее и с каждым разом всё сонливее. Буквально за неделю Ана прибавила в весе на фунт, буквально прожужжав мне уши тем, что неделю назад весила на этот же фунт меньше. Как оказалось, с каждой неделей до этого она становилась легче примерно на фунт, что являлось её бесконечной гордостью и вызывало ненависть органов, вынужденных жить в теле чуть ли не гнилого ребёнка.

Она почти что не покидала своего состояния апатии, не считая случаев моих подарков, что бы это ни было – браслет, увешанный ключиками-замочками, «Венера в Мехах» Захер-Мазоха, мягкие фигурки персонажей «Южного Парка»; что угодно, в отдельных случаях даже съедобное. Правда, тут следует упомянуть случай. Где-то спустя недели две после того, как Ана попала в это «почти что тюрьму», мне показалось, что можно бы притащить ей букет. И букет роз. Максимализм, ну вы понимаете. Поначалу она была в восторге. Разумеется, первым делом, как и предполагалось, Ана пришла в восторг. И пока мы разговаривали, она то и дело косилась на букет, одаривая его тоннами чего-то вроде скептического неодобрения. Хотя, наверно, дело бы в том, что на таком расстоянии ей он просто было не виден с таким-то зрением.

- …И вот, теперь представь, что было после этого. Родни потом себя победителем чувствовал, это даже бесило….

- Что за? – неожиданно задумчиво пробубнила Ана, протягивая к букету руку так, словно была умирающей нимфой Диснея, увидевшей птичку.

- Что в ней не так? – я также обратил внимание на нелепо сделанную яркую искусственную бабочку. Уж с розами она была явно не к месту, это кто угодно понял бы.

- Это бабочка, - Ана отцепила её и вертела в руках так, словно брезговала. – Это бабочка! – она посмотрела мне в глаза взглядом, светившемся упрёком, разочарованием и отчаянием, как будто бы говорившим: «Но за что?!»

Мне даже стало не по себе. Чёрт, да что не так с этим куском пластика?!

- Ты издеваешься?! – резко вскричала Ана. – Зачем дарить букет с бабочкой, да с такой жирной, будто это гусеница с крыльями?!

Сперва мне даже показалось, что она просто разыгрывает истерику, настолько неестественно было истерить из-за бабочки, тем более если учесть Альбинино безразличие почти ко всему в последние дни.

- Да это же просто дурацкое украшение, чёрт тебя подери!

- Это не украшение! – Ана опрокинула букет, разбив тем самым вазу и разлив воду. Нужно было что-то делать. – Бабочка должна быть изящной, без жира, а не как это мерзкое уёбище!

Разумеется, сестра не заставила себя ждать, первым делом вколов что-то моей девочке (вопившей то, как она ненавидеть меня и то, что это был «намёк на её жирное тело»), и вторым делом, просветив про это благоговейное сравнение анорексичек себя с бабочками.

Допустим. Допустим, определённое время это было актуально и подходяще к Ане – вся эта идея преображения гусеницы в бабочку. Но, видимо, это было за несколько фунтов до нашего знакомства. И допустим, что из общих черт могла быть хрупкость – в плохом смысле этого слова, когда не слишком хочется перепихнуться с девушкой, отключающейся после оргазма. И даже не удивляйтесь, почему я так пристал к этому случаю. Но вот если сравнить быстро мелькающий ярких, вечно не задерживающихся на месте насекомых и отряды зомбигёрлс… Хм, у кого-то не лады с реальностью.

Альбинин «привет» представлялся мне раньше даже меньше.

Это был не единственный случай Альбининых странных реакций. Здесь было бы эффектнее сказать «далеко», но вот только, как я уже говорил, Ана была словно в вечном состоянии дрёмы. Как я догадывался, это не было удивительно, если учесть, что обыкновенным её состоянием её была вялость при бессоннице, что и объяснил Чейз, и в чём и призналась моя детка. И от анорексии, и от привыкания к антидепрессантам. Так что теперь этой не особо приятной сонливости следовало радоваться.

Как и другим признакам. Прошло три месяца, за которые Ана набрала около восьми фунтов, и разница была абсолютно видна, и Ане в том числе, что и было её главной темой для апатии. И именно апатии, так как для депрессии она была уже «недостаточно больной», по её же странным словам.

Если раньше было впечатление, что перед вами манекен очень экономных производителей, то теперь это впечатление перечёркивало в лучшую сторону изменившееся состояние кожи Аны – будто бы ей не хватало сосудов и крови, и вот теперь имеется и то, и то.

- Привет, - моя девочка расплылась в заразительной улыбке. Будто бы ей единственная здоровая среди больных.

- Привет, - я приобнял её, целую в щёку. – Потрясно выглядишь.

Она была непривычно тёплая. Наконец-то. Я почти не чувствовал прежнего замерзания.

- Спасибо. - Миллиарды лет не видел, как Ана краснеет!

- И сколько ты сейчас весишь? – правда, достовернее было бы спросить это у Чейза.

- Тебя не учили, что невежливо спрашивать это сразу при встрече? – усмехнулась Ана.

Её смеющиеся глаза выглядели так, как если бы по их глуповатому стеклянному выражению провели влажной губкой. Я даже это выражение любил.

Она хотя бы шутила. То есть, конечно, пыталась шутить. Вообще-то это звучало как жидкий юмор в банальной книжке для женщин или детей.

- Столько, сколько раньше?

- Раньше?

- В пятнадцать, в смысле.

- О, нет, конечно!

- В любом случае, столько, сколько нужно, чтобы быть красивее.

Само собой, это планировалось как комплимент, а не то, из-за чего Ана бы злилась. Хотя до неё и не сразу дошло, что я имею в виду.

- Так. Красивее, что ли?

Зато на этот раз крушить было нечего. В смысле, нечего крушить из предметов.

- В хорошем смысле. То есть ты и раньше была красивой, просто другой красотой, так что не вздумай истерить.

Почему. Она. Зациклена. На этом грёбаном исчезновении тела?!

- Да, точно. Что ещё можно было ожидать. Кроме того, что мне придётся пожертвовать почти что идеальностью, пожертвовать сутью ради того, чтобы бедненький Приам, любящий жировые складочки, мог наслаждаться перекатами толстенной доступной бабищи, не имеющий гордости!

Почему-то я подумал, что её словарный запас расширяется прямо пропорционально раздражению.

- Доступной бабищи, не имеющей на уме ничего, кроме худобы, выходит, так? Может быть, то, что лечишься, тоже проявление моего эгоизма?! Например, потому что я не некрофил?

- Если бы я и умерла, то только из-за суицида…

-…Это вполне сойдёт и за суицид…

-…а всё потому, что вот, мы даже встречаемся, и вроде бы должно быть всё прекрасно, но нет, как оказывается, довольная собой, я не представляла для тебя интересно, и обязательно надо было меня превращать чуть ли не в игрушку, на волнах жира которой можно будет плавать в любое свободное время, вот, это вот-вот случиться! Впрочем, сейчас тоже отличное время. И как, в многих ли журналах, сайтах и тэ пэ засветилось, что твоя новая пассия проходит курсе лечения – здорово, правда?!

- Будь добра, заткнись. И да, видимо, гордости у тебя и правда нет, если ты оцениваешь свою место в моей жизни, как место чуть ли не шлюхи.

- Я? Оцениваю? Как раз таки ты…

-…Шлюхам обычно платят только за услуги…

- Правильно, продолжай упрекать меня. Будто бы платить за увеличение площади для ебли для тебя очень сложно!

- Вот опять, опять! Опять ставишь себя ни во что!

- Ну так что же? Только не говори, что любишь меня.

- Люблю тебя.

- О нет, ты сделал это, - Ана наигранно ужаснулась, что означало, что она более-менее остывает. – Сказал самую фальшивую вещь в мире.

- По-моему, ты это прекрасно знаешь.

- О да, прекрасно знаю твои гуманитарные способности. Например, способности наплести из слов неплохой сентиментальный ковёр, чтобы тут же уложить приносящую пользу игрушку на него и…

- «Уложить, уложить, уложить»! Тебе не надоело отказываться понимать, что самым ужасным для меня была бы твоя смерть?

- Ну что же, не отчаивайся. У меня есть знакомая, свести вас? Мы, кстати говоря, похожи с ней…

- Хоть бы и клоны-соулмейты, тебя она не заменит.

- Заменит. Кому угодно можно найти замену.

И кто после этого является «игрушкой»?

- Ты же не можешь оценить адекватно ситуацию…

-…о да, я и могу только, что раздвигать ноги с глупыми мыслишками психически больной и заниматься домашними делами…

- Правда? Буду знать. Точно. Даже забуду, что, как бы банально это не звучало, ты убивала вместе с собой и меня.

- О боже мой! – театрально взвизгнула Ана. – «Оскара»! Несите «Оскара»!

Лучше бы она ничего для меня не значила.

17

Если говорить о тех, кто знал о наших отношениях, таких людей нашлось бы не особо много – не больше десяти, несмотря на то, что почти полгода. Ане не хотелось ставить большее количество народу в известность, следовательно, так всё и было.

- Я так и думал, что вы будете встречаться, - заметил Тад.

Всё происходило в баре вечером одного четверга, в который мы с собирающемся уезжать Тадом, Сэнди, Родни, Нориссом и Джонсом с Йоланди из

Die

Antwoord

зашли после Хэллоуинской вечеринки в Вегасе.

- И сколько эта девица в госпитале валяется? – Йоланди понюхала только что заказанный коктейль, подозрительно скривившись.

- Да нормальный, пей уже, - усмехнулся Джонс.

- Полгода почти, - ответил я.

- Дай угадаю, с ней ухабисто трахаться? – поинтересовался Родни, пьющий уже третью сангрию.

- Родни такой Родни, - пробормотал ржущий Сэнди.

- Это он на будущее интересуется, - фыркнул Норрис.

Это заявление было встречено безудержным весельем, отчасти потому, что мы были навеселе и Родниным: «Нет, не ссы, это не моё».

- Только без подробностей, мне и этого дерьма хватает, - проворчала Йоланди не решаясь продолжать пить свой ромпоуп.

- Йо, закажи уже бордо, хватит страдать, - сказал Джонс.

- За Приама и Ану, - предложил Сэнди.

- За изменение приоритетов, - гнул своё Родни.

Йоланди закатила глаза, Норрис захохотал, мы чокнулись.

Из-за врубленных на кучу децибел

Coal

Chamber

, я обнаружил шесть пропущенных только когда поинтересовался временем. Причём шесть из них были от Аны. Удалившись в туалет, дабы нормально её расслышать, я перезвонил.

- Привет! – со скоростью света ответила она. - Милый, ты хоть представляешь, что я сейчас тебе скажу?

Оживлённая радостная Ана. Что-то новенькое.

- Даже и не знаю.

- Что сейчас происходит? – спросила она таким же тоном, каким обычно говорят: «А кто это у нас такой миленький?» и всё в таком духе.

Я начал мыслить в правильном направлении.

- Я выписываюсь! – нетерпеливо провизжала моя девочка. – Выписываюсь, выписываюсь, выписываюсь!

- Погоди-погоди, точно? Просто вот так выписываешься? Не сбегаешь с такой временной тупой отмазкой?

- Нет, да как ты можешь такое думать! Просто вот так вот выписываюсь!

Наконец-то. Теперь можно было не довольствоваться короткими встречами, то и дело ожидая эти редкие дни, подстраиваясь, терпеть её странное настроение, апатию либо истерики хотя бы из-за пластиковых бабочек; можно было проводить большую часть жизни с ней, жить вместе – я был уверен, Ана согласится, не опасаться, словно она может рассыпаться из-за одного прикосновения, а то и взгляда, просто вместе наслаждаться жизнью без всяческих помешательств и наслаждаться друг другом. Просто не могло быть так, чтобы Ана не была в моей жизни, потому как не было ничего правильного в том, что именно ей, именно моей девочке пришлось пропустить часть жизни, увядая, когда она сама не понимала, насколько красива. И насколько с ней хорошо. Именно с ней, а не с ней и её анорексией, приканчивающей лучшее создание, которое когда-либо посчастливилось видеть миру. И насколько сильно я люблю её. Так что просто взять и убить себя она не имела права. И если уж не из любви к себе, то хотя бы из любви ко мне.

Если не привязанности.

- Ты рад? – её радость просто вливалась через айпад, и плескалась, будто коктейль в стакане.

- Это лучшее, что произошло со мной в этом году.

И, если не считать встречи с Аной, лучшее в жизни. По крайней мере, так было на тот момент. И, как у Набокова, «если бы моя радость могла звучать…» Короче, точно перекрыла бы

Coal

Chamber

.

- О, - я прямо будто бы и видел её умиляющуюся мордашку. – А ты – лучшее, что произошло в моей жизни.

Знали бы вы, как приятно это было слышать!

- Взаимно. Детка, хочешь, увидимся?

- Где и через сколько? – Конечно, она хотела.

- Через … тебя устроит? У тебя дома подойдёт?

- Отлично, буду ждать и терзаться томлением, - Интересно, она специально так забавно изъясняется или просто слово забыла?

- Вот и жди. До встречи, люблю тебя.

- Пока, и я тебя.

Я начал думать, где бы убить время, если доберусь до Санта-Моники раньше. Но затем эти мысли были закрашены более приятными – Ана, Ана, Ана; я чертовски скучал по её восторгам, нытью, глупому сарказму, скачкам настроения, по её голосу, акценту, глазам, волосам, губам и вообще по всему, что только можно было слышать, видеть, ощущать, и к чему можно было касаться в ней. Сказать, что я хотел её – ничего не сказать, как и сказать, что я любил её – такое же ничего.

18

- Привет!

Ана дёрнулась, взмахнув руками, и мне подумалось, что это было подавленное зачем-то желание броситься ко мне в объятия. По крайней мере, её пунцовые щёки и тут же мнущиеся кисти рук точно были не просто так.

Пытаясь скрыть неловкость, она преувеличенно самоуверенно облокотилась об косяк двери, словно ждущая проститутка.

- Привет, - чмокнув её, тут же от этого растерявшуюся, я прошёл в комнату – нив какую, просто в комнату, насколько вы в состоянии помнить роскошь квартирки Аны.

- Ну, расскажи-ка поподробнее об этом чуде, - попросил я её.

- Чуде? Ты о чём?

Ана определённо продолжала оставаться в своей дымке тормознутости.

- О том, как выписалась. Или у тебя варианты получше?

- А-а, - протянула моя детка будто школьница-даун.

Если бы можно было охарактеризовать её телосложение на тот момент, то определённо подошло бы слово «стройность», однако ещё не совсем здоровая. Не то, конечно, как у «фитняшек», потому как Ана никак не вязалась со спортом (по крайней мере, в моём сознании). Нет, но она смотрелась абсолютно прекрасно с этими, наверно, двадцати тремя-четырьмя фунтами, так как создавалось впечатление, что и её типичная юбочка и топик находятся на своих местах, и что под ними много чего имеется. То есть можно было яснее понять все ямочки, пропорции и т.п. моей любимой.

Второй раз в жизни я видел её ножки без светопулебронечулок. Всего лишь три небольших синяка, не потерявшие изящества лодыжки и выпирающие, но плоские коленки - в отличии от угловатого фиолетового пюре.

Что касается остального, то, по-моему, у Аны прибавилось ещё и волос, но, разумеется, вслух это звучало бы стрёмно.

- Погоди, сейчас будут долгие приключения Аны, только вот надо бы выпить какого-нибудь чайку, - предложила Ана. – Или «чайку»? – она изобразила кавычки. Бесит, когда так делают. Хотя… У Аны это получается забавно.

- Чаёк? При таком случае?

- Вот и правильно. Тем более нет у меня такого дерьма.

Ана удалилась на кухню. В какой-то момент мне почему-то вспомнились её странные запасы тонн сладостей, и я заглянул за диван. И всё, что я там обнаружил, были пустой блок от таблеток доллар и запачканный чем-то синим красный лифчик. И было странным, что буквально полгода назад Альбинина грудь была настолько несущественной – он был из тех, знаете, которые обычно носят ещё не начавшие взрослеть двенадцатилетки.

- Гм-гм! – Ана так прямо и сказала «гм-гм». В конце концов, я пялился на запыленный старый бюстгальтер, который до это выудил из очень задвинутого дивана не своего дома.

- Он просто торчал из-за дивана, - я переключил внимание на бутылку пино-нуара. Похоже, Ана пьёт одно красное вино. Надо бы запомнить. Кроме вина в нашем распоряжении также были Нутелла и две шоколадки, бананы и баллон со взбитыми сливками. Всего этого было в целом много. Однако, зная способности рук Аны, ничего не уронить не было для неё подвигом.

- Извини, что так всего мало, я просто не успела толком ничего купить…

Она. Извиняется. Она, которая могла бы вообще не беспокоиться такими пустяками, как угощения, совершенно не обращать на меня и заниматься своими делами, только не возражая против хотя бы возможности бросать на неё хотя бы редкие взгляды.

- Да ничего, без проблем, мне и тебя хватает, - я приобнял Ану за талию, и она придвинулась вплотную, потянувшись за бутылкой.

- Да ну, что же я как нищенка… - пробормотала она.

- Лечилась полгода, только что выписалась и теперь страдаешь из-за того, что дома еды меньше, чем в супермаркете. Логика?

- Неловко как-то.

- Можем заказать суши, - предложил я.

- Всегда хотела заказать суши на нашем свидании, - выпалила моя детка, блаженно улыбаясь упоротой улыбкой Чеширского кота. Чеширской киски.

- Так чего же не сказала?

- Забыла, Я часто забываю то, что хочу, - беззаботно проговорила Ана.

- Только если это не похудение.

- И не ты.

Боже. Это было так… Обезоруживающе, что ли. Как то, как она улыбнулась на этот раз. Без преувеличений, но будто бы бутон цветка, который в один момент раскрылся, и вот, снова стал бутоном.

Ана наклонила голову и рассмеялась. Видимо оттого, что молчание затянулось. Будто бы поглощённой какой-то идеей, моя девочка развернулась ко мне лицом к лицу. Мы дышали одними и теми же частицами общего пространства. Её невероятный запах – полное отсутствие духов, перебитое гелем для душа, отдающим, наверно сладостями и самой Аной (последнее изменилось после больницы не в лучшую сторону) - вызывал привыкание и имел помутнение рассудка. На удивление грациозно и быстро Ана перекинула через меня одну ногу, устраиваясь у меня на коленях. Её ноги были по обе стороны моих и покоились на диване. Мне бросилось в глаза отсутствие трусиков, но единственное движение юбки мгновенно перекрыло доступ к Альбининой промежности. Моя девочка при этом улыбалась так, словно мы вовсе не должны бы трахаться, будто это было чем-то непозволительным; её зелёные глаза были так знакомо сощурены, говоря что-то наподобие: «Сейчас я кое-что тебе покажу», и только её пока что ровно накрашенные алым губы не говорили ничего, и я улавливал только её громкое частое дыхание, Ана улыбалась, наслаждаясь тем, что только одно её присутствие может творить со мной, наслаждаясь своей властью. И это и правда сводило с ума.

Она наклонилась ближе, встав чуть ли не на четвереньки, что при размерах её юбки было весьма приятно…

- Мы так никогда ничего не закажем, - я словно был под гипнозом.

- Я не хочу суши, - Ана изобразила отвращение с этими своими «надутыми» губками. – Я хочу тебя.

- Но у меня есть планы на тебя как раз с суши, - возразил я.

- Тогда другое дело, - Ана послушно с крайне приличным видом слезла с меня. – И что же это планы?

- Всему своё время. Кто закажет?

- Чур не я, - с невероятным ужасом дёрнулась Ана. Иногда она проявляла просто несвойственные ей чудеса робости.

- А у тебя разве нет какого-нибудь там специального питания на стационаре? – на всякий случай уточнил я.

- Нельзя временно есть много белков и всякие там вредности.

- Белки это типа мяса-молока?

- Ну да. И я не собираюсь питаться так, как кому-то нужно, если это кто-то не я. Не собираюсь сидеть на диетах, не собираюсь голодать, как бы я не любила голод, не собираюсь вызывать рвоту. Завязала с этим, понятно?

- Почему же не понятно? Так какие суши будешь?

- На твой вкус. – Я знал, что она так и ответит. – Я их всех обожаю, особенно если с соевым соусом и васаби.

Мы взяли себе по шоколадке.

Пока я заказывал запечённые «Нигири хот», Ана, будто бы не находя себе места, поозиралась, включив телик и начав бесцельно щёлкать каналы с таким выражением, будто бы решала важнейшую математическую задачу.

- Как смотришь на Берлин?

- Берлин? – удивлённо переспросила Ана, продолжая щёлкать каналы. – Да я вообще хорошо на Германию смотрю. А что?

- А как смотришь на то, чтобы съездить туда? Через две недели я всю равно улетаю в Берлин из-за выставки.

Анна посмотрела на меня так, словно я был живым настоящим единорогом, а то и пегасом. Если учитывать её отношение к «

My

Little

Pony

». Побольше бы ей так радоваться.

- Как раз узнается о наших отношениях, - добавил я.

- А так типа никто ещё не в курсе? – фыркнула Ана. – Конечно, конечно, я с тобой, как же иначе? Просто мне-то как бы казалось… Ну, что ты меня – дурацкое слово, конечно, - стыдишься, что ли.

Вот это новости.

- С чего бы это?

- По многим причинам. Например, с того, что я получаюсь как будто бы содержанкой.

О нет. Она опять.

- Да ничего подобного. Что тебе вообще дало повод так считать?

- Да много чего, - Ана махнула браслетом, подаренным мной. Кстати говоря, раньше его место занимала синяя нитка. – Или вот ещё… Взять, хотя бы, к примеру, то, что я лечилась на твои деньги…

- Да перестань уже себя наконец накручивать. Во-первых, часть и них была твоей зарплатой…

-…Маленькая часть, когда я даже не работала…

-…На худой конец, если тебя это утешит и порадует, можешь считать, что это было из-за моего же эго, потому что ты мне нужна…

-…Да и, в конце концов, чего это я, правда? Это вполне нормально, если учесть социальные статусы… В смысле, я за денежную самостоятельность, чтобы каждый тратил только свои же доходы, ну, феминизм и прочая туфта, но в отдельных случаях… Да и как в «Пятьдесят оттенков»…

- О боже, ты это читала?

- Ты должен знать правду, - театрально и «драматично» прошептала Ана. – Когда я была маленькой, то прочитала «Сумерки».

- У тебя было суровое детство…, - не менее пафосно проговорил я.

- Моя сломленная душа нуждалась в мейнстримах, как доставщики суши в реактивных рюкзаках…

Это было слишком смешно, хотя бы из-за того, что ни разу не смешно.

- О! Прикольная песня, - Ана отложила пульт, и я сразу узнал транслируемый по «

JCTV

» «

Y

Control

»

Yeah

Yeah

Yeahs

. Странно, если учесть их популярность. И хорошо.

- Любишь их?

- Ни в сравнение с твоей группой, конечно, но лучшее из инди, по-моему.

- Мне тоже нравятся. Да и в целом прикольные ребята.

- Ты с ними знаком?

- Не близко, но да.

- Вау, я бы тоже хотела.

Как редко мне доводилось, а точнее счастливилось, видеть мою девочку настолько отстранённой, в хорошем смысле этого слова, настолько увлечённой ничем и одновременно всем и плавающей в собственной эйфории – нога на ноге покачивается, как и плечи, и из стороны в сторону покачивающаяся голова, еле слышные пощёлкивания пальцев, закрытые глаза, улыбающиеся будто бы сквозь веки и блаженная улыбка, «выдаваемая» мне в естественном виде редко, только в таким прекрасные моменты. Её губы также бесшумно открывались, будто бы это пела она, а не Карен О.

- Впервые я услышала… - я не понимал, ко мне ли она обращается или это странные разговоры с собой. - …их в лучшее время в своей жизни.

- И что в нём было лучшего?

- Это было лето, я была ребёнком, и худела.

Естественно.

- Ой, - Ана вышла из состояния «я под кайфом без наркоты». – То есть я считала так очень долгое время… Пока не встретила тебя, вот, так что лучшее время моей жизни – сейчас.

- Потанцуешь? – Ей же не терпелось.

- В каком смысле? – праведным гневом возмутилась Ана. – Я что, танцовщица или стриптизёрша, чтобы сносно танцевать?

- Но ты и не проститутка.

- Тонко, - усмехнулась моя детка, вставая, отряхиваясь от шоколадных крошек и протягивая мне руки.

Не могу сказать, что двигалась она красиво, просто из-за природной неловкости, потому как будто бы и здесь сохранила угловатость, банально виляя всем телом и подпрыгивая, как будто девочка-подросток с водопадами расшалившихся гормонов. Не менее монотонно она размахивала моими руками, которые вдруг в один момент водрузила на свою грудь, откинувшись назад и расхохотавшись. Я был её счастьем, она – моим.

Мы долго целовались. Вкус губ моей девочки был шоколадным и её собственным, что я и обожал. Поцелуй не может считаться поцелуем, если всё, что тебя отвлекает – горький таблеточный, либо кислотно-тухлый рвотный вкус.

В такие моменты я будто бы чувствовал, как бежит моя кровь. Пульс будто резко поднимается вверх. Или это было сердце? В любом случае, аттракционы не могли идти ни в какое сравнение.

Я держал её плечи, и в следующие момент – лопатки. Всё ещё настолько выпирающие, будто крылья. В том ли и состояла суть этой единственной существующей феи, чтобы опустошать собой сознание и сердце, заполоняя всё собой?.. Или в той ахинее, которую она сама вообразила?

Суши подоспели.

19

По настойчивости Альбининой совести, мы заплатили пополам. За какие-то там комочки еды. Пополам.

И когда дредастый чернокожий разносчик восвояси удалился, Ана, что и ожидалось, поинтересовалась:

- И какие же планы на меня и суши?

Вот так сразу. Вот так сразу полагается только с проститутками, ну ладно.

- Это то, о чём я думаю? – Ана хихикнула. Прямо так и хихикнула. – Нет, куни я не очень люблю…

- Но есть же кое-что получше.

Её зрачки размером с Луну, её нетерпение размером с океан.

- Мой дом, кажется, приводит к чудным окончаниям свиданий, - чуть ли не весело заметила Ана.

- Только не вздумай отключаться.

- И нее подумаю.

Тем временем

Yeah

Yeah

Yeahs

сменились

Placebo

с их депрессивненьким «

Meds

».

- Конечно, порчу такой момент, - Альбинина рука описала презрительный круг, означавший «мне-то ты не сдался, и вообще все эти слюни не для меня», приземлившись ко мне на колено. Но тут же встала. – Но они мне напомнили.

Она покрутилась в поисках чего-то, и отправилась на кухню, как оказалось, за штопором. Затем на удивление успешно откупорила бутылку и,

выудив из валяющейся на полу среди прочего хаоса сумки блок таблеток, съела одну, запив вином с горла.

И если бы это была кислота, смотрелось бы не так нелепо.

- Ну, почему ты так смотришь? – Ана перехватила мой взгляд. – Мне теперь пить эту дрянь полгода, если не больше. Так что не флу это, и не прочая туфта…

- Да нет, просто запивать лекарства вином это, как минимум, иронично.

- А вот ничего ироничного, - её это даже, кажется, задело. Странно. – Вполне логично. Куча человек рекомендуют выпивать ежедневно сколько-то немножечко красного вина. Я даже видела диету, которая основана на сыре, хлебцах и красном вине…

- Потрясающе, - мы могли бы уже перейти к делу.

- Хлебцы-то там были, конечно, диетические, да и сыр тоже, а вот вино компенсировало недостающие калории, и это выходило всё отчасти как питьевая, хотя я и не верю в питьевую, ведь желудок забудет, что от него надо, но эта-то штука с вином была мало дней, так что ничего…

Да она ни разу ни о чём не говорила с большим увлечением, так как, как ни дерьмово было это признавать, её единственной стихией до сих пор было полоумное похудение.

В её жизни было два помешательства: я и похудение. И знали бы вы, как я боялся быть номером два.

И что вообще было бы, найди Ана себе другую, как она выразилась, «суть»? Было ли у неё дело, которому можно было бы отдаваться также, с таким же больным, в прямом смысле этого слова, пристрастием? Или же она была лишена стержня существования, как ручка пасты?

У меня ни разу не возникало мыслей о том, что её выздоровление – это плохо. Конечно, издеваясь над собой Ана счастлива и всё такое, но, что самое главное, по-настоящему дерьмово, когда то, что делает тебя счастливым, одновременно и убивает тебя. И не только тебя.

Убивает всё, так как перестань моя девочка существовать, перестало бы существовать всё существенное, потеряв всякое значение.

- Хорошо-хорошо, напиши про это диссертацию.

Наиболее приятный способ её заткнуть был, конечно, поцелуй. Требовательный, причём с обеих сторон – поначалу губы моей детки медленно и офонаревше раскрылись со скоростью распустившегося цветка, т.е. дико медленно, и долгое время продолжали оставаться безучастными и податливыми, словно это были не губы живой женщины, а зефир. Казалось, прошла вечность, прежде чем, дёрнувшись от осознания того, что происходит, или ожидания того, что произойдёт, Ана ответила на поцелуй проникновением своего язычка, - диапазон ласк которого сводил меня с ума и давал фору всей Вселенной, - в мой рот, желающий навсегда запомнить его поверхность, запомнить вкус, каждое Альбинино движение, каждую выемку в тёплом влажном рту, каждый зуб…

Я не сразу сообразил, что мои руки покоятся на её бёдрах. Не отрываясь от моих губ, Ана устроилась на моих коленях. И притянул её за талию, надеясь ощутить её кожу в большей степени, поначалу через топик…

…И затем и не через топик.

Placebo

сменились «

Zombie

»

The

Cranberries

, и это будто бы задавало ритм происходящему.

И стащил с Аны топик, очутившийся то ли на диване, то ли на полу. Не суть. Её глаза удивлённо и радостно распахнулись, сияя счастьем, словно светофор зелёным цветом. Сияя только для одного пешехода.

А точнее, даже водителя, так вскоре я уже расстёгивал молнию Альбининой юбки. Глупо, но у меня дрожали руки. Будто бы моменты, когда я её хотел, скопились воедино, и обрушились одновременно на мои плечи. Хотя, в принципе, не плечи.

Ана встала, юбка упала к её ногам. Чёрт, как же она была прекрасна… У меня в запасе вечность, чтобы раздеться, когда рядом была моя детка.

На ней не было трусиков. На ней не было лифчика. И как это я раньше не заметил её сосков под топиком? Впрочем, это самонадеянно. Может ли идти речь о возбуждении, когда последнее время Ана будто бы была в заторможенном состоянии?

Её грудь, несмотря на столь нездоровое прошлое, оставалась красивой той красотой, которую можно назвать аккуратной, но никак не роскошной – говоря прямо, не обвисла. Несмотря на порядочное число времени, её рёбра всё ещё выпирали, будто стремясь прорваться наружу, прочь от такой глупенькой обладательницы, и явственность её ключиц вполне могла тягаться с явственностью её груди. Что если она всегда будет настолько ужасающе хрупкой?

- Ты забыл, как раздеваться? – усмехнулась Ана.

Её лицо без одежды сразу стало выглядеть каким-то другим. Не лучше, не хуже, а просто другим. По-моему, у многих людей так.

- С тобой забудешь…

- О… - я уверен, она хотела сказать: «О, как это мило».

Её руки совершенно не дрожали, когда она расстёгивала мою ширинку. И когда снимала футболку. И трусы. Как я заметил, даже её соски не были твёрдыми.

- Я не хочу залететь, так как смотришь на гандон? – поинтересовалась. Её взгляд был сосредоточен у меня между ног, так что без обращения это вышло забавно.

- Само собой, - отозвался я.

Её талия была прежней, и это нисколько не было неестественным, а скорее притягательным.

Ана вновь поозиралась, и среди этого хлама нашла сумку, выудив из неё затем пакетик с презервативом. Так он всегда ей и пригождался в сумочке, можно подумать. Освободившись от одежды, она будто бы стала чувствовать себя свободнее, хотя, наверняка и комплексовала из-за того, что спички всё-таки худее её. Можно было подумать, что одежда её стесняла. Видели бы вы, насколько непринужденнее смотрится её манера скрещивать кисти рук или лодыжки, или насколько сексуально она щурится, когда пытается что-то отыскать в своём хламе – и всё это смотрится совершенно иначе и не наигранно, когда Ана обнажена… Хотя нет, лучше бы не видели.

- Ой, чёрт, - пролепетала Ана, резко сев на диван. Она смотрела в одну точку.

- Что такое? – Она побледнела. Её губы дрожали. Что-то шло не так.

- Секунду…

Через дверь туалета и шум воды было слышно, что Ана блюёт.

- И это не то, что ты думаешь, - через несколько минут Ана вышла, продолжая вытирать губы. Да уж, так было бы уместнее говорить в ситуации со сценой ревности. – Просто я месяцев так шесть не пила. Так… И во что же мы можем поиграть?

The Cranberries

сменились

«Wicked Game» HIM.

- Где там были суши?

- Суши? В смысле? Или… - она легла на диван с забавным сходством с натурщицей. – Я на правильном пути?

- Да-да, умница… - Ана глуповато улыбнулась.

Довольно-таки быстро я положил по несколько суши на её грудь, ключицы, смотрящие вверх кисти рук, выемки возле бедёр, живот и несколько оставил ради «просто пожрать».

- Весело, - комментировала Ана. – Но с чем-то вязким было бы гораздо лучше. – О, вау…

Она зажмурилась, и это «о, вау» относилось к струям холодного соевого соуса.

- Прикольно, - само собой, Ана оставалась практически безучастна к этому всему, отзываясь, как сторонний наблюдатель. – Я прямо как тарелка.

Съев одну суши с её левой ключицы, я слизывал след соуса, и вся эта смесь её кожи, соуса, рисинок и кунжута как будто вызывала ещё не названное ни кем, в тот момент мною открытое ощущение.

Моя детка выгнулась дугой, стремясь сократить и без того маленькой расстояние между моими губами и её ключицей.

Настала очередь её кисти. Правда, в то время как я легко покусывал каждый её пальчик, Ана пробормотала что-то о том, что:

- Ну не руки же…

Подцепив зубами третью суши с другой её кисти, еле заметно дрогнувшей, я поднёс её ко рту моей девочки. Тут же сообразив, она откусила половинку, видимо, стараясь как можно меньше задерживаться на моей губах, и, прожевав, проглотила.

- Вкусные, - довольно заметила Ана. – Только вот огурец слишком, на мой взгляд, несвежий, а так ничего, я ела и похуже.

В то время, как я уже чувствовал членом её бедро, Ана оставалась совершенно безучастна. Хотел бы я знать, почему. И хотел бы знать, где в тот момент бродили её мысли. Каждый раз, когда я подносил суши к её рту, её только суши и интересовали, будто бы это был просто немного необычный способ поесть.

- Это что, тунец что ли? Нет, серьёзно? – поражённо воскликнула она, в то время как я прокладывал дорожку поцелуев от её живота к бедру.

- Тунец, не тунец… Ты даже понятия не имеешь, как сильно я хочу тебя…

- Так дай же мне это понятие…

Оставалось две суши на её груди, через которые я поочерёдно открыл доступ к её соскам. Конечно, что б их, они были расслаблены.

- Тебе нравится? – поинтересовался я, целуя каждый из них, и позже покусывая.

- Да, да, продолжай… - Ана взвизгнула на последнем слоге, будто на аттракционе, неожиданно вцепившись в мои плечи. – Чудесно… Да… Вот так… Милый, да, войди уже в меня…

Я уже не мог нормально размышлять, и разбираться, что к чему. Были ли это успешно законченные театральные классы, или что?..

Её ногти чертили карту вожделения или притворства на моей спине, но всё осязание и весь пульс завязались тугим узлом у меня между ног, и этот узел больше вот-вот готов был распасться.

Мы целовались. Я всё же ждал, когда моя девочка возбудиться, хоть бы для этого и пришлось бы держаться целую вечность.

- Ты нормально себя чувствуешь? Всё вообще в порядке? – решил уточнить я.

- А что-то не так?

- Всё так, но ты будто бы не готова. Так в чём дело?

- Ну… Мне просто как-то нехорошо. То есть не то, чтобы нехорошо. Сейчас.

Она села. Она снова была побледневшей.

Место

HIM

заняли

Spineshank

с

«Smothered»

- Так, может… - мои слова заглушили обильно выблеванные Аной суши. Причём, не специально. Снова, и снова, и снова. На полу образовалась порядочных размеров лужа.

- О, нет, - пробормотала она. – Я сейчас, подожди секундочку.

Ану ещё некоторое время рвало, и перехватив мой взгляд, она, смущённо улыбаясь, промямлила:

- Всё равно убираться. И нет, я не стесняюсь.

Причём заметно было, что ей это нравится. Будто бы ностальгия по старым песням, которые ты когда-то любил. Ана то и дело пыталась гасить вспыхивающую довольную улыбку. Её грудь с (потвердевшими на этот раз сосками) вздымалась, будто бы флаг, который колышет ветер, настолько прерывисто и часто она дышала. Самое странное, что при этом моя детка плакала, и я впервые видел, чтобы она и плакала и улыбалась. Её кожа покрылась мурашками, всё это было до отвращения красиво.

- Наконец-то, - её больше не рвало. – Хорошенького понемножку.

- Хорошенького?

- Иногда я не думаю, что говорю, - она была в прекрасном настроении, сияя улыбкой и оставаясь бледной. – Сейчас, буду хорошей девочкой, сделаю укол, и продолжим.

Со знанием дела, она вытащила из аптечки шприц, набрала немного, как значилось, этаперазина и вколола в вену. Затем удалилась на кухню, и вернулась со стаканом воды, запив её таблетку (если не две) из пузырька, гласившего: «Левокарнитин». Может показаться странным, что я обращал внимания на все эти название, но, как я не сразу понял, это было из опасения, что Ана опять начнёт тащиться от Флуоксетина.

- Ну всё, - певуче и весело чуть ли не пропела она. – Теперь я полностью в твоём распоряжении, и у нас есть куча времени… Не то чтобы куча, а вообще-то до шести.

- Почему именно до шести?

- В шесть завтрак и ганатон. Продолжим?

20

- Иди сюда.

Ана, положив очки на тумбочку, пододвинулась ко мне вплотную. Торопливо разорвав пакетик фольги, я надел раскатал и надел презерватив. Моё желание уже перевалило все границы, и я чуть ли не толкнул её за плечи, и, плюхнувшись на спину, моя детка рассмеялась. В следующую секунду её лицо уже приняло серьёзное выражение:

- У тебя был когда-нибудь секс с девственницей? – спросила она чуть севшим голосом, видимо, от рвоты.

- Да, - между тем я устраивался между ног Аны, которым, видимо, было неловко. – А что?

- И им или ей было очень больно?

С чего бы ей об этом спрашивать?..

- Не слишком.

- Просто мне страшновато, ты уже меня первый.

Вот это поворот. Было нечто странное в том, что Ана девственницей.

- Нет, ну если ты не готова…

С другой стороны, это могло оказаться больнее, чем мне предполагалось. Больнее, чем казалось тем экс-девственницам. Хотя я и не мог сказать наверняка, что может ощущать двадцати трёхфунтовое счастье, напичканное мировым доходом фармацевтов и возбуждающееся только от блевотины, когда лишается девственности.

- Нет, При, погоди-погоди, не воспринимай это всерьёз…

Ана будто бы оправдывалась. Моя эрекция слабела.

- Я так не могу, - вырвалось у меня.

- Что значит «так»? Я же прекрасно вижу, что ты хочешь меня. Так и что? Вечно ты всё портишь! – она стукнула по спинке дивана. Её почти невесомые ноги оказались на моих.

Вот же чёрт. Я снова ощущал чувство – одно из тех, коим названия ещё не придумали. Речь, конечно, не шла о совести. Но секс с такими ограничениями – точно не моё. Что если от наислабейшего засоса у неё сразу бы вырисовывались поля из синяков? Или же Ану очередной раз вырвало бы? И что если мы не уляжемся до шести, так как шесть вот-вот должно было наступить? Могла ли она припоздниться со своим завтраком и таблетками? Что если бы без оргазма Ана просто бы чувствовала ничего, или боль? Или вообще отключилась бы, как и в тот раз?..

Слишком много требовалось контроля, чуть ли не ответственности. Боже, да она и в тот момент казалась настолько хрупкой… Что можно было найти логику в сравнении анорексичек с бабочками. Это представлялось будто секс с пятилетним ребёнком и секс девяностолетней старушкой в одном лице.

- Да в чём дело? – продолжала возмущаться моя девочка, притянув меня к себе. – Тебе же не с вышки прыгать, так что хватит уже издеваться над своим членом, да и надо мной тоже!

Именно с вышки.

- Я не рассыплюсь, - усмехнулась она, будто прочитав мои мысли. – Только резко.

Я вошёл в Ану, как и ей нетерпелось, «резко». Крепко зажмурившись, она вцепилась, как котёнок, в мою спину и вскрикнула. Я почувствовал её кровь будто бы своей, и некоторое время совершенно не двигался, чтобы дать моей девочке освоиться и потому, что мой взгляд был пришит к ней, к её мордашке, тому, как постепенно менялось выражение боли на выражение блаженства, а затем и восторга. Я любил этот переход, любил её закрывающиеся смеющие глаза, и этот разгорячённый румянец, я любил её.

- Я хочу быть сверху, - пролепетала Ана, открыв глаза.

Я перевернулся на спину, Ана резко отодвинулась, прервав на несколько странных и ползущий, будто черви, секунд наше сношение. В следующий момент она уже с нетерпением опустилась на мой член, словно королева на трон под «

Rock

and

Roll

Queen

»

The

Subways

. На

JCTV

точно творилось что-то странное.

Я чувствовал, как моя детка сводила ноги как можно ближе, я ещё более отчетливо ощутил все границы её промежности, и каждое обострение ощущений отражалось в её лице, дыхании и стонах, тут же льющихся в мой рот. И были несколько секунд, в которых в моей голову затесались мысли о том, что примерно такое же выражение лица было бы у Аны на каком-либо аттракционе, да и та же подпрыгивающая, точнее, подрагивающая грудь… Её волосы, жёсткие, словно осколки рождественских ёлочных украшений, растрепались.

Хлюпающим оказался её нос, так как она расплакалась, скорее всего, из-за эмоций.

Я разрывался между двумя ощущениями, двумя действиями, хаотично рассыпая поцелуи по губам, щекам, плечам, ключицам, груди Аны, сцеловывая её слёзы; в то же время все сосуды скрутились в узел между ног, и именно там, так как казалось, будто Аны не существовало, будто всё происходящее просто реалистичный сон, настолько моя невесомая девочка не ощущалась. Наклоняясь, она не целовала, а лишь щекотала прохладными губами каждый дюйм моего пылающего тела, словно это трепетали крылья бабочки, а не её губы. Но при этом было ощущение, что через каждое прикосновение она пропитывают мою кровь горящими углями.

Видимо, Ана была готова вот-вот кончить, так пространство и мен прорезал её чуть ли не визг. Если бы это был фантасмагорический сон, то я бы состоял только из бешено колотящегося сердца, закупоренных лёгких и пениса…

Ана обессилено склонилась, пролепетав что-то совершенно нечленораздельное, с преобладанием: «Да», «При», «Милый», «Глубже», русской ахинеи и ещё чего-то. И точно я разобрал только:

- Глубже… Вот так, до самых лёгких…

Мне почему-то показалось в тот момент, что в ней что-то не так, как было. Моя детка давилась воздухом, и я просто сходил с ума от её «двойного ах»: двух резких возрастающий вдоха подряд.

Ана почти опустилась ко мне на грудь, всё ещё не кончая, и застыв на месте. Пальцы обеих её рук переплелись с моими и крепко сжались. Она подалась чуть назад, и её соски, остававшиеся на ощупь словно бутоны, проскользнули по моей коже, словно спирт по ране. Это ощущение её кожи будто пронеслось вместе с кровью по всему моему телу, отозвавшись гулким пульсом в ушах, ниже живота, между ног, и тогда все мои ощущения, существовавшие в тот момент только ради моей девочки, так как ничего другого в тот момент не представляло никакого смысла; всё, что я испытывал вечные несколько минут, выплеснулось, я чувствовал себя так, будто было нажато какого-то большущее

F

5…

- О, Ана, детка… - я выдохнул в её шею, и на этом наступила сладкая и сильная усталость и опустошённость.

Ана, расслабив пальцы и, кажется, чуть их не вывернув, промычала мне что-то в плечо и довольно потёрлась носом.

21

Я залип на некоторое время. Как, похоже, и Ана, провалившись в дрёму. То есть я надеялся, что в дрёму.

- Детка?

- Что-о? - недовольно пробурчала она. – Уже и поспать нельзя?

- Будто бы ты так устала…

- Конечно, с этими гормонами устанешь…

- Ты пьёшь гормоны?

- Ну, разумеется. Как же без них походить на ходячий сервелат?

Ана резко села, ища взглядом что-то.

- Сколько времени?

- Шесть десять, - тут же рядом валялся её телефон.

- Чёрт! Чёрт! Чёрт! – она лупила по итак натерпевшемуся дивану. – Ну молодец, теперь со мной обязательно случиться какая-нибудь херня!

- С чего такая уверенность?

- С того, когда вся жизнь херня…

-…Неужели ты думаешь, что от того, что ты на десять минут позже съешь еду с каким-то там лекарством, тебе сразу станет плохо?

- Почему бы и нет? Ах, вот что ты сейчас говоришь! – саркастическим тоном истерила Ана. – Ничего со мной не станется? То есть так? То есть ничего страшного не будет, если я буду неправильно лечиться, а вот если буду стремиться к идеалу, что, кстати, и делают огромное множество людей, то обязательно сдохну?!

- Мёртвой ты бы не смогла себя оценить, если уж на то пошло. И перестань разводить драму, когда сама же преспокойно запивала таблетки вином.

- Да это же… - видно было, что Ана пытается безуспешно подобрать слова, хотя в её голове творились только эмоции. – Да это же не твоё дело!

Я поймал её занесённую для пощёчины руку.

- Конечно, не моё, - язвительно проговорил я. – Мы же друг другу никто. Мы же не встречаемся, ты вообще не моя девушка, я тебя вообще не знаю, и не люблю, тем более.

- Ха-ха, - вырвав запястье, Ана встала, и принялась одеваться. – Лучше бы это было правдой.

- Ясно же, что ты так не думаешь.

Она смерила меня презрительным взглядом.

- Не думаю? Тебя послушать, так я вообще не способна к мыслительному процессу.

- Способна. Просто адекватность – явно не твоё.

- «Псих-суицидница-скелет»? – Ана коряво изобразила кавычки и, видимо, вот-вот была готова разреветься. – Не правда ли? Но не переживай, видишь, как приятно наигрался со мной, ставшей мягоньким сиськастым тюленем?

- Сама же и начинаешь нести эту ахинею! Когда я вообще давал тебе повод думать, что я не люблю тебя, что ты для меня ничего не значишь?..

-…Всегда…

-…Не считая семи месяцев назад…

Одевшаяся окончательно Ана осеклась, шокировано уставившись в одну точку.

- Семи месяцев назад?

- Потрудись отмотать свою эгоистичную память на время и поставить себя на моё место. Тогда мы только-только познакомились, не так ли? Так вот, не хочешь ли ты сказать, что было в порядке вещей чёрти как оказаться у меня дома? Или то, какой ты была?!

- Ой-ой-ой, подумаешь! – не к месту и немного по-детски фыркнула Ана. – И не «невесть как оказаться», а, вообще-то, мы познакомились на вечеринке. И да, если бы не я, то тогда ты даже и не посмотрел бы на меня, так что это моя единственная вина. Бедненькая твоя бывшая была облита тёпленьким чаёчком, бедненький ты, когда дура-горничная пролила свет на то, что твой член стремился налево!

- Можно подумать, ты имела что-то против!

- А тебе-то откуда знать? Ты никогда не интересовался моим мнением, мыслями и всяким таким!

- И когда такое? Назови хоть один пример, когда я вмешивался в твою жизнь!

- Ты и правда такой тупо й, или притворяешься?! – вскричала Ана. – Да хотя бы то, что, по-твоему, я валялась в госпитале добровольно?!

Вот опять. И как с ней разговаривать после этого?

- Мы, кажется, это уже проходили. Раз пять. А если бы ты, к примеру, стреляла себе в голову, или задумала бы прыгнуть с небоскрёба, и тебе бы помешали, что бы это было, по-твоему?

- Я бы не стала прыгать с небоскрёба или стреляться. Что я, дура, что ли?!

- В чём-то да.

- Дура?

- Ты хотела знать ответ, так что потерпи, если я обязан был тебе польстить.

- Нет-нет, что ты! – запальчиво воскликнула Ана. – Не обременяй себя ещё одним недостатком! Ведь наверняка, такому эгоисту и лжецу, как ты, и без того сложно жить!

- Не легче ли прекратить эту бессмысленную болтовню?!

- О, конечно, бессмысленную! Вся моя речь сумасшедшей лишена смысла! Но нет, я знаю, что говорю, я знаю, что ненавижу тебя!

Из-за того, как она это сказала, вариантов не оставалось. И, как бы я не хотел это принимать, но любовь Ана ко мне точно же не испытывала.

- Кто ещё кого использует, - пробормотал я.

Всё казалось ясным, как день. И то, насколько долго Ана оставалась невосприимчивой к любым прикосновениям и поцелуем, и вообще все её разглагольствования о том, какой же я плохой, и какая она бедненькая.

- Использовал.

- Хочешь сказать, мы расстаёмся?

- Хочу сказать, что я тебя бросаю, - насмешливо поправила Ана.

Очень весело. Её чуть не забавляла эта ситуация из-за ощущения власти надо мной, и, вероятно, ожидания, что я буду извиняться, облизывая её стопы.

- Нет, мы расстаёмся, - гнул своё я. – Если бы не ты, всё было бы хорошо. Но я просто не могу существовать с тобой рядом, если всё, что тебя интересует, это прикончить себя, так что, рано или поздно, мы бы расстались.

- Ах, как это трогательно! – съязвила Ана. – Так что лучше тебе оставить меня наедине со своими слёзками и пойти искать другую лёгкую на передок девицу, которая будет глотать твою сперму!

- Вот ты и оценила свой вклад в мою жизнь, - меня подмывало расхохотаться. – И правда.

Одевшись, я ушёл. Ана выглядела счастливой, суетливой, нервной и загоревшийся какой-то мыслью. В любом случае, теперь меня не должно было интересовать, как и она сама. Если бы.

22

Мы не виделись около трёх месяцев. Трёх беспокойных месяцев, которые составлялись у меня из небольшого турне (но, как ожидалось, не в поддержку нового альбома, так как даже половины песен ещё не было записано, если не считать тонны демо) и из женщин. Это вовсе не были вовсе никакие долгие романы, это были и не романы вовсе. Видимо, я пытался заменить Ану хоть кем-то. Хотя по отношению к ней это и звучало неправдоподобно. Вероятно, было множество девиц, походивших на неё не только внешне, но и внутренне, если учесть, что сознание моей девочки представлялось мне примитивным и пропитанным шаблончиками прошлого десятилетия - когда она ещё была подростком. Жеманные театральные манеры, максимализм, упрямство и развязность – вот и всё, чего было достаточно, чтобы напомнить поведением Ану. Имея в придачу декадансовую красоту тех же десятых, неестественный цвет волос, неестественную худобу, любая неформалообразная шлюшка могла бы, по логике вещей, заменить Ану. На деле же всё было не так просто. То ли от того, что все они проходили только через постель, но никак не через сознание, то ли от того, что я, видите ли, любил Ану.

Разве что с Эрмой я был некоторое время близок. Она была крайне эмоциональной тридцатилетней англичанкой, привязывающей все слова и чувства к тебе, словно бант к букету. Ё речь была буйной и неразборчивой, будто бы канализационный ручей, и содержала в себе детские словечки вкупе с бранью. Несколько юникодовых татуировок (она слушала витч-хаус, как, к слову говоря, и Ана, но в отличии от неё, Эрма умудрялась обходиться только этой бредятиной и плюс парочкой мейнстримов), алые волосы - под цвет помады, заячья губа, туповатые кукольные зелёные глаза и потёртый минимум одежды. Мы несколько раз ходили в боулинг, которым Эрма также имела обыкновение бредить. Она любила дешёвую шмаль, была суеверной и работала в «Макдональдсе», выучившись на оператора, мечтая, однако, стать второй Элис Айсгласс. Эрма имела чувство юмора на уровне пошлого подростка, читала классику и делала вид, что разбирается в философии, смотрели сплошной арт-хаус, смотря свысока на остальные «жалкие повторении однотипный жизней человекоподобных», была активной феминисткой, пацифисткой, похуисткой и бисексуалкой. Когда мы были вместе, то почти каждый трахались, ширялись, ссорились, ходили в боулинг, или смотрели долгий компромиссный фильм. У нас не было отношений, не было обязательств, так что ни я, ни я не закатывали сцен по поводу того, что спали не только друг с другом. В основном все наши ссоры происходили из ничего, из-за пустяка, тут же раздувающегося из-за чьих-то нервов, или из-за гипертрофированного феминизма Эрмы. Я был виноват во всём, потому что был мужчиной. Даже в том, что она запачкала свой браслет кетчупом на работе.

Она хотела путешествовать всю свою жизнь и застрелиться, когда кончатся деньги. Мы расстались спустя неделю, когда я просто понял, насколько не могу с ней даже просто ужиться. Деньги закончились. Эрма… вряд ли.

В отношениях у меня не возникал выбор между Аной и карьерой. Да и во время прошлых отношений тоже не возникал, хотя и были определённые пререкания. Время распределялось само собой, но в этот раз пустые места этих трёх месяцев были заполнены только туром, и уж никак не работой над альбомом.

Хотя и настал наконец-таки день, когда мне удалось дописать слова, которые, предполагалось, должны были стать текстом первого сингла. Вторую половину дня я, Сэнди, Родни, Норрис, Йорк, Олдос и Ник в качестве звукорежиссёра провели в студии, записывая и микшируя созданное впервые за огромный отрезок времени. День завершился тем, что мы завалились к Нику…

Проснувшись первым, я несколько мгновений не понимал, что не у себя дома. Кругом был порядочный хаос, разбросанный мусор от еды и выпивки, жестоко сломанный табурет, непонятного происхождения колготки и растаявшие куриные ножки, покоящиеся в воде в пенопластовой коробке. Что ж, до «Мальчишника в Вегасе», нам, к счастью, далеко.

На лбу у Сэнди был нарисован маркером человечек то ли с ужами, то ли с пенисами вместо рук. Скорее всего, нарисован не мной.

- Чё-ёрт, - протянул Сэнди, вставая с (как цивилизованно это не звучало) дивана и морщась. – Что вчера было?

Покопавшись в памяти, я, на своё же удивление, чётко выпалил:

- Ник заказал пиццу, а Родни заявил, что лучше бы он шлюху заказал. Йорк куда-то делся. Ник заказал шлюху, и все долго угорали, потому что это оказалась Эрма. Дальше у Эрмы, Родни, Олдоса получилась групповуха…

- А я? – озабоченно перебил меня Сэнди.

- Ты дал этой сучке понаставить миллиард засосов по всему телу, она выжгла зажигалкой свои инициалы на твоих яйцах, связала, выпорола, заставила съесть её дерьмо, а потом она отстрапонила тебя.

- Что?! Серьёзно?! – Сэнди запаниковал так, как будто я сказал ему, что заказал его у киллера. За этим было уморительно наблюдать.

- Нет, не ссы так. Хотя ты был поддат, так что мог бы.

- Да-да, и потом какой-нибудь гандон обязательно спалил бы меня Оби, такое уже было, - проворчал Сэнди. – Не шути так больше с утра.

- Ты ей изменял?

- Раза три. Вся суть в том, что я был совершенно бухой, так что вчера было рискованно. А ты изменял?

- Ане? Не тянуло.

- Как сказал бы старый добрый Фрейд, - Сэнди напустил занудство, - желание спать с худыми есть подсознательное желание спать с детьми…

- Обвинение в педофилии было бы более эпичнее, не будь у тебя членорука на лбу.

- Члено… В смысле?

- Которого, к тому же, никто тебе не рисовал. Сам, видимо.

- В смысле? – Сэнди посмотрел в зеркало на стене шкафа. – Ты хоть что-то помнишь?

- Как ты убедился, да. Помню, что чуть ли не всю пиццу пришлось доедать мне. Я же не пил до такой степени, чтобы спать с Эрмой, и суть не в том, что она моя бывшая, можно сказать. И да, твой членорук при кислоте Йорка вполне нормален. Почему-то всё помню. Не то что после тусовки у Яная.

- Когда ещё к тебе прилипла твоя шл… Ана?

Беспалевно.

- Ну-ка, поподробнее, - заинтриговался я.

- Никогда, чувак, никогда, слышишь, не доверяй еврейским сходкам!.. – пробубнил проснувшийся Родни. – Дерьмо! – Он вляпался в курицу. – Что это здесь делает это дерьмо?!

- Ник хотел что-то приготовить, - пояснил я, чувствуя уменьшенную версию превосходства. – И в итоге не дошёл.

Звучало как смертельный приговор, хотя Ник храпел тут же рядом.

Родни непонимающе уставился прямо перед собой.

- Приам всё помнит, - пояснил Сэнди.

Родни непонимающе уставился на членорука Сэнди.

- Это талант, - пробормотал Родни. Он был не в духе, вероятно, из-за похмелья. – Пойду душ забью.

И ушёл «душ забить».

- Так что там с Аной? – я вернулся к волнующему меня вопросу.

- Я вообще-то мало знаю про эту историю, - Сэнди, как будто оправдываясь, пожал плечами. – Просто Янай как-то говорил, что с какого-то на его тусовку пришла девица – зелёные короткие волосы, очки, сплошные кости – Ана, короче, - которая еле-еле знакома с его сестрой. Тебе вкратце или подробнее?

Мало ли что он знает.

- Подробнее.

- Ну вот, пришла, болтала с его сестрой и подругами без умолку, окончательно их заебала. Говорили, что он могла быть кайфом, потому как несла абсолютную ахинею про то, что хочет летать и только и делала, что ржала. Нажралась, напилась, и её несколько раз вырвало мимо сортира. Раз шесть. Пожрёт, попьёт, и сходит поблевать. Липла ко всем подряд, но, ты понимаешь, нужно быть с отклонениями или на необитаемом острове, чтобы вдуть ей. Без обид.

- Допустим.

Даже так, при особенных обстоятельствах, её внешность и поведение казались отталкивающей крипотой.

- Ана там чуть ли не собиралась танцевать на столе…

-…Так вот на что настроены Янаевы глаза…

-…В итоге наткнулась на тебя, прилипла, как клещ. Лапала, как и прочих. Она всегда такая?

- Когда худела, была такой, - я вдруг почувствовал, что скучаю по Ане.

- Даже не знаю, повезло тебе тогда, или нет…

- Сейчас я уже думаю, что повезло.

- У вас с ней завязался спор на кучу денег, что она заставит тебя кончить. Казалось бы, тупой спор, но люди тут же начали делать ставки, и в итоге это стало событием века. Подтянулись ещё парни, которые хотели содрать с неё денег, и уверенные в том, что их подобное не привлекает, но Ана настаивала, что это должен быть только ты.

- Вряд ли бы я стал изменять Одри, - заметил я.

Сэнди фыркнул.

- Ты был настолько пьян, что не помнишь, как мог бы проиграть стоимость собственного дома по вине белых капелек, так что заткнись-ка лучше!

- И правда.

- Ну, а дальше вы пошли к тебе домой, чтобы поебаться, - завершил свой рассказ Сэнди.

- А говорил, что не знаешь подробностей.

- Мелких деталей я и правда не знаю, - заметил Сэнди. – Но странно, что ты узнаешь об этом последний. А Ана как тебе это всё объяснила?

- Будто бы я её невероятно захотел. И мы решили переспать. Всё как у людей. То есть… Хм, да выходит, я и не выбрал её…

Я ощущал себя странно. Как будто несколько месяцев были перечёркнуты. Это было похоже на бесполезно сделанное дело, когда ты только сделав его узнаешь, что никому это не сдалось, хотя ты, как идиот, старался изо всей дури.

Что ж, Ана всегда была лгуньей, так что ничего удивительного. Значит, мне не зря показалось подозрительным её попадание в мой дом по её же версии.

- Что-то не так? – спросил Сэнди.

- Что?

- У тебя лицо, как у работающего буддиста.

- Просто странно немного.

- Да ладно! – безразлично фыркнул Сэнди, вставая и отправляясь, наверно, смывать членорука. – Ну, что тебе сказать… Зато не педофил…

23

Вечером того же дня Ана мне написала. Впервые за три месяца. Просто «Привет», на который я ответил также приветом.

«Я всё ещё могу свести тебя со своей знакомой. Почему ты никого не нашёл? О_о»

«Ха-ха, смешно»

«Нет, правда»

«Потому что второй тебя не существует»

Наверно, Ана уже плескается в осознании собственной незаменимости.

«)»

«Омг, успокойся!..»

«Хах. Как ни странно, я тоже  по тебе скучаю»

«С чего бы это? А как же «я тебя ненавижу»?»

«Ну, ты же понимаешь, это было не всерьёз. Так что прости меня за всю ахинею… Я же понимаю, ты хотел как лучше, и понимаю, что и правда была больна, так что всё, что я тогда молола, было просто ради того, чтобы ты не вмешивался в этот – и правда! – суицид»

Вот это новости.

«Вот это новости. Ты не пьяна, часом?)»

«Точно нет. Что, уже и осознавать собственные глупости нельзя? :/»

«Раз уж на то пошло, и ты извини меня»

«Ооооо, да за что же?)»

«Например, за всякие унизительности, которые я тебе наговорил»

«Да пустяки, при определённых обстоятельствах мне могло бы это понравиться. Но вообще извиняю)»

«То есть, мы теперь помирились? И могли бы встретиться?»

«Да. Завтра. У тебя. Часов в семь»

«Сойдёт. Как насчёт ресторана?»

«Нееееет»

«В чём дело?»

«Просто не хочу»
«Всё ещё определённая еда?»

«Ну да. Но ничего, скоро сможем и в ресторан»

«И сколько ты сейчас весишь?»

«Как дела?»

«И сколько ты сейчас весишь?»

Ана невообразимо долго не отвечала. Я опять написал:

«Дееетка, сколько?????!!!»

«Увидишь, и угадаешь, сколько»

«Ок. Тебе самой ты сейчас нравишься?»

«Вес? Конечно. Как ты жил всё это время? Ну, 3 мес»

«Поменял сотни и сотни объятий женских рук»

«Я серьёзно!»

«Я тоже»

Было ли это издевательством? Однако, как бы глупо это не было, мне хотелось узнать её реакцию. Задняя мысль говорила о том, что в своё время Ана умудрялась играть одновременно и своей жизнью и моим счастьем (основной частью которого она и являлась). Странно, как быстро год превратился в «своё время».

«Ясно. У меня была девушка»

«Я даже не знаю твоей ориентации»

«Не так давно я стала лесбиянкой».

Все факты сшились далеко не белыми нитками у меня в голове. Хотя бы то, что Ана поддавалась на ласки как будто сквозь пелену этого своего затаившегося лесбийского либидо, ждущего, пока горизонт освободиться от сующей нос (и не нос) не в своё дело мужской тени; сквозь пелену переосмысления, насколько, по её мнению, красива рельефная хрупкость женских косточек. Старый добрый Фрейд, бьюсь об заклад, усмотрел в этом подсознательный признак гетеры…

Но неужели всё, на что я мог скромно и безнадёжно надеяться, это общение с Аной на уровне друзей? Приятелей? Поменяла ли она предпочтения – стала ли одеваться андрогинно, к примеру, перестала краситься? Или нет? Потеряло ли её поведение её женскую черту, приправленную тупой инфантильностью, эмоциональностью и фальшью, нарисовав вместо этого мужскую черту, приправленную нелепыми попытками соответствовать образу шовинисту, спортсмену, неряхе, потребителю тех же женских прелестей, коими она сама и обладала? Или же я просто преувеличивал, возвышая смену ориентации на уровень смены пола?

И что же теперь оставалось? Непринятое и отвергнутое пламя, собирающееся глотать меня каждый раз, когда я коснусь её, услышу её голос, увижу смятую постель, на которой каких-нибудь несколько часов назад нашла наслаждение какая-нибудь её подружка, да и просто увижу Ану? То, что мы должны были разделить, то, что мы делили, перенесётся далеко от меня, далеко от любого другого мужчины. И это было стеной, от которой вынуждены были отскочить моё чувство и нутро, словно мячики…

«Эй… Чего молчишь? Я пошутила»

На меня, засушенного этим перевёрнутым миром, словно на погибающее растение, обрушилась оглушающая волна её причуд. Пошутила.

«Русский юмор?»

«Нет»

«Я уже испугался?»

«Чего?»

«Что потеряю тебя»

«Не потеряешь)»

«Откуда такая уверенность?»

Я вытягивал из неё слова, поджигающие сердце, она делала то же самое. Казалось бы, это могло бы банально и с рассеянными по книгам и фильмам эмоциями, но для нас это было взаимное средство битья пульса.

«Потому что обещаю, потому что люблю тебя. И да, у меня никого не было. Я нашла работу. Кажется, всё».

«Надеюсь, не диетологом?»
«Хах. Мог бы сказать: «Надеюсь, не шлюхой?»»

«Здесь не тот случай»

«То есть ты не возражал бы, если бы я трахалась с сотней людей, кроме тебя?»

«Да причём тут хаотичный трах? У тебя что там, списки желаемых людей накопились?»

«А если бы и так? ;)»

«Ты бы подписалась на неприятности)»

«Большие-большие неприятности? :О»

«Пожалуй…. И отписалась бы от беспроблемного сидения на диване»

«Да это же вызов! ;)»

Ана, чья грудь тяжело и судорожно вздымалась в бешеном дыхании, и ноги напряженно сжаты в ожидании, выплеснулась у меня в приятных мурашках по всему телу, задержавшись между ног.

«Нет, только не думай так!»

«Последние несколько секунд за меня думает моя вагина».

О-ох.

«Прямо как в 50 оттенков *

v

*»

«Ах да, ты неисправима) Так ты натуралка или би?»

«…В тему спросил При :

D

Натуралка. А что?»
««А что?» Я же не знаю толком, что ты любишь, что – нет, так что говорить о ориентации?»

Вероятно, поэтому Ана и представлялась мне, несмотря на всю мою любовь к ней, пустышкой.

«Ну да, должен же ты знать, насколько большими может быть списки) То есть, судя по твоим словам, мы начнём всё с чистого блабла листа?»

«Скорее, ты уже начала всё с чистого листа»

«Ты о чём? О_о»

«Ты же выздоровела»

«А, вот что. Так проблема заключалась только во мне?»

Только бы не обиделась… Мы должны были встретиться…

«Нет, в нас»

«Но ты же сказал, что начала всё с чистого листа именно я!»

Без смайлика. Нехороший признак.

«И?», - я начал издалека.

«Что «и»? Ждёшь, когда я признаю, что тогда не сложилось из-за меня?»

«Жду, когда ты поумнеешь. Можно подумать, всё, что ты заслуживала – это быть разложившимися костями в 27»
«Только не надо тут впаривать, чего я заслуживаю, а чего нет! Знаем, плавали, мне и в госпитале такую ахинею внушали, так что это отличный психологический трюк, браво, молодец!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

«Так уж и ахинею? У тебя, как видишь, сейчас хватает сил на кучу восклицательных знаков, вот и прекрасно. И что за «знаем, плавали»?»

«Проехали. И вообще. Зря мы опять списались»

«Почему?»

«Да просто. Ты как-то… мешаешься»

Это была как оплеуха по сознанию. Что ж, женщине, сыпавшей любовными излияниями, как туча дождем, я мешаюсь.

«Интересно, и в каком смысле?»

«Да не суть, всё, мне пора, завтра где и во сколько?»
«Пора? Ты же вроде не ходишь в три ночи по улицам? В ресторан, значит?»

«Дададада, желаю тебе приподнятого настроения, ибо мне срочно захотелось пожрать долму, и я иду в магаз», - тонко, однако. – «Да, в «Гриддл*» устроит? Там сразу и встретимся. В семь. Отвечай давай, мне идти надо»

«Тебе же до «Гриддла» далеко»

«Да пох, долго добираться – много нажираться, мистер фат адмир*»

Хотя бы пытается шутить.

«Всё, пока, детка, вкусной долмы)»

«Не надо вот так сразу на нежности. Я вообще не уверена, правильно ли мы делаем, что возобновляем отношения. Пока»

Я опасался, что успел стать для неё теперь простым объектом перепихона. Или «золотой жилой». Или времяпровождением. Или всем вместе. Хотя я даже и не знал, зайдёт ли дело дальше ресторана. Я предполагал такой вариант, что мы вообще больше никогда не увидимся. И, может быть, так было бы лучше.

24

Настал момент, когда я ненавидел Ану.

С головы до ног. Оторвав сосредоточенный взгляд от меню, лживо раскрытом на странице с десертами, она обдала меня самовлюблённой ухмылкой. Она будто бы прибавила десяток лет, променяв его на фунты и волосы. Я ненавидел каждую клетку её снова ставшего обглоданным тела, и эти лживо завитые редкие локоны, и её мечтательно-упоротую улыбку, это лживое белое платье из толстой, размашистой ткани, лживый пуш-ап лифчик (он, конечно, не был виден, но нетрудно догадаться). Она бы никогда не одела настолько закрытое платье без причины.

- Ты опять, - выдохнул я, путаясь в словах.

- А? – расплываясь в фальшивой и беспечной улыбке пропела, иначе не скажешь, эта лживая суицидальная сука. – Что опять?

- У тебя отлично получается строить дурочку. Как и придерживаться самых тупых принципов, которые только и умещаются в твоей пустой башке…

- Ты противоречишь себе, - перебила меня Ана. – То я у тебя получаюсь пустой башкой, то просто притворяюсь дурочкой… Определись уже!

- Хорошо. Дура. Больная дура, точнее.

- Больная? – возмущённо протянула Ана.

- Иначе бы не стала опять худеть, что тебе непонятно?

- Да не кипятись ты так! Что закажем?

- Мне вот тоже теперь интересно, что закажем, когда ты опять решила покончить с собой и…

-…Можно пиццу, это, конечно, не ванильная-лабудитская-роскошь-для-свиданий, но вкусно же…

- Ты можешь считаться предательницей…

-…Или сладкое что-нибудь, торт… Почему предательницей?

- Вот почему ты опять худеешь? Почему? Ты все это время продолжала залипать на эти грёбаные кости, или что? Или тебе какое-то удовлетворение приносит то, что я могу остаться вдовцом?

- Вдовцом, - восторженно повторила Ана. – А мы ведь даже не женаты… Не бойся, не останешься… Так… - Она сосредоточенно уставилась в потолок, шевеля губами. – Тридцать лет… Ну, почти одновременно сдохнем, все будет хорошо.

- Так, и только поэтому тебе обязательно не есть?

- Нет, конечно.

Подошла официантка – рыжеволосая и кудрявая девица с ирландским акцентом, показавшаяся на несколько секунд привлекательнее Аны.

- Что будете заказывать?

- Французские тосты с шоколадом и «Флюр де Кап Мерлот»*, - уверенно выпалила Ана.

- «Флёр дю Кап Мерло»? – поправила официантка.

- Да-да, - Ана, алая то ли от смущения, то ли от гнева, уставилась на свои пальцы.

- И ещё панкейки с черникой и «Ксенту»*, - добавил я.

- И всё, да? – мисс кудряшка оторвала взгляд от записанного.

- Да, - почти одновременно сказали мы.

Ана, дождавшись удаления официантки, чуть подалась вперёд и пробормотала:

- Мы же потом ещё что-нибудь закажем, правда? А то я так и не успела нормально меню просмотреть, это что-то с чем-то, вот бы каждый день здесь есть!

- Почему бы и нет… - пробормотал я, не вдаваясь в подробности вопросов.  Либо моя детка только-только отменила желание снова уподобиться спичке, либо на время забыла про него по каким-то причинам, и я не хотел ей лишний раз об этом напоминать. – Как дела у тебя? – я не нашёл способа лучше перескочить через тему еды.

- О, дела у меня просто чудесно!..

- Вопи чуть-чуть потише.

- А, ну да, - она создавала впечатление немного оглохнувшей и поглупевшей, так как говорила громче и чётче обычного. – Угадай, кто ко мне скоро заедет?

- Надеюсь, не твой новый парень.

- Да как ты можешь так думать обо мне! – моя дурочка даже по столу вдарила, причём в пользу стола. И поморщилась.

Нам принесли бутылки абсента и вина вместе с бокалами. Я аккуратно откупорил их и разлил по бокалам, попробовав абсент. Ана пока ни к чему не притрагивалась.

- Вау, - беспалевно пробубнила Ана. – В Пскове часов пятьсот ждать пришлось бы. Ну так вот. Как ты можешь так думать обо мне! Разве я похожа на лживую мразь?!

- С этими тринадцатью фунтами – ещё как. В этом пышном белом платье, делающем жирной кого угодно, но не тебя, с этими беспалевными поролоновыми сиськами, и с кудряшками, сделанными из ничего… Да даже слепой бы заметил, что ты опять взялась за старое.

- И? И что? Хорошо, допустим, ты вбил в свою эгоистичную башку, что вправе указывать мне, так как я твоя девушка. Ну, я всё понимаю, шовинизм – понятие вечное и всеми кретинами уважаемое, но есть тут одно но… Что мы делали последние три месяца? – Ана фальшиво улыбнулась, как воспитательница недоразвитому ребёнку. – Правильно! Забыли о существовании друг друга! Ну, почти забыли. Я-то не забыла. Как тут забудешь, когда я пожирнела раза в четыре по прихоти одного любителя сала!

Ана пристыжено заткнулась, так как нам принесли тосты.

- Вот, буду жрать, так что смотри и наслаждайся, доволен? За жирух!

Истерично чокнувшись со мной, она принялась за тосты.

- Так что там с тем, кто к тебе заедет? – вспомнил я.

Мне наконец-то принесли блинчики, оказавшиеся огромными.

- Похуи, - промычала через еду Ана. Я не мог не заржать от этого великолепия.

- И много ли похуев среди твоих знакомых?

Анной овладел невразумительный хохот – настолько неаккуратный, что её тосты готовы были пулей вылететь из её рта (вообще-то, вместительного).

Когда она прожевала (что было на удивление, очень быстро), то продолжила:

- Подруги.

- И что же за подруги?

Дерьмо и паранойя в том, что мне сразу на ум пришли её, так сказать, разделительницы интересов – тоже девицы фунтов по пятьдесят.

- Ну, гм, подруги… - моя детка выглядела рассеянной и ошалевшей от еды. Что за.., - Фира и Женя.

- Прикольно звучат русские имена. Это полные?

- Нет, Фира – то есть Глафира, Женя – Евгения, а что, что-то не так?

- Почему же не так? Просто ты произносишь это так… Забавно, что ли.

- Тебя послушать, так я всё делаю забавно! Такая забавная придурковатая и доступная дурочка, не так ли?!

- Нет-нет-нет-нет, всё, перестань уже.

- Вот опять. Вот опять ты со мной как с дауном. Или психически больной. Или ребёнком. Это унизительно, знаешь ли.

- Если ты заметила, то, как я обращаюсь с тобой, зависит о того, ведёшь ты себя как Даун, психически больная или ребёнок.

- Так. Будем считать, что я е обиделась. Будем считать, что то, как ты со мной обращаешься, зависит не от того, любишь ли ты меня или нет, а от этих тупых кретинских принципов, по которым я должна соответствовать всем твоим банальнейшим предпочтениям.

- А, то есть ты добиваешься, чтобы я чувствовал себя идиотом? Тогда порадуйся – я был полнейшим идиотом только тогда, когда познакомился с тобой… То есть, конечно, не отшил.

Ана даже жевать перестала. Видимо, настолько она прижилась к версии, что она – просто-напросто объект моего хотения в одну чудную для неё вечеринку, а не страдающая от недотраха фанатка.

- Чудно. Я знала, что это всплывёт.

- Как дерьмо.

- Да, как дерьмо. Если до тебя ещё не дошло, то я предлагаю начать всё заново.

- Отлично, но напомни мне быть тогда трезвым, чтобы ничего и не началось. Тост?

- За алкоголь! Причину и решение всех проблем!*

- За токсин опьянения любви…* «Симпсоны»?

- Угу… А токсин пафосности откуда?

- Фрейд.

- О! – Ана рассмеялась. – Я уже предвижу, чем эта встреча сегодня кончится! А, ну да, - она вспомнила положение дел. – Чем она, к чёрту, может кончиться?

Всё-таки мне идея «чистого листа» переставала нравиться. И то, что мы начали бы прекратившиеся однажды отношения. По-любому, прекратившиеся не без причины.

- Ты не хочешь, чтобы мы снова встречались? – скорее как утверждение спросила Ана. – Стой, не отвечай! Я имею в виду, что если ты захочешь, я могу полностью убраться из твоей жизни, прямо совсем-совсем, будто я даже не существовала. Конечно, это и от тебя будет зависеть… Да тут же всё легко, верно? Я уверена, что ты обо мне не вспомнишь.

- Почему?

- Потому что… Нет, не суть. Скажу – и опять я такая скандалистка-истеричка. И всё-таки ты жалеешь, что потратил на меня… сколько там… три месяца?

- Их было двенадцать, - поправил я её. Видимо, Ана вычла время своего лечения. – И нет, не жалею. Хотя, как говорится, лучшее что было в моей жизни – не ты…

- Почему? – мгновенно и с возмущением отозвалось честолюбие Аны.

- Потому же, почему я и против возобновления отношений. Знаешь, это было сложновато, когда ты одновременно будто: «Вот она я, самая потрясающа девушка в твоей жизни» и при этом: «Вот она, самая эгоистичная и помешанная на торчащих костях девушка в твоей жизни, которая прикончит потрясающую».

- Ха-ха. Да у меня раздвоение личности, оказывается.

- Ну, если тебе так не нравится, то можно сказать, что тебя убивала именно анорексия, а не какая-то там вторая ты, не суть.

- Убивала. Действие в прошлом. В процессе. Хах, да у тебя плохо с временами, а не у меня. Ало, 24-ый на дворе!

- Твоё тело, видимо, это не поняло.

- Ай-ай-ай, - Ана с излишней весёлостью покачала головой. – Я-то думала, я больше, чем просто тело. Ты что, глазам своим не веришь? Что я, по-твоему, сейчас делаю?

- Ешь. И не факт, что не будешь неделями после этого голодать.

- Во-первых, полностью я никогда не голодала больше дня. Во-вторых, думай, что хочешь насчёт моего веса, но вот эти тосты тебе ни о чём не говорят?

Спорить было бесполезно, и в то же время… чёрт возьми, но она же опять похудела…

- Да всё-всё-всё, - продолжала Ана. – Клянусь, я наберу фунтов так десять, так что не надо мне тут ля-ля, - Насколько очаровательное «ля-ля»! – Клянусь-клянусь! – пробубнила она, наливая себе вина, проливая на скатерть и сопровождая всё это беззвучной руганью. – Скажи-ка тост.

- За клятвы, данные в бурю, и забывающиеся в тихую погоду*, - скептически заявил я.

Мы чокнулись.

- У-ух, - Ана осушила весь бокал. – Таю, когда кого-нибудь цитируешь.

- Как ты тонко заменила слово «теку».

Ана прыснула.

- Теку… - я только заметил, насколько моя девочка была навеселе. Наверно, я и сам был не лучше. – Слово-то какое… Обычное раньше… Да… Будь у человека хоть миллиард лет в распоряжении, всё равно ему не стереть всю похабщину со всех стен на свете… Беллетристика?

- По сравнению с кое-каким другими вкусами – нет.

- Пф, какое самомнение… Кажется, персональные не хотят, что мы заплатим за еду… Что ты смеёшься?

- Говоришь смешно. Так… не задумываясь.

- А что я говорю?

- Про персональных.

Почему-то мне в память врезалось то, как Ана, повернув голову и опустив взгляд вбок, рассмеялась, то, как она неуклюже подпирала щеку рукой и затем вскочила, всколыхнув воздух запахом шампуня и алкоголя, а мою ногу – своим носом балетки и сообщив: «Я сейчас, не уходи без меня». Невероятно откровенно пошатываясь, моя детка направилась в туалет. На неё смотрели. На нас смотрели уже со времён начала Земли, но именно в тот момент мне захотелось, чтобы мы сюда не приходили, захотелось что-то сделать, но я всего лишь пробыл несколько минут будто в каком-то трансе. Наконец, принесли счёт. К слову сказать, мы оба подчистили всё о последней крошки, хотя и выпили не всё. Я заплатил. Ана наконец-то снова нарисовалась в зале, пошатываясь ещё больше. Не представляю, что было бы, одень она каблуки, но нет, либо она всё предусмотрела, либо это была часть плана под названием «Буду выглядеть потолще». Я почему-то забыл, сунул ли деньги в счёт. Оказалось, сунул.

- Всё, да? – бессмысленно спросила Ана, уставившись на счёт.

- Всё. Идём?

- Мне бы хотелось… Повеселиться… Поехали куда-нибудь… - забубнила Ана, застёгивая куртку.

- Лучше бы это сделать бокала два назад.

- Так ты не особо много выпил…

- Я о тебе.

Мы направлялись к выходу.

- Да, хотя, возможно… - протянула Ана. – Я устала, спать хочу, и всё такое.

- У тебя же выходной, или ты есть устала?

- Блевать устала. Чудесное ощущение, - моя детка экзальтированно и по-киношному посмотрела в неизвестном направлении. – Такая сладкая усталость. Как после секса, только лучше.

Ну разумеется, к этому всё и сводилось.

24

В доме Аны ничего не изменилось. Даже могу поспорить, весь мусор, который я видел в прошлый визит, не был заменён новым мусором. Хотя это и было несколько месяцев назад.

- Смотри, как я сделала разбогатела… - Ана еле держалась на ногах, но тащила меня за руку в единственную комнату, опираясь при этом. – Смотри, как здесь всё изменилось… Видишь, я богата, безмерно богата, я могу обходиться без тебя!.. Так что давай… Просто… - её язык заплетался похлеще, чем ноги.

Я сначала принял это просто за словесный бред, пока не понял, в чём тут дело.

- Ты об этом? – я показал на дурацкий пластиковый сейф на стене.

- Не только… Кроме того, я купила… Много вещей… Хватит ко мне приставать с вопросами… - моя детка плюхнулась на кровать (никогда не застеленную). – Я так чертовски скучала… - её лицо приобрело милое, но туповатое выражение плаксы. – Они лучше? Всякие… Другие сучки?

Я присел рядом, обняв её.

- Кто, например?

- Всё они… - Ана совсем разревелась, и я просто молчал, не зная, что сказать. – Они лучше, потому что буду всегда… Потому что могут уйти от тебя, но не от жизни… Из жизни… Тьфу… Прочь… Без… Ладно. А я как дразню тебя, что ли… Прости, я хочу спать…

- Не сравнивай себя с кем-то, - я поцеловал мою девочку в макушку. – Ты же потрясающая, так что сможешь стать лучше, не пытаясь себя прикончить. Так что сейчас лучше поспи, чем плакать.

- Расстегни это чёртово платье, - непонятно промямлила Ана. – Мне может быть и жарко…

Расстегнув «это чёртово платье», я повесил его на спинку стула, заметив, что всё было ещё более нелепей – никакого пуш-апа на моей детке не было, а одна сплошная вата. Я укрыл её, непроизвольно поцеловав в щёку. Ана улыбнулась.

Подразумевалось, что проспит она долго. Если принять во внимание все условности, которые, наверно, были чужды Ане в силу её доступной натуры, то первое утро вместе всё бы значительно ускорило.

Не чувствуя сна ни в одном глазу, я просто принялся бесцельно осматривать её комнату. Ничего и правда не изменилось, не считая этого «сейфа».

Внезапно что-то с глухим стуком упало на пол. Я резко оглянулся. Моя детка сладко потягивалась (можно подумать, уже проснулась). Её стопа ёрзала по одеялу, но полу валялись книги.

Одной из них был русскоязычный том, судя по всему, Гёте с закладкой в виде сердечка где-то посередине, на «Фаусте». Я не в первый раз удивился, что же связывает мою дурочку и не беллетристику. Интересно, читает ли она поверхностно, или вникает во всё, приделанное к этой трагедии? Кстати говоря, у нас было взаимное приятное ощущение, от чтения одного и того же, как мы однажды и говорили об этом. Я читал те же слова (правда, в переводе на английский, но всё же). Тот же сюжет. Те же герои.

Второй книгой, оказалась даже не книга, а тетрадка в 96 листов с какими-то дурацкими струями воды на обложке. Знаете, как обычно на тетрадках печатают изображения всяких обыкновенных фруктов, ещё и на белом фоне. Конечно, это всё аппетитно, сочно и ярко. А здесь вода была. Конечно, любимый Альбинин завтрак, обед и ужин.

Тетрадь была в таком состоянии, словно прошла через войну. Были исписаны почти все страницы неразборчивым и очень «печатным» Альбининым почерком.

На первой станицы значилось: «19 июня. 2023 года». Конечно, первой моей мыслью было то, что это дневник. А второй – что Ана, похоже, уснула крепко.

Я продолжил читать.

«Была в кино. Непонятный фильм. Бесило, что какая-то тётка громко жрала попкорн. Из-за неё не помню фильма, из-за неё опять блевала вкуснейшей шоколадкой с вкуснейшими зёрнышками кофе и тем молочным вкусом ароматизатора, который напоминает мне времена, когда я ещё не ходила в школу, это вкус ещё в киндерах есть. Ненавижу «бабаевский» и «каркунов» - мне кажется, шоколад можно разделить на два типа: детский молочный, сладкий такой, и взрослый – горький, с единственным вкусом – вкусом горечи. Забавно, что это пишет тетка 27 лет.

Это был неплохой день. Просто потому, что сегодня я ничего не ела. Это как нельзя более правильно – после вчерашней-то половинки тоста, дольки томатика и половины кружки молока. Меня бесит ЛА, здесь, по крайней мере, близко к моему дому, сложновато найти топлёное молоко, и приходится брать по 2,5, поэтому я застряла на пятнадцати и девяти фунтах. Смешно, что в детстве я хотела быть такой, оказывается, пухлой.

Встретила При сегодня».

Каким-то образом мне хотелось найти ещё упоминания себя.
И находтл-таки.

«Ненавижу При, он ест так сексуально».

«Почему все считают меня больной?! И При. Почему?»

«При, видимо, догадался. Про еду»

«Иногда я не хочу, чтобы он вообще ко мне прикасался, трогал мои волосы, интересовался, насчёт еды (это не его дело), я не хочу, чтобы он видел мои синяки, был у меня дома, потому что всё, что есть в моей жизни сводится к моей единственной страсти – к желанию стать невесомой. Я хочу, чтобы он понял, какого это – терять меня – тяжело или легко, я хочу, чтобы не понимал, есть ли у него шансы быть со мной, хочу стать тем, о чём он будет беспокоиться больше всего. Почему – не знаю. У нас никакие отношения. Однако, я понимаю, что будь они совсем никакие, я была другая. Знаешь, грудастая и всё такое. С другой стороны мне стыдно за весь этот трагический подростковый перфоманс. Я всегда хотела стать счастьем для При, когда теперь причиняю ему большую боль, чем он мне. Раньше я хотела стать красивее в соответствии со своими вкусами, теперь же я ничуть не лучше Кэсси из «Молокососов». Сид не очень беспокоился. У При всё по-другому. Всё идеально. Я не хочу ничего менять».

Были не менее впечатляющие записи:

«Кажется, я стала фригидна. Это будто панцирь на случай, если При поймёт ограниченность своих чувств и перекинется на какую-нибудь грудастую. Но, кажется, он без ума от меня. Мне немного не хватает… гормонов, что ли, хах. Мы трахались. Мне всего 27, а возбуждаться для меня сложнее, чем усваивать простые углеводы. Но, впрочем, блевать – всё ещё огромное удовольствие. После вина. После этих грёбаных таблеток для ожирения. После всего и всегда. Это чудесное ощущение, это единственное, от чего сейчас перехватывает дыхание, и будто кучи мурашек и щекочет что-то внутри – то ли мозг, то ли всё тело, и хочется плакать, и я вся состою из счастья. Это возбуждает. Туда-сюда. В тебя – из тебя».

Всё, что касалось меня, кажется, я уже прочитал. Оставшиеся записи были наподобие:

«Так стыдно. Жирная, безвольная свинина! Всегда обходилась половиной стакана молока, но тут вдруг налила целую кружку… Мне ужасно стыдно, и, кроме того, я бы могла исправить эту ошибку, но что-то пошло не так, и мне было никак не выблевать это дерьмо… Я чувствую, что завишу от еды, что она вызывает привыкание, и что я ненавижу и люблю её одновременно. Какое счастье осознавать, что то, сколько места я занимаю зависит напрямую от того, сколько я впихиваю в себя! И как больно осознавать, что я такая предательница самой себя».

«Целых полфунта… Откуда они могли взяться?! Откуда?! Я чувствую, придётся забыть про еду ещё на два дня…».

- Ик! – Ана вдруг комично икнула, затем вдруг медленно перевела взгляд на палевного меня. Я поскорее бросил дневник на прежнее место. – Так, я, конечно, понимаю, отношения должны строиться на доверии и всё такое… Но не кажется ли тебе свинством копаться в моих личных мыслях?!

- Возможно, это и свинство, - уклончиво ответил я. – Но, поверь, ничего нового я оттуда не узнал. Почти ничего нового. И да, ты пишешь логичней, чем я думал.

- О боже, хватит переходить на левые темы, - устало вздохнула моя детка. – Я прекрасно понимаю, что ты считаешь свинством то, что я описываю. Проехали.

- Это не свинство, это обычно называется «не в себе», и не думай обижаться…

-…Не в себе? Не в себе?! Извини уж, но я не собираюсь исправляться! Я не собираюсь подстраиваться под твои заезженные стандарты женского жира! – вопила она.

- Хотя бы оставайся живой.

Несколько секунд на её лице покоилась ошарашенность. Затем моя двочка дёрнулась, опустила глаза и, закрыв лицо руками, кинулась ко мне в объятья рыдая так, что было сложно отличить это от смеха.

- Я разве могу это контролировать, - неразборчиво выдохнула она.

- Попробуй, - я гладил мою детку по волосам, и она не возражала.

- Что… Как… Я так сделала привыкание… Как я опять стану тяжелее, когда это становилось моей жизнью, и да, это не ты, ах, ахах, так забавно, это не ты, а мой вес… Так что мне всё равно… Вот же чёрт, мне всё равно, лишиться похудения или жизни…

- Зато мне не всё равно, чего ты лишишься.

- Тебе? – Ана вдруг прекратила реветь, оторвавшись от меня и смерив презрительной ухмылкой, словно я был дерьмом на её подошве, сказавшим вдруг глупость. – Тебе? Ах, как «мило»! – она дурацко показала эти дурацкие кавычки. – Мило, мило, что же ещё скажешь?

Она встала.

Я понимал, что говорить с ней в таком состоянии – бессмысленная трата времени, но, с другой стороны, не зря же говорят, что самые правдивые люди – люди в гневе, пьяные или дети. Я же имел дело с далеко не радостной немного пьяной, отстающей в развитии на несколько лет (либо имитирующей это).

- Ты бы смогла перестать худеть из-за шантажа?

Ана подошла к «сейфу», достала из какой-то мусорной коробки пластиковый ключ, и открыла его.

Еда. Горы и горы еды и пакетов. Куча лекарств. Непонятных. И – внимание – моих вещей, пропавших как раз около года назад – причём вещей, исчезновение которых из повседневного обихода не так заметно – карандаш, пустая банка от шампуня, кусок упаковки от единственной, по-моему, отличной пиццы, даже носок… Ничего удивительного, особенно на фоне присутствующей еды и соседствующей аптечки.

- Скажем, если бы в ином случае мы расстались?

Ана повернулась на цыпочках, всё ещё презрительно улыбаясь.

- Мы так и делали. Я не собираюсь под тебя подстраиваться.

- И если бы в ином случае я бы покончил?

Кончать с собой я не собирался, хотя это и было стоящей альтернативой смерти Аны.

- Не перестала бы. Молодец… Жру, когда волнуюсь… - пробубнила Ана. Затем достала коробку с печеньем и стоя принялась поглощать её, практически не глотая. Печенье было шоколадным. Она перепачкалась, рассыпала всюду сотню крошек, смеялась, её лицо покрылось румянцем, глаза лихорадочно блестели, дыхание было неровным, шумным и быстрым.

Я ни разу не видел её в таком состоянии. Никто она не была такой радостной, ничто не доставляло ей большего удовольствия, никогда моя детка не глотала не пожевав миллиард раз… Это было привлекательно потому, что вряд ли она была счастливее, чем в тот момент за последние месяцы, но мне казалось, что ничем хорошим это не кончится.

- Я надеюсь, ты просто ешь, как полагается, так ведь, или что вообще происходит?

- О да, конечно, как полагается, - палевным тоном заверила меня она, потянувшись при этом за пузырьком марганцовки.

- Даже и не думай, - я поспешно встал и чуть было не выхватил пузырёк, но Ана с озлобленной ловкостью отпрыгнула, дав мне пощёчину.

Она резко рванулась, разумеется, в ванную, и я успел схватить её за руку. Ана вскрикнула.

- Пусти, мне больно!

- А мне будто не больно, от того, что ты насколько упёртая!

- Пусти! – она ударила лягнула ногой, наполовину промахнувшись, и в ту же секунду попала пузырьком мне по глазу. Я замешкался, и её другая рука потянулась ко рту.

- Чёрт тебя дери, Ана! – я кое-как остановил её несносное запястье. – Если ты так хочешь смирительную рубашку, я могу тебе это устроить!

Я лихорадочно думал, что буду делать на тот случай, если ей всё-таки удаться вырваться. То есть что угодно, лишь бы её руки не добрались до рта, созданного совсем не для этого.

Ана моталась из стороны в сторону с возрастающей истерикой. Будто вся её энергия, убитая до этого момента, откуда-то появилась. Я знал, что даже если у неё успеет всё перевариться, только последний идиот оставил бы её в распоряжении самой собой.

Всё, что вопила Ана, были признания мне в ненависти. Не считая бессвязных то ли мыслей, то ли то, что нельзя и мыслями назвать. Краем глаза я заметил один из её чулок и, не раздумывая схватил. Ана изловчилась, укусив меня не столько сильно, сколько отчаянно. Я резко развернулся влево, каким-то образом держа её за талию, и Ана без особого труда потеряла равновесие, рухнув на стул, и тут же пытаясь с него вскочить. Её всхлипывания и проклятия превратились в истеричный хохот, когда я наспех привязывал её руки к спинке стула.

- Ты не сможешь вечно содержать меня так... – хохотала она. – Ахах, я похудею настолько, что смогу вылезти из этого бондажа…. Ахах, бондажа! Когда я любила тебя, то только бредила этим…

Лицо моей девочки пронзила судорога и, застыв на несколько мгновений, она лишилась чувств.

 Что есть что

«Гриддл»

- «

The Griddle Café

»

Фат адмиринг

– сексуальное влечение к полным людям

«Fleur du Cap Merlot»

– ЮАР-ский сорт красного вина крепостью 13,5 градусов.

«Xenta»

- итальянский сорт абсента крепостью 70 градусов.

«За алкоголь! Причину и решение всех проблем!» -

цитата из «Симпсонов»

«За токсин опьянения любви…» -

за основу взято: «

Все наши опьяняющие напитки, возбуждающий алкоголь есть лишь слабое отражение того единственного, еще не открытого токсина, который производит опьянение любви (Зигмунд Фрейд).

«За клятвы, данные в бурю, и забывающиеся в тихую погоду»- «Клятвы, данные в бурю, забываются в тихую погоду (Уильям Шеспир)