Не попадай на ветер

Лос

-

Анджелес

, 2023

г

.

1 

Что-то плакало.

Я невольно поморщился. Хотелось спать, но это хныканье было невыносимо.

Попытавшись закрыться подушкой, я понял, что это бесполезно, но всё же понадеялся снова уснуть. Мало того, что раскалывалась голова, так ещё и эта…

Стоп.

Эта

восседала в моей же постели, и вовсе не рыдала, а своеобразно ухахатывалась – наверно, так выглядят конвульсии свиньи от аллергии. (Если, конечно, у свиней бывает аллергия, чего я не знаю, я же по части искусства, а не зоологии…). Так вот, особу, не весть как оказавшуюся здесь, развеселило что-то в её мобильном  – явно не видео и не музыка, так как, во-первых, наушники отсутствовали, а во-вторых, всё, что раздавалось тогда, это её «АХАХАХАХАХ!!!». Ну надо же, вот что значит по-настоящему ржать.

- Вы здесь откуда?! – ошеломлённо произнёс я.

Меньше всего я тогда ожидал того, что случилось. А случился её пронзительный визг, звучавший так, как если бы оперную певицу сопрано резали на части, или же просто как если бы маленькой девочке подарили живого ручного единорога. Жуткое сочетание, особенно когда у тебя раскалывается голова и если тебе это орёт в ухо непонятно откуда взявшаяся… ну, фанатка, наверно, исходя из визгов.

- Вау-вау-вау, у меня слов нет, уиииии, с добрым утром, наконец-то ты проснулся, а то… - выпаливала девица на одном дыхание, точно одно слово.

Не выдержав, я прикрыл ей рот, что привело к двум вещам. Во-первых, я убедился, что это не упоротый сон, а упоротая реальность. Во-вторых, это я осознал по причине её вдруг ни с того ни с сего раскрывшихся губ и даже (я должен был это предвидеть! Теперь придётся мыться!) языка.

Я отдёрнул руку, не дожидаясь засоса, или чего ей там ещё могло взбрендить, и девица звонко рассмеявшись, плюхнулась рядом со мной. (Я решил, что падение её было наигранным, так как произошло ни с того ни с сего).

Она странно посмотрела на меня – то ли с удивлением, то ли с нежностью, так как к тому же улыбнулась со взглядом обитательницы психбольницы, и не успел я опомниться, как создание одной ногой водрузилось на меня меня, откинув одеяло и прижавшись бёдрами к моим бёдрам, и к тому же обняв, отвратительно тыкаясь своим плоскогрудием и  проявляя попытки поцеловать меня если не в губы, то хоть куда-то. Её пальцы касались почти неощутимо, словно ножки сотни пауков. Очевидно, что весь такой оборот дела мне совсем не нравился, поэтому и отцепить девицу не составило труда, что ещё раз подтвердило мнение, что все излишне худые – слабые.

Я сел на кровати. Девица валялась рядом, созерцая то потолок, то меня.

- Вот не надо только вести себя, как шлюха! И я вообще-то спросил, вы здесь откуда?!

- Оттуда, - особа вдруг невозмутимо и лениво махнула рукой в сторону окна. Её голос был как будто бы нарочно повышенным, расслабленным, ленивым и тягучем. И как у очень уставшей шлюхи. Хотя, наверно, она сама считала это томным, потому что говорила неестественно.

- Да нет же, как вы сюда попали? – я понял, что имею дело с тупицей.

- Через дверь, - столь же невозмутимо, но теперь и насмешливо ответила она, словно я в данной ситуации был с приветом, а не она. Это меня несколько задело и смутило. Сразу стало понятно, что тупицей она лишь пытается казаться, дабы завести меня в тупик. Хоть бы блондинкой что ли заделалась для полноты картины. Кстати говоря, жидкие волосы сего создания были выкрашены в тёмно-зелёный, пострижены и в тот момент взлохмачены. Она долгое время пялилась на меня своими зелёными глазами сквозь очки в чёрной оправе, положив ногу на ногу и покачивая ей. В остальном же её вид можно охарактеризовать так: губы со смазанной ярко-алой помадой и пирсингом, немного курносый широкий нос, румянец, на левой руке подобие тонкого-тонкого браслета, бусы с плоскими бусинами и нарисованными на них тёмными розами – не украшение, а просто бижутерия, очень худое телосложение. Самое подозрительное, что из одежды на дамочке было лишь нижнее бельё – сборище чёрного кружева.

- Я серьёзно, - терпеливо произнёс я. – Какого чёрта вы строите из себя дурочку, ошиваетесь у меня дома в не очень одетом виде и хохочете на миллиарды децибелов?

- Я… - (Надо же! Она умеет смущаться и краснеть!) – Я могу одеться.

- Да правда?! – я снова плюхнулся на кровать, уставясь в потолок и начиная понимать шутки про женскую логику.

Она медленно встала и оказалась, кстати говоря, высокой. Затем кинула свой телефон в кресло. Затем зашла за кресло, подняла с пола не весть откуда вообще появившееся в моём доме платье, принадлежавшее ей, и одела.

- И что же я вообще могу сделать, чтобы вы без этой комедии сказали, откуда вы вообще появились?

- Из вагины моей матери, - ответила она тоном хиппи под кайфом, пытаясь пятернёй причесать волосы. У неё был странный дебильный резкий акцент, особенно на буквах «л» и «р», и некоторые слова она произносила с неправильным ударением.

- Я не видел девицы шизоидней, - проговорил я, думая, что это её заденет.

- Сочту за комплимент, - рассмеялась эта особа. – Кстати, При, после того, что между нами вчера было, давай-ка называть друг друга на «ты».

Пока я во все мои удивленные глаза пялился на неё, она начала нарезать круги по комнате, что-то пытаясь найти.

- Душенька, ты не видел мои чулки? – вопросила она.

Не придав внимания её вопросу (меня интересовало больше совершенно другое), я просто обязан был спросить:

- А что, собственно, между нами вчера было?!

Она оторвала глаза от пола и вперила их в меня, награждая таким взглядом, будто я спросил, какой формы Земля. Однако вместо того, чтобы удовлетворить моё любопытство, сия нахалка окончательно добила мою логику.

- Ой, вчера-то ничего не было, сегодня ночью было.

И снова принялась изучать мой пол.

Как она попала в мой дом? Учитывая то, что я совершенно не помню её?

- Мы трахались? – вопрос, который я задал, был очевиден. Потому что «вчера между нами было» не может подразумевать ничего другого, кроме секса. В мыслях я радостно торжествовал, так как на этот раз она не смогла бы ответить ничего, кроме «да» или «нет» (а вот в таком случае наступил бы тупик). И если это игра, то счёт изменился на 1:1.

- Не-ет, - с ноющей интонацией произнесла незнакомка, явно желая обратного.

Потрясающе. Вот и наступил тупик. Дерьмо было в том, что я совершенно не помнил, что было вчера вечером и ночью, что было редкостью – я имею в виду то, что ничего, ничегошеньки, ни одной детали, даже смутной и приблизительной. Однако голова всё ещё раскалывалась, что могло свидетельствовать либо о выпивке, либо об ударе обо что-то (или кого-то). А то и о выпивке и о ударе сразу. Всякое бывает. В любом случае, творилось что-то странное, так как хоть что-то я должен был запомнить. Всё казалось обычным – и спал я не голым, как могло бы случиться после продолжительной бурной ночи, однако из общей обстановки резко выделялась эта девка со своей одеждой и сумкой.

- Что вчера было? – спросил я, чувствуя себя глупо.

- Ты не помнишь? Это так мило…

Хихикнув, она присела на кровать и похотливо уставясь на меня, придвинулась ближе.

- Да нет здесь ничего милого, - буркнул я. – Просто расскажи, что вчера было. Это что, так сложно, или ты издеваешься?

Она демонстративно хохотнула, и приобняла меня.

- Ну как что… - под этот кокетливый тон её рука, словно капля дождя, скользящая по стеклу, принялась опускаться.

Устав от всех этих загадок и откровенных намёков, я резко встал и возмутился:

- Ну-ка, дорогуша, напряги свои куриные мозги и уж постарайся объяснить мне, какого хрена ты делаешь в моём доме и ведёшь себя невозмутимо, как шлюха?! Что, мать твою, тебе вообще надо?! Да-да-да, я уж не помню что же вчера творилось, да-да, ощути своё превосходство! Я что, что-то тебе должен?! Давай уже, прекрати говорить гексаграммами, что тебе надо или проваливай! Точнее, в любом случае бери свою блядскую одежду и… ах да, ты же не найдёшь выход, ты же такая глупышка! Ты знаешь, позволь я провожу тебя! Но сначала не вспомнишь ли ты адрес психбольницы, в которой живёшь?!

2:1 в мою пользу.

- Ты не в духе? – робко (она-то! робко!) поинтересовалась девица, встав с кровати.

- О, нет, всё чудесно, обожаю, когда в мой дом словно с неба сваливаются тупые и придурковатые бабы и болит голова, - съязвил я, отправляясь на кухню, так как захотелось позавтракать.

Разумеется, это исчадие попёрлось за мной.

- Тогда давай я найду таблетку, хочешь?

Спектр эмоций этой шлюшки пополнился «заботливостью».

- Я знаю, где у тебя аптечка, - с гордостью в голосе сообщила она.

Я резко обернулся и удивлённо выпалил:

- Откуда?!

- Пока ты спал, я весь дом обследовала. – с той же неизменной гордостью сообщила девица. – Каждый уголок…

Я опасался, не спёрла ли она себе чего на память.

Выудив из шкафа Нутеллу, я сел за стол и принялся намазывать её на булку, сооружая бутерброды. В голове всплыл вердикт этому созданию – фанатка. Вот она, одновременно хорошая и, если у тебя есть девушка или жена, плохая сторона жизни рок-звезды. Я даже подумал, что было бы, будь

Одри

моей женой, а не невестой. А был бы скандал, разумеется. Но сложилось так, что жить вместе мы будем после того, как станем мужем и женой – то есть через полгода.

Девица села чуть ли не вплотную, и, на моё успевшее закалиться удивление, словно собака стала принюхиваться к банке Нутеллы.

- Ты мешаешь, уберись, - пробубнил я, многозначительно намекая на «катись отсюда совсем». Конечно, это было бесполезно. Я отодвинулся, так как она льнула как ко мне, так и к бутербродам. Неожиданно меня осенило:

- Что ж, если ты такая упёртая, предлагаю сделку, - (Почему-то тянуло говорить с ней, как с маленькой. Хотя этой особе на вид было лет двадцать с куском. То есть между нами было лет тридцать-тридцать пять, как мне тогда казалось). – Ты получаешь бутерброды, и, если захочешь, что-нибудь ещё из холодильника, при этом я помогаю тебе найти чулки, и ты уже наконец рассказываешь, что было вчера ночью, понятно?

Она невинно улыбнулась. Прямо монашка.

- Так что же ты сразу не сказал… - протянула она, а я готов был сделать с ней даже не знаю что, но опредёленно ничего хорошего.

- Ну? – поторопил я её, борясь с желанием просто вытряхнуть сиё создание из моего дома. Просто вынести за дверь и оставить (это, кстати, не составило бы труда, так как она казалось неестественно лёгкой при такой худобе).

- Вчера мы были на одной вечеринке…

- На какой? – тут же прервал я её, желая знать все детали и кусая бутерброд.

- Песах* отмечали, - ответила она, всё ещё выражая взором похоть и чревоугодие. – Ну, у твоего приятеля Яная Хоша.

- Допустим, - кивнул я. – И по какой причине там была ты?

- Потому что я знакомая сестры Яная, а он приглашал всех, кого ни попадя, лишь бы было побольше народу.

Это было похоже на этого еврейского тусовщика, и я допустил такой оборот дела. Однако не лишним было бы при случае удостовериться, найдя доказательства.

- Это была сильно приватная вечеринка, или всё-таки в СМИ могут появиться фотки? – спросил я девицу.

- Не думаю, - ответила она. – Если только Янай или кто-то из гостей не выложит их в Инстаграм. Но я немного пофоткала, показать?

- Да, - я был заинтригован.

Она удалилась туда в спальню, и вскоре пришла, тыкая кнопки своего телефона и сосредоточенно вглядываясь в экран. Затем снова плюхнулась на табуретку, отвратительно близко и протянула мне телефон смущённо и загадочно улыбаясь.

Несчастный чёрно-розовый самсунг, обляпанный финтифлюшками. Хотя, конечно, не это первое бросилось мне в глаза.

А в глаза мне бросился я, сосредоточенно льющий на стол что-то (кажется, текилу). Мой взгляд был явно направлен не в сторону объектива. На следующей фотографии мы с Ялаем и ещё каким-то анонимом радовались жизни в окружении выпивки и легко доступных на вид девиц, среди которых была и эта полоумная. Следующее фото повергло меня в окончательный ступор. В том, что я вдыхал кокаиновую дорожку, не было ничего, поражавшего Вселенную. Но то, что вдыхал я её с обнажённой левой сиськи той самой особы, повергло меня в шок. Судя по её физиономии, в тот момент она либо ржала, либо визжала, но в любом случае, была в угаре.

- Это не я фоткала, - пояснила она, догадавшись по моему выражению лица, какую фотку в этот момент я разглядываю.

- Да уж понятно, - фыркнул я, пытаясь подавить удивление и выглядеть непринуждённо.

Теперь не оставалось сомнений в том, что была тусовка, и в том, что вчерашний день был в моей жизни был наполнен алкоголем и наркотиками больше всех, ведь я до пор ничего не помню.

Обретая постепенно здравый смысл, я вспомнил наконец-таки всю суть того, чего требовало моё любопытство:

- Так как ты оказалась у меня дома?

- Ты сам меня позвал, - она пожала плечами. – Сказал, что хочешь меня. Я и согласилась. За определённую плату, конечно.

Будь я хоть чуть-чуть эмоциональней, упал бы в обморок, это я вам точно говорю. Обращаться к услугам шлюхи, состоя в отношениях с самой чудесной девушкой на свете? Нет-нет-нет, что-то здесь не то, потому как я бы не стал изменять Одри. Хорошо, допустим, я забыл о существовании Одри. То есть, допустим, что я был под кислотой, ибо в таком случае есть вероятность, но неимоверно маленькая. Скорее, вчера я должен сойти с ума, чтобы переспать не с Одри, а с очень отталкивающей  и полоумной проституткой с фигурой мальчика Центральной Африки, которая в придачу моя фанатка. Ай да я. Впрочем, может быть это был какой-то дебильный спор? Игра в бутылочку? Но… стоп. В тот момент я вспомнил, что мы, по её словам, не совокуплялись.

- Но ты же сказала, что мы не спали! – заметил я.

3:1, и я обыгрываю эту врушку.

- Да, мы не спали, - её голос звучал уверенно. – Мы просто завалились к тебе домой, когда вечеринка закончилась. Вначале ты собирался меня трахнуть, даже раздел, но затем промямлил что-то про ролики и мультики, и добавил: «Раздень меня, детка». Я, конечно, начала тебя раздевать, но поняла, что это бесполезно, потому что к тому времени ты уже уснул. Так как ты лежал где и полагается спящему – на кровати, то я тупо укрыла тебя…

- И осталась в доме? – перебил я её.

- Ну да.

- Ты не помнишь, вчера вечером я делал что-то такое, что подвигло бы меня заказать тебя? То есть, скажем, были ли это кислота, или какая-нибудь глупая игра, спор… Ты случайно не в курсе? – мне было важно знать это, и я цеплялся за единственную пока предоставленную надежду, теребившую в тот момент мою руку.

- В курсе, конечно, я же от тебя почти не отходила, - невозмутимо ответила предоставленная надежда так, словно это было в порядке вещей. Я хотел было спросить: «Почему?», но, во-первых, у фанатичной проститутки спрашивать такое не имеет смысла, а, во-вторых, она тут же заговорила: - Да, да, кислота была.

- Но как же ты, в отличии от меня помнишь всё? – изумился я.

- Вообще-то не всё, - призналась она. – Но мне почти не перепало наркоты, так уж вышло. Пила я только красное вино, коего там было немного.

- То есть ты проторчала всю ночь только для того, чтобы, скажем так, поработать? – поинтересовался я.

- Но я…

- …А где же сутенёр? Надо бы мне объяснить, что я не буду…

-

Приам, я не проститутка! – неожиданно воскликнула девица.

Я почувствовал себя невероятно глупо. История начинала приобретать всё более запутанные обороты.

- Но ты же сказала, что когда я заявил о сексе, ты согласилась за деньги! – мне уже становилось тупо интересно, что она скажет дальше.

- За оплату, а не за деньги. Мы сошлись на том, что поженимся.

Я просто опешил от такого бреда.

- Да даже под таблеткой, размером с Вселенную, я бы на такое не согласился! – воскликнул я. – Вот только не надо врать!

- Ладно, милый, я не буду врать, - (подумать только! «милый»!) - Ты принял меня за шлюху, потому что был упорот невероятно, и я подумала, что это отличный шанс... Ну, одним словом, я пересплю с тобой да ещё и получу за это деньги.

- И зачем же тебе нужно было торчать у меня дома всю ночь? – я всё ещё сердился. – Если ты не шлюха, оказывается. Не сочти за грубость, хотя и создаёшь впечатление.

- Я хочу тебя, - с театральным вожделением проговорила она.

О, ну конечно, что же ещё. К этому всё и катилось.

Я встал, прибрал стол, сунув ей несколько бутербродов (разумеется, проигнорировав её слова). Дама не соизволила подняться, продолжая своим плоским задом мозолить табуретку, а взглядом мозолить меня.

- Ну, - поторопил я её.

Поторопил статую.

- Давай же, пошли искать твои чулки!

И что вы думаете? Она и глазом не моргнула. Во мне проснулся оптимизм и появилась догадка.

- Судя по твоему акценту, ты приезжая, так, может, не понимаешь?

- Понимаю, - упрямо отозвалась она.

Почему не дают медали за невыносимость?

- В таком случае, надеюсь, ты поймёшь, что сейчас ты вместе со своими манатками у-хо-дишь! Топаешь! Удаляешься! Смываешься! Сматываешься отсюда!

- Но…

- Никаких «но»! У меня есть девушка, и, разумеется, очень трогательно, что ты прождала всю ночь, но, ты знаешь, стрёмно и бессмысленно, потому никакого секса не будет, это понятно?

Она промямлила что-то непонятное и, взяв бутерброды, поплелась из кухни. Потоптавшись на месте, я решил последовать за ней. Что-то белело за диваном. Выудив на свет, как оказалось, нелепые кружевные чулки, я окликнул девицу, спешащую в спальню (наверно, за сумкой):

- Эй… Как тебя?..

- Ана, – Она обернулась, продемонстрировав капризно надутую мордашку.

- Вот они. – Я протянул ей чулки и не удержался от колкости: - Сокращённо от «анорексия»?

- Сокращённо от «Альбина»! - возмущённо воскликнула Ана. – И такими вещами не шутят.

Положив на тумбочку бутерброды, которые она почему-то даже не куснула, Ана принялась одеваться при мне. Хотя, кратко узнав её, в этом не было ничего поразительного, особенно после её долгого пребывания в одном нижнем белье.

Машинально глядя на неё, пусть даже и на обнажающиеся части ног и грудь, буквально вываливающуюся из выреза платья, я, однако, думал о том, к какой вообще нации принадлежит моя новая знакомая. Даже мне, мало что смыслящему в географии человеку, ясно было, что она определённо приезжая, а не американка. Также с уверенностью можно было сказать, что Ана не британка, не канадка и не из восточного народца (вырез глаз совершенно не их). Короче, что-то из Европы.

- Спасибо, - со скоростью света – я даже не успел опомниться – она чмокнула меня, Странное сочетание – пылающие тёплые губы и ледяное колечко. И, словно разойдясь, её губы приблизились к моим, но были оттолкнуты.

С раздражением она отвернулась.

Я взял её за руку – невероятно горячую. Наверно, чёрт знает что себе вообразила тогда – и тупо потащил по направлению прихожей. Она послушно, но медленно плелась.

- Только не говори, что у тебя нет дома, и что ты вынуждена жить со мной! – бубнил я по пути.

- Нет, у меня есть дом.

- Чудесно, вот и топай туда!

- Но позволь только… Ну, я имею в виду, я же всю ночь ждала…

- Да-да, я уже упоминал, как это трогательно! Ты напоминаешь мне одну особу, которая как-то ждала меня у отеля половину суток. И ради чего? Ради автографа и того, чтобы сфоткаться вместе. Ты знаешь, сама делай вывод, насколько она адекватней тебя.

Кажется, Ана обиделась.

- Но пожалуйста! – возразила она, хотев ещё что-то добавить.

- Ты мне надоела так, как никто ещё не надоедал.

- Мне жаль…

- Да неужели?! Тогда почему ты всё ещё битый час не прекращаешь ныть о том, чтобы я с тобой переспал?!

- Потому что хочу ныть, потому что хочу тебя, и я так люблю тебя…

Я понял, что эту экзальтированную особу нельзя выгнать, а можно только выкинуть. Что я намеривался сделать, не заморачиваясь закинув её на плечо и планируя выставить подальше как модно скорее, и даже очень порядочно запустить следом обе её туфли… если, конечно, найду их.

Оказавшись в оторванном от пола положении, Ана, разумеется, запротестовала с преобладанием «Нет!».

Уже собираясь открыть дверь и оставить за ней Ану, я услышал шорох вставляемого ключа, и  понял пока неизвестную, но явно грозившую безысходность ситуации.

2

У меня в голове, словно молния, мелькнула самая быстрая, наверно, мысль в моей жизни, а именно: догадка о том, что, скорее всего, это была Одри.

Так оно и было. Новым действующим лицом в этом беспределе оказалась моя любимая, в тот момент удивлённо уставившаяся на меня и Ану взглядом своих чудных карих глаз, приоткрыв алые пухлые губки и исступленно переминаясь с одной ноги на другую. Почему-то в тот момент мне захотелось сделать что-то отчаянное, потому как происходящее казалось сном.

Но, прошу заметить, не кошмарным сном. С поразительной скоростью я успел выпустить Ану из рук, чему был довольно-таки рад, поэтому, как дурак, стоял и улыбался.

Одри показалась в проёме двери, но именно: показалась. Что-то мешало ей открыть дверь окончательно. С комичным ужасом и смущением я обнаружил, что это что-то было неловко упавшей на пол Аной, упирающейся ногами в дверь и не желающей вставать. Или не имеющей возможности? Но в тот момент я переключил своё волнение с этой недотёпы на то, что было ещё «потрясающей» - возможный след помады на моей щеке!

- Милый, что-то дверь не открывается, - пожаловалась Одри.

«Конечно, не открывается, когда её придавила полоумная и фанатеющая от меня приезжая недотёпа».

- Встань, сейчас же встань! – прошептал я Ане. Как ни странно, она мгновенно отдёрнулась от двери, как ошпаренная и, пошатываясь, вскочила. И осталась стоять на месте, как вкопанная, во все глаза пялясь на Одри.

- Ох уж эти пробки, - пожаловалась Одри, закрыв за собой дверь. – Они сведут меня с ума. Часа два никакого движения на Сансет – стрит! Ещё и это грёбаное солнце! Одним словом, я как из духовки!

- Прекрасно выглядишь, - немного не в тему сказал я.

Одри и правда прекрасно выглядела. Её чёрные волосы были распущёны и констатировали с белоснежной узорной рубашкой.

Но меня неимоверно волновало то, что она не отрываясь смотрела на Ану, словно изучая её взглядом, но совершенно ничего не сказав по поводу неё! Ана же с явной неприязнью исподлобья также прожигала взглядом Одри.

- Спасибо, - нейтрально отозвалась Одри, всё ещё предпочитая глядеть на Ану, нежели на меня. Но всё-таки она удостоила меня взглядом, и тут же поинтересовалась:

- Что с твоей щекой?

- Ты о чём? – не понял я.

- Ну, ты за неё держишься, - в её голосе звучало беспокойство.

- Да я просто ударился, - убедительно соврал я.

- Бедненький, обо что?

- Об стол, - выпалил я, только после этого осознав, как же глупо и нелепо. Можно подумать, это совершенно нормальное явление – стукаться башкой об стол. Я понимаю, при особых условиях. Например, во время драчки (что мне однажды пришлось испытать). Но не дома же.

Однако Одри поверила или, по крайней мере, сделала вид, будто поверила.

- Покажи, - она потянулась к моей руке с намерением отдёрнуть её.

Я ни в коем случае не мог допустить скандала и разборок, поэтому упорно не желал ей поддаваться и продолжал неистово тереть щеку в надежде стереть помаду.

- Да ладно, что тут показывать, - выкрутился я. – Я ванную, посмотрю, всё ли окей с челюстью.

И пошёл, оставив Одри в тревоге, ведь насколько же нужно было сильно врезаться в стол, чтобы выбить зубы… А, может, она и не беспокоилась – что если она не поверила? Такое вполне вероятно. Во-первых, Одри далеко не дура, и могла понять по моей слишком наигранно-беззаботной интонации, что я вру. Тут уж моя вина. А во-вторых, ещё и Ана. Так что всё это могло привести к логическому объяснению: «Любовница. Щека. Поцелуй. Приам мне изменяет».

Зайдя в ванную, я взглянул в зеркало. Я как я – карие глаза, чёрные волосы, упорото застёгнутая рубашка – местами и на ряд пуговиц ниже полагающегося. И сплошь покрытая помадой левая щека, прямо как будто вымазана. Явно с трением я перестарался.

Я включил тёплую воду и нашёл на полке средство для снятия макияжа – простое мыло здесь, на мой взгляд, бессильно. Из нутра дома донеслись громкие реплики, однако слов я не разобрал. Наверно, неосмотрительно было с моей стороны оставлять Одри и Ану одних. То напускное нежелание Одри требовать объяснений с моей стороны по поводу присутствия Аны означало… даже предположить не могу, что. Но точно знаю – ничего хорошего. Наверняка она приняла Ану за мою любовницу, если Ана, конечно, сама ей не наговорила этого, что вполне вероятно. Так что обе, обуреваемые ревностью, наверняка вцепились друг другу в волосы, вот и вопят на весь дом, дерутся. За меня. Сегодня калекой останется либо моя девушка, либо моя фанатка. Я в полной беспросветной заднице, потрясающе.

Благополучно смыв выплеснутые женские гормоны, я поспешил в гостиную – видимо, Одри и Ана были именно там, судя по голосам. Или же не стоит спешить туда, где находиться свежий труп? Как бы то ни было, я надеялся успеть их разнять, почтительно послать Ану и правдиво всё объяснить Одри, ну, или почти правдиво. Я уже даже придумал, что скажу.

- Ну перестаньте, давайте мирно всё обсудим, - тоном дипломата, возможно, самоуверенного, начал я, но всё же заткнулся.

Одри и Ана совершенно дружелюбно и мирно устроились у столика в креслах и пили кофе, которое Одри заедала конфетами. Ни драки, ни визгов, ни ревности или ненависти, ни ругательств, ни проклятий – они казались закадычными подружками.

- Мы и так уже всё мирно обсудили, - спокойно сказала Одри. – С завтрашнего дня Ана приступит к работе. Классно, да?

Я не знал, что и ответить такого нейтрального, чтобы не выдать своё замешательство и то, что я понятия не имею, о чём вообще речь. С явным намёком на отчаяние я бросил взгляд на Ану, надеясь, что она хоть как-нибудь введёт меня в курс дела. Мимика сработала, несмотря на Альбинину тупость.

- Я, конечно, ещё ни разу не работала горничной, так что прошу не судить меня строго, если что-то не получиться, хорошо?

- О, не беспокойся, мы всё понимаем, - исполненным умиления тоном заверила её Одри. – Да, При?

- Да-да, - машинально ответил я.

Так вот значит что. Пока я мылся, эта прирождённая шлюшка успела сделаться горничной, чёрт знает что наговорив моей любимой. По правде говоря, у нас с Одри были кое-какие планы обзавестись горничной, мы могли себе это позволить. Но ведь это были кое-какие планы, не больше! Итак, Ана как клещ атакует мой дом, да и мою жизнь. Я был уверен в том, что у неё и в мыслях не было становиться горничной, и это была лишь ложь во спасение. Для меня это было выгодно, так как это закрашивало все основания того, что Ана находилась у меня дома по причине секса, и вырисовывало основания того, что мы просто обсуждали её новую работу. Но, в то же время, меня уже тошнило от этой девицы, от её дерьмового вида, дерьмовой тупости, дерьмовых домогательств, дерьмового акцента и так далее, и так далее. Это просто доконает меня, хотя я никогда и ни за что не пересплю с ней. Всё-таки как хорошо, что я мужчина, а она женщина, а не наоборот, иначе по-любому свершилось бы изнасилование.

Придвинув табурет, я сел с ними, ближе, конечно же, к Одри, и взял несколько конфет.

- Вы уже обсуждали зарплату? – с энтузиазмом спросила Одри, посмотрев сначала на меня, затем на Ану.

- Да, - быстро выпалила та. – 4000.

Для сравнения: 2500 – 3000 долларов зарабатывают горничные в гостиницах в особо удачное время, а уж горничная в доме… Нахалка. Однако, что ж делать, если мы уже всё обсудили? Всё до мелочей, с самого утра, в которое Ана не липла ко мне и я её не выпроваживал. Что вы, что вы!

- Вот и славно, - видимо, Одри ничего не смыслила в зарплатах горничных, настолько оптимистично это прозвучало. – Ну, я так понимаю, вы всё обсудили, верно?

- Да, - заверила её Ана.

Меня терзали сотни вопросов, жалящих, словно рой пчёл. Например, будет ли Ана приходит к нам домой или, чего ещё не хватало, поселиться здесь? Будет ли работать по выходным? Как долго вообще проработает? И что входит в её обязанности? По её мнению, липнуть ко мне – это я уже и так предвидел. Это и многое другое я жаждал узнать, но эта падла уже успела обрести работу в нашем с Одри доме, уже, видите ли, мы всё обсудили! И вот, мы сидели и угощались.

- Ана, расскажите о себе, - попросила Одри.

- Эм, ну, я… - Мне было понятно её смущение – дурацкий вопрос. – Что именно рассказать?

- Да не смущайтесь вы так, - улыбнулась Одри. («Смущайтесь»? Знала бы она, кому это говорит!) – Ну, например, откуда вы родом? Я заметила, у вас такой… необычный акцент.

Да кто угодно может заметить, когда человек говорит так, словно только что проколол язык и напихал в рот горячий воск.

- Я из России, - и тут обнаружилась редкостная вещь, какой стеснялась Ана – её дом родной. – Из Пскова.

Русская речь обычно казалась мне красиво звучащей. Ну и сложной, но это уже по умолчанию. Что касалось Аны, она была неприятным исключением.

Что ещё я мог сказать о России? Талантливые художники-авангардисты, архитекторы. Прекрасная погода. Может быть, россиян и задрала она окончательно, но я вот был бы не прочь зимы со снегом в Калифорнии. А однажды, когда мы с ребятами выступали в Москве (это, как мне помнится, столица), толпа продемонстрировала самодельные плакатищи с символами всех наших альбомных эр. И это далеко не единственный флешмоб этих непредсказуемых русских. Случались, конечно, и далеко не приятные вещи. Как, например, дичайший протест московских православных активистов, из-за которого концерт на

Park

Live

не состоялся – причём, протест далеко не адекватный. Ну, вы понимаете, тухлые яйца, брызжущие яростью бессмысленные заявления их организатора Ундео, или попросту Григория. Был даже звонок о заложенной бомбе, оказавшийся потом (угадайте?) ложным. Из этого выходило, что мы с ребятами приехали ради Дома-перёвёртыша и гигантского скандала. Странно, хотя дело и было давно, всё же в 2014-ом, а не в Средневековье.

А Псков – подозреваю, какая-то деревенька.

- Первый раз слышу, - выпалил я, за что был награждён взглядом Одри, говорившем: «Не видишь, бедняжка и так смущается?! Я сама не знаю, что это за посёленье и впервые слышу, но проявим вежливость!». Окей, вежливость так вежливость. Я еле заметно кивнул.

- И как давно вы переехали… перелетели в Лос-Анджелес? – Одри продолжала свой допрос. Возможно, ей действительно было интересно. Мне – нисколько.

- Очень недавно, - уклончиво ответила Ана.

- Почему же вы не едите конфеты? – поинтересовался я, пытаясь воплотить своим тоном само гостеприимство. – Попробуйте, они очень вкусные.

- Нет, спасибо, - ответила Ана, нервно отодвигая придвинутую мной коробку.

- Ну что вы, не стесняйтесь! – видя её нежелание перекусить, мне захотелось настаивать, дабы хоть как-то досадить. – А то ведь мы с Одри все их съедим, и вы не попробуете, насколько вкусны вафельные шарики вперемешку с кремом-брюле и…

- Хватит! – резко вскрикнула Ана, повергнув нас с Одри в ступор. Её глаза лихорадочно блестели, она вся раскраснелась, тяжело дышала и кусала губу.

- Ну что вы, При хотел как лучше, вас никто не обязывает, не волнуйтесь… - смущённо залепетала Одри.

- Да, я знаю, извините, - Ана потупила взгляд и допила свой кофе – очень медленно, стараясь, наверно, спрятаться за кружкой. Я вспомнил, что она в моём присутствии и не притронулась к бутербродам, а сейчас они покоились в её сумке. Наверно, это что-то вроде страха есть не наедине. Ещё одно доказательство Альбининой уехавшей безвозвратно крыши.

- Я, наверно, пойду, - она поставила кружку на стол и встала, перебрасывая сумку через плечо. – Спасибо за работу, спасибо за вкусный кофе… - её взгляд, упирающийся в меня, явно добавлял: «Спасибо за то, что позволил чмокнуть тебя». Хотя ничего я не позволял. Так говорил её полный обожания взгляд, вот и всё.

- Да что вы, Ана, вам спасибо за то, что согласились у нас работать, - Одри сияла, словно рекламный щит. Если бы я только разделял её радость! – Было очень приятно с вами познакомиться!

- И мне тоже, - улыбнулась Ана. – Невероятно приятно. – Следующими словами, источавшими вожделение, она уже явно вызывающе обращалась ко мне: - Я рада, что скоро мы познакомимся гораздо ближе.

Я закатил глаза, давая растаять её воздушным замкам.

Одри явно ничего не замечала.

- Мы, наверно, вас задержали, - спохватилась она. – Вы куда-то спешите?

- Да, эм, ну, типа того, - сбивчиво ответила Ана, обуваясь.

- До завтра, - попрощалась она через некоторое время.

- До завтра, - попрощались с новоиспечённой горничной мы с Одри.

Дверь за Аной закрылась. Так просто она удалилась из нашего дома – без ругани, полёта на крыльцо и следом летящих туфель.

- Забавная девица, - Одри закрыла дверь за Аной. – И где ты её только выкопал?

Я подумал, что, Ана, к сожалению, не труп, чтобы её выкопать.

- Да так, вчера Янай Песах справлял, там и… выкопалась.

По крайне мере, честно и правдиво.

Итак, новоиспечённая горничная удалилась без проблем сегодня, чтобы вернуться завтра…

3

- Ты останешься? – спросил я у Одри, каждой клеточкой тела и души надеясь, что она останется.

- Ну, если мне захочется… - кокетливым тоном протянула Одри. Она открыла шкаф и выбрала два бокала. Намечался ужин.

- Поверь, я сделаю всё, чтобы захотелось, - я подошёл к Одри и приобнял за талию так, что она инстинктивно приблизилась тоже. Её рот был полуоткрыт, и волна желания поцеловать её – нежно и при этом крепко и долго – накрыла меня с головой.

- О, При… - прошептала она так, что «О, При…» раздавалось эхом в моей голове ещё несколько минут. Но тут же выскользнула из моих объятий и, хихикая, поставила бокалы с торжественными словами:

- Ты не сможешь всё-таки кое-что сделать…

- Ты меня недооцениваешь, - в той же шутливой манере, наигранно обидевшись, возразил я.

- …то есть лизнуть свой локоть, - завершила Одри.

- М-да, вот незадача, - и просто готов был аплодировать её чувству юмора. – Может, сгодиться твой?

Тут уже мы оба с Одри покатывались со смеху, ибо я лизнул её локоть, и настолько это было бессмысленно и нелепо, что мы, согнувшись пополам от смеха, плюхнулись на диван.

- Тупость какая-то, - я наконец-то обрёл способность прекратить ржать и говорить связно. – Ты знаешь, предпочитаю лизать другие места…

- Кому, как не мне не знать, - кокетливо расплылась в улыбке Одри. И она была права. – Но ты торопишь события, мне всегда казалось, что секс следует после ужина, а не перед.

- Обычно, ты говоришь что-то дельное, - я пожал плечами.

- Прямо польщена. Что ж, пойду, достану курицу из духовки, а ты, будь добр, поищи пирожные.

- Окей, - лаконично ответил я.

Мы с Одри в духовном плане могли считаться мужем и женой уже довольно-таки долгое время – около десяти лет. И на данном этапе наши отношения сводили к тому, что мы проводили огромную кучу времени вместе, торча то у меня, то – но нечасто - у неё, и ночуя друг у друга пять-шесть дней в неделю, а то и семь. Но вообще, конечно, по мере возможностей.

Я никогда не любил никого столь же сильно, как Одри, так как не представлял себе человека более понимающего, заботливого, интересного, искреннего и преданного. У нас было много общего (и прошу не особо связывать это с предыдущем предложением) – интересы, взгляды на жизнь, любимые фильмы, музыка, книги и прочие порождения индустрии развлечений, да в конце концов, режим дня – мы были кем-то наподобие «сов». (Кажется, это называется никтофилия. Забавно, что похоже на «некрофилия»).

Одри во всём понимала и всегда поддерживала меня, я же старался отвечать ей тем же. Помимо всего прочего, она вдохновляла меня как никто и ни что другое, так как являлась для меня своего рода эпицентром Вселенной, сосредоточением всего самого прекрасного, родного, святого – не воспринимайте религиозно, а скорее эмоционально, основой всех моих мыслей, и ничего не могло быть лучше, чем осознавать, что такая чудесная женщина, в существование которой можно верить с трудом, как в существования запредельного чуда, моя Одри, моя любимая, моя жизнь, моё счастье и моя радость чувствует по отношению ко мне то же самое, что испытываю к ней я – следовательно, самый счастливый человек во Вселенной. Иногда даже казалось, что всё это сон, лихорадка или галлюцинации.

Я мог бы смотреть на неё часами, настолько она овладела моей душой. У неё были очень нежные и чувственные черты лица – карие глаза, изящные скулы, пухлые мягкие губы, от которых при улыбке я чувствовал эйфорию и то, чего не доводилось испытывать в отношениях с другими женщинами. Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом: «Любил ли я их по-настоящему?». Судя по нынешнему упоению, вряд ли.

Одри никогда (как бы банально это не звучало) не разбивала мне сердце, хотя я и отдался ей всецело, ведь она была главной зависимостью моей жизни. Она по идее могла позволить себе что угодно, требовать чего угодно, но моё счастье и комфорт ей также были превыше всего. Взаимность – это прекрасно.

Часы демонстрировали 23:42, мгла за окном это подтверждала, поэтому мы с Одри ужинали при свечах. Блики пламени играли в волосах, на коже и в светящихся нежностью глазах Одри, и это было… скажем так, занимательно. Из колонок доносился «

Strange

Days

» легендарных

The

Doors

, и голос Джима Моррисона заполнял наш разговор.

- Как ты провёл вчерашний день? – спросила Одри, так как вчера мы не виделись.

- Неплохо, - покончив с пирожным, я добавил в свою очередь: - А ты?

- Тоже. – Одри расправлялась с курицей. – Правда, полдня проторчала у тёти, и так по тебе скучала…

- Милая, я тоже, ты не представляешь, как…

- Поверь, представляю. И жалко, что мне так и не удалось смотаться с тобой к Янаю…

Вот блять, опять упоминания этой злосчастной тусовки, обрёкшей меня на омерзительные прилипания.

- Да, жалко, - возможно, будь я в компании Одри, воздержался бы от сотворённых вещей, хотя бы частично.

- Тебя что-то угнетает? – Одри проявила необычайную проницательность. И как она это делает?

- С чего ты взяла?

- Приам, я же вижу!

- Да брось!

- О чём ты думаешь?

Вот дерьмо. Срочно перевёл мысли с: «Ну как Ана могла приклеиться вчера?!» на что-либо другое.

- О твоих губах.

- То есть? – хихикнула Одри.

Вместо ответа я встал и подошёл к Одри. Она инстинктивно запрокинула голову и я приобнял её. Мы были так близки, что ощущал частое биение её сердца, когда наши губы встретились. Я чувствовал руки Одри, обнимающие меня за шею так, словно удерживая, что было лишним, и пряный из-за специй вкус её губ, раскрывшихся навстречу моему языку (столкнувшимся с её – о, это было обжигающе, словно я чувствовал жар от пламени, а не от страсти). Я чувствовал, что хочу всё большего, и моя руки в каком-то исступлении гладили плечи любимой, с раздражением и нетерпением ощущая препятствие – ткань её рубашки. И вот уже я осязаемо чувствовал её сердцебиение.

Одри неожиданно прервала поцелуй. Моё ощущение было сродно тому, когда засыпая, вдруг просыпаешься от того, что показалось, будто плюхнулся с высоты на кровать.

Справляясь со своим дыханием (я и не думал, что оно так участилось), я не мог произнести хоть слова. Одри, пристально глядя мне в глаза, тихо предложила:

- Потанцуем?

Тем временем колонки издавали «

People

Are

Strange

», и, помпезно поклонившись, я подал руку Одри.

Мы кружились, и это отдалённо напоминало вальс, но лишь отдалённо, так как. Во-первых, вальс мы танцевать не умели, а во-вторых, под психоделик не танцуют вальс. В одной моей руке находилась рука Одри, другая же покоилась на её талии. Мы смотрели друг другу в глаза и вот уже перешли к объятиям, продолжая по инерции топтаться на месте. Одри, обуреваемая сладким томлением, склонила голову на моё плечо.

Я приподнял её, взял на руки и понёс в постель, аккуратно уложив мою спящую красавицу, то есть, засыпающую. Она с наслаждением улыбалась.

- Ты хочешь спать? – поинтересовался я, как оказалось позже, наивно.

- Хотеть в постель не значит хотеть спать. – шаловливо заявила Одри.

- Ну, разумеется, - улыбнулся я.

Я прилёг рядом и повернулся к Одри, начав расстёгивать пуговицы её рубашки.

- Я так хочу тебя… - прошептал я.

- Да, да… - бормотала Одри, ворочаясь. Её руки быстро поглаживали мои плечи, и в итоге стянули с меня футболку. С моих трусах стало тесно и жарко, и доказательство моего возбуждения Одри ощутила бедром, издав полное желания: «Ох». Немыслимо быстро я расстегнул бюстгальтер Одри и почувствовал, как затвердели и напряглись её соски под моим языком, очерчивающим круги на них – вначале на левом, затем на правом.

- При… О… Я сейчас кончу… - слова Одри донеслись до моего сознания словно через какую-то пелену, как галлюцинация.

Я был польщён, но всё же хотелось придержать её оргазм.

Пройдя дорожку поцелуев до её джинсов, что сопровождалось стонами Одри и нетерпеливыми движениями навстречу моим губам, я устроился удобнее и расстегнул ширинку.

- Давай же… - прошептала Одри, и глаза были полузакрыты.

- Терпение, - я знал, что кончу точно не вот-вот, и высвободился из брюк, а затем и из трусов. На этот раз, не сводя с меня очарованного взгляда, Одри последовала моему примеру. Как же она была прекрасна!..

Что ж, я испытал сегодня вкус её губ, настала очередь половых губ. Быстро я облизнул промежность Одри, как бы совершая предисловие к тому, что мы творили. Это лёгкое касание моего языка разошлось по её прекрасному телу волнами наслаждения и дрожи.

- Детка, да ты уже влажная, - не преминул заметить я, чувствуя солоноватость и липкую влагу.

Одри что-то пробормотала – я не стал переспрашивать, ибо моему рту нашлось гораздо лучшее применение, а именно ощущение клитора моей любимой, тепла и затем медленно проникновения в её вагину. Словом, мой язык был гонцом, возвещавшим о скорейшем появлении нового объекта в этом потрясающем местечке.

Всё так и произошло. Я медленно вошёл в Одри.

- А-ах… - она закрыла от наслаждения глаза. – Да… да…

Некоторое время не двигаясь, я, опираясь на руки, начал фрикции. Ноги Одри были запрокинуты мне на плечи, и время от времени я бессознательно покрывал их поцелуями, её лицо было покрыто чарующим слоем возбуждения и нежности – рот приоткрыт, глаза – наоборот, полузакрыты, она дышала часто-часто, и я ощущал то вздымающуюся, то опускающуюся грудь моей любимой, одной рукой по возможности лаская её соски. Как можно глубже мой член входил в её вагину, и, в конце концов, это трение о её границы стало настолько неземным наслаждением, что я обильно кончил. (О презервативе мы не заботились, так как ребёнок – так ребёнок). Я почувствовал, что вместе с семяизвержением моё дыхание и молниеносное сердцебиение начали сбавлять свой ритм, и на месте страстного исступления и упоения от восторга появилась расслабленная эйфория. Кажется, Одри тоже кончила, так как постепенно перестала дёргать свои бёдра навстречу моему члену. Я чувствовал сладостную утомлённость, и, дабы не плюхаться прямо на Одри, плюхнулся рядом, любуясь её очаровательным и также утомлённым личиком и гладя по шёлку волос.

- Это было чудесно, - её голос сквозил нежностью.

- Я так люблю тебя, Одри, - я обнял её, и моё счастье уютно устроилось у меня на груди в объятиях. Я поцеловал её в макушку, и Одри обняла меня тоже.

- Я тоже люблю тебя, При, - счастливо отозвалась она.

Через несколько часов мы уснули.

Утром, касаясь губами её ключицы, отдающей духами на основе цветов и самым лучшим, что вообще можно вдыхать (не думайте, не кокаином, Одри, разумеется), я ощутил всё желание, исходившее от моей любимой. Одри слегка выгнулась, приглушённым голосом спросив:

- Хочешь повторения ночи?

- А ты?

- Ммм… - протянула она. – Может, не полностью повторения?

- Например?

Её глаза лучились озорством, и Одри нырнула под одеяло. Я, мягко говоря, был «за» такой поворот дела.

Одеяло было сброшено на пол, и под воздействием её быстро действующей руки, я начал получать настоящий экстаз и молоть какую-то ахинею. С неожиданностью я почувствовал её премиленький влажный язык и горячее дыхание. Губы Одри раскрылись навстречу моему члену, и она медленно вобрала его, крепко и страстно, словно Бермудский треугольник, овладевший очередным кораблём. У меня вырвалось несколько стонов наслаждения, Одри приопустилась, вплотную утыкаясь грудью в мои ноги, и коснулась моей руки. Наши пальцы переплелись, Одри на несколько секунд оторвалась, взглянув на меня. Её глаза светились одновременно озорством и нежностью, покрыты пеленой страсти; моя любимая тяжело и быстро дышала посредством полураскрытых блестящих губ, и её волосы сильно растрепались и намагничено раскинулись на её обнажённых (как и всё тело) плечах, словно у персонажа мультика, пронизанного электричеством, но всё же в Одри было столько демонической притягательности и искушённости, и это было, мягка говоря, очень эротично, маняще и опьяняюще.

Одри скользяще опустила глаза, и снова принялась за минет, на этот раз сдавшись своему дыханию и гораздо ближе, чем это происходило, я слышал то, что было как десерт моего слуха, а именно: «Ммм… м…». Прошло ещё немного времени, и я почувствовал приближение оргазма – в тот момент до меня дошло, что я дёргаюсь, но спустя мгновение всё моё внимания, все органы чувств, эмоции словно сфокусировались в одной земной точке – той, что занимала моя любимая.

- Одри… О… - все слова перемешались в моей голове, словно пережёванный и выплюнутый словарь, надо было бы сказать, что я вот-вот кончу, но уже через несколько секунд сперма окропила рот Одри, губки (вот чёрт!) малюсенькие участки простыни.

- Вау, - прокомментировала моя милая с грудным протяжным сочным «а» и не торопясь смыкать губы – потрясающая деталь.

Она устроилась рядом, заложив руки за голову, но сразу же встрепенулась, сосредоточенно прислушиваясь.

- Кажется, звонят, - сделала вывод Одри.

- И кому мы сейчас сдались? – проворчал я, вскакивая и неистово впихиваясь в одежду. Одри последовала моему примеру, но, за неимением надобности и имением меня, не торопилась.

- Судя по времени, Ане, - несколько снисходительно ответила она.

Надо же, я и забыл.

Снова назойливые звонки.

- А, ну, да – промямлил я, направляясь открывать.

И как-то забавно было то, что она даже звонила бесящее, не то, что вела себя…

Я открыл дверь и понял, что лучше бы этого не делал.

4

Это олицетворение пиздеца, едва я нарисовался перед её взором, ринулась меня обнимать меня так, словно задалась целью вынуть на свет мои органы, или будто я был её мягкой игрушкой, висла, и чуть было не повалила. Я был настолько возмущён, что несколько секунд бесцельно пытался найти слова к выражению своих мыслей. Но, конечно же, Ана тут же затараторила:

- Привет-привет! Я просто считала мгновения, когда мы снова увидимся – о боже! О боже! – мне даже не уснуть было, а хотя как я так могу, что я всё о себе да о себе?! Как дела? Как спалось? Какие планы?

Кое-как мне удалось высвободиться из её объятий. При этом моему взору открылось то, что наверняка заставило бы щёки многих людей стать пунцовыми, за исключением японцев и связанных с проституцией – и там, и там это считалось бы в порядке вещей.

- Это что? – выражая омерзение, поинтересовался я, указывая на малюсенькой длины платьице с огромным откровенным вырезом, иначе не скажешь, «горничной», кружевной фартучек, кружевные чулки и туфли на шпильках и кружевной обруч для волос (где она вообще его откопала?).

- Это я, - потупившись, ответила Ана.

Снова строит из себя тупицу.

- К сожалению, да. И я говорю о том, какого хрена ты припираешься, прикрывшись маскарадным костюмчиков а-ля «ретро-порно»?! Прыгаешь на меня, как псина на хозяина…

- …хозяина… - повторила она, хихикнув.

- …тебе не пришло в твою пустую и больную башку, что Одри может заподозрить кое-что неладное, увидев тебя в этом?!

- Что? – «невинно» спросила она.

- Уж додумайся, учитывая то, что я – мужчина, ты – женщина, при том едва одетая…

- О, ты так смущаешься! – её тон походил на тот, с каким говорят о детёнышах животных и сквозил умилением. – Это так мило! Но могу заверить тебя – я согласна, всегда, в любое удобное время…

- Заткнись! – прервал я её. Нет, понять что-то без своей навязчивой идее секса со мной Ана была не в состоянии. – Я не о том!

- То есть как? – опешила она.

- Ты невыносима!

- А ты чудесный…

Послышались шаги Одри, и я приложил палец к губам, давая понять этой маньячке, чтобы помалкивала. Мы тупо стояли друг напротив друга и молчали, встретившись взглядами – моим, полным возмущения, и её, полным, конечно же, обожания – просто глаза-сердечки.

- Привет! - Одри была уже абсолютно причёсана, аккуратно одета, и как всегда прекрасна, являясь в тот момент антиподом Одри «вчерашней порочной и роковой», как числилось в моём сознании.

- Здравствуйте, - буркнула Ана, явно демонстрируя враждебность от ревности.

Одри не обратила внимания на её раздражённый тон, а в восторженной манере заметила:

- Милый костюмчик! Где купила?

Я ушам своим не верил. Почему у Одри не возникло претензий и подозрений при виде этого нечта?!

- Спасибо, я купила его на рынке… - нейтрально ответила Ана. Я бы, кстати, не удивился, если вчера, только по причине своей новой работы.

Прямо задушевные подружки.

- Буду знать, - улыбнулась Одри, видимо, вдруг очень заинтересовавшись ролевыми играми.

- Специально для работы купила, - лучезарная улыбка теперь сияла и на Альбининой физиономии. Как я и думал!

Одри, конечно же, не усмотрев в этом ничего неладного, гостеприимно предложила:

- Не хочешь ли сперва перекусить?

- Нет-нет, спасибо, я сыта, - Ана снова насторожилась.

Зазвонил телефон, и со словами: «Я возьму», Одри поспешила взять трубку, удалившись в другую комнату.

- Что ж, тогда постирай простынь кровати, которая в спальне, и постели новую, - распорядился поскорее я. – Её сможешь найти в шкафу на верхней левой полке.

- Есть! – Ана с шутливым энтузиазмом отдала по-военному честь и кинулась в спальню.

Однако через несколько шагов она растерянно оглянулась и поинтересовалась:

- А где шкаф?

Как бы то ни было, мой дом хоть и большой, но не настолько, чтобы даже такая тупица, как Ана, не нашла бы шкаф. Однако, запасаясь терпением, я произнёс:

- Пошли, покажу.

Это было так же очевидно и просто, как семь дней в неделе. Но это-то, похоже, и не устраивало Ану, искавшую любой предлог побыть со мной наедине. Это было ужасно глупо и неосновательно, так как, во-первых, когда-нибудь Одри могла что-то заподозрить, а, во-вторых, ей и не в чем было подозревать меня, так как я лучше бы сунул член в муравейник, чем в эту девицу.

- Вот, - я снисходительно продемонстрировал шкаф, который она и сама прекрасно бы нашла, потрудись только держать глаза открытыми, находясь в той же самой спальне.

- Вау, - я не понятия не имел, от чего у неё перехватило дух, но это было так. – Спасибо большое.

- Не за что, - я пожал плечами. Хорошо, что пока всё идёт пристойно. – Не забудь постирать, - я качнул головой в сторону простыни. – Стиральная машина, как несложно бы догадаться, в ванной. И даже не проси меня научить тебя ею пользоваться.

- Но как… ты читаешь мысли? – она смотрела на меня доверчиво, словно ребёнок на фокусника.

- Не назвал бы в твоём случае это мыслями, - съязвил я. – Но о твоих планах стать фактически моим сиамским близнецом, или моей прилипшей опухолью несложно догадаться.

И тут я впервые углядел в ней то, чего раньше не замечал, а именно – угрызения совести и чувство вины.

- Извини, - вздохнула она, сверля пол взглядом. – Прошу, прости меня. У меня просто… прямо кровь бурлит только от того, что ты рядом.

- Что ж, тогда отойди.

Она явно не ожидала этого, судя по её распахнувшимся глазам, страдальчески поднятым бровям и чуть приоткрывшемся рте.

- Как скажешь, - и это тоже было сказано с несвойственной ей доселе покорностью.

Альбинин взгляд остановился на одной точке. Перехватив его, я понял, что она пялиться на частицы моего семяизвержения, устилающие постель.

- Вау… - проговорила она, и, словно бабочка, ринувшаяся на пламя, подошла и скользяще нежно и с благоговением провела по простыне рукой. В то же мгновение, видимо, её мысли приняли иной оборот, так как на её лице отразилось что-то вроде отчаяния и напряжения; Альбинины глаза заблестели, и она прикусила губу, что выглядело на удивление отвратительно. Прямо словно актриса драмы, но что за роль она сыграет на этот раз?

- Одри повезло, - задумчиво и бесцветно проговорила она, уставясь на простыню. – Ведь она самая счастливая женщина во Вселенной. Ах, как жаль, что она, а не я.

- Послушай, - сказал я. – Не начинай. Оставлю-ка я тебя наедине со своим нытьём и работой, возникнут вопросы – я на кухне.

Я развернулся, собираясь выходить, но она быстро схватила меня за локоть.

- Что тебе?! – это вывело меня из себя.

- Позволь мне почувствовать хоть часть того, что чувствует она! – моё сердце, можно сказать, сжалось, до того её тон был умоляющим, трогательным и полным отчаяния и безнадёжности.

Я не успел сообразить, как она обвила мои плечи руками и присосалась, словно незваная пиявка к моим губам. На несколько секунд я даже отдался поцелую, расслабленно размякнув, мои руки, что было немного нелепо, оставались «по швам», так как совершенно никакого возбуждения и удовольствия я не испытывал, всего лишь обмен слюнями, в то время как её охваченные желанием пальцы ерошили мои волосы, и это было всё, что они успели. Она как будто высасывала моё дыхание, накрыв своими пылающими губами и её язык неопределённо дёргался, оставляя за собой влажные следы, словно слизь, оставляемая улиткой. От неё приятно пахло апельсиновой карамелью, но это были явно не духи, а рот на вкус был пересохший и кисло-сладкий. Её чёлка неприятно щекотала, мешались эти грёбаные очки. Она что есть силы притягивая мою голову, словно бутыль с водой, стоя при том на носочках. Мне не составило труда отпихнуть её, да так, что Ана приземлилась на кровать.

- Твоя работа горничной, а не шлюхи! – воскликнул я.

- Даже за одну и ту же зарплату? – она хитро сощурилась.

Не желая продолжения этого бессмысленного диалога гнева и похоти, я тупо вышел, хлопнув дверью. Надеюсь, Ана в тот момент уже стояла рядом и как следует получила по физиономии.

- Милый! – словно из ниоткуда появилась Одри, отодвинувшая телефонную трубку от уха. И появилась она именно в тот момент, когда я бабахнул дверью. Запнувшись, Одри сменила выражение лица на подозрительно-тревожное и быстро проговорила: - Что случилось?

- Нет-нет, ничего, - сказал я как модно буднишнее.

От дальнейших расспросов, что это я вздумал оставить дом без двери и оградить горничную, Одри удерживала телефонная трубка.

- К нам собираются прийти Сэнди с Оби и Тад - сообщила она.

Дабы читателю стало понятно, следует сделать отступление и сообщить о неизвестных доселе персонажей. В нашей с ребятами группе Сэнди является гитаристом (в прошлом – басистом), в моей жизни Сэнди является другом, он мне прямо как брат, прямо как родной младший брат. Он весёлый тип – в требующий того случаях, так как если далеко не до веселья, я просто знаю, что на Сэнди можно положиться. Мы знаем друг друга ещё с времён колледжа, с той поры, когда оба подрабатывали в «Broward Mall»*. Я более занят написанием текстов, Сэнди – музыкальной составляющей, и, как бы помпезно и самоуверенно это не звучало, по сути вся группа держится на нас. И это как какая-то вечная, незыблемая и очевидная вещь, если не учитывать тот период, когда мы на несколько лет поссорились из-за сущего пустяка. Причём совпало так, чт это было одно из самых дерьмовых времён моей жизни.

Но речь не об этом. В отличии от меня, Сэнди женат. Женат впервые, женат, насколько знаю, удачно. И счастьем его является Оби – миловидная брюнетка. Оби визажист и фотомодель. Она забавная, так как её крыша съехала в сторону фильмов ужасов и кукол. Добрая и смешная брюнетка а-ля «эмогёрл». Больше сказанного мне нечего добавить.

Но что меня совсем поразило, так это Тад. Точнее то, что он зайдёт. Вообще-то самому Таду, как таковому, было нечего удивляться. И в самом деле – что удивительного может быть в кузене? Мы провели часть нашего детство так, словно были родные братья («Все люди братья»…). Не только из-за того, что Тад невероятно часто у мен гостил, но и из-за того, что мы часто зависали вместе, играя в детективов, шарясь по дому, мастеря что-то гротесковое и нелепое, приударивая за соседскими девчонками (ну, или пытаясь). Так получилось, что последний раз мы виделись лет тридцать тому назад – а именно, на свадьбе Тада. Я не думал, что Тад переезжает сюда. Не думал и всё тут. Однако что-то же вынудило его покинуть Кантон, где, кстати, мы и выросли.

- Тад?! – я воскликнул.  Это правда было чем-то из ряда вон выходящим.

Одри приложила трубку к уху.

- Да, - громко ответила она. – Ага, - на этот раз последовал смешок. – Конечно, устроит. Будем ждать, да, При?

- Да, - отозвался я.

И со словами: «до встречи» Одри нажала «отбой».

- Ой, а у нас есть, что выпить? - суетливо и как бы невзначай спохватилась она; в этом было что-то наигранное. – В конце концов, я никогда не видела Тада.

- Не многое потеряла, - меня почему-то подмывало съязвить. – И выпить ничего нет.

- Я могу сходить и купить, - с готовностью предложила Одри. – Ну, вот что Тад любит?

Мне показалось странным, что Тад, судя по словам, возведён у Одри как минимум в ранг президента, эдакой вип-персоны. Подумаешь, наконец-то оторвал свою задницу от семейного гнёздышка. Хотя всё же я был рад, чего тут лицемерить.

- По последним данным – «7

up

», - невозмутимо проговорил я.

- Данные устарели, - усмехнулась Одри, спеша по направлению к прихожей. Я по инерции поплёлся её провожать.

Облокотившись одной рукой на стену, другой она застёгивала ремешок туфли, так изящно обхватывающей её милую ножку. Раннее солнце играло в её опустившихся на лицо волосах и на светлых обоях. Что ж, такую картину я наблюдал некоторое время.

Одри, поглядевшись в зеркало, удалилась.

Развернувшись и спокойно направившись с целью перекусить, я вдруг вспомнил о существовании в доме ещё одного существа. Это поразило меня так, словно кто-то застал меня за чем-либо секретным, непредназначенным для множества ушей и взглядов, и несколько поубавилось ощущения собственного комфорта, ощущения собственности – дома. Я пытался убедить себя, что всё это чушь, и что присутствие горничной ровно ничего не меняет.… Нет, я не относился к Ане как к мебели. Скорее, не то чтобы как к мебели. Однако мебель обычно не раздражает меня.

Она была легка на помине, возникнув неожиданно, а именно мгновенно вылетев из дверей ванны, словно там было какое-то чудовище. От неожиданности я вздрогнул. Её порно-прикид был покрыт пятнами белого порошка… то есть, стирального, конечно. Они мешались с мокрыми пятнами. Из ванны доносился звук стиральной машины, что, в отличии от её неряшливости, несколько утешило меня, если можно так сказать. По крайней мере, пользоваться стиральной машиной эта тупица в состоянии.

Переведя взгляд на Альбинино лицо, я заметил что на нём сияли как синяк, так и удовлетворение. Похоже, я всё же прибил её дверью.

- А я стираю, - с гордостью сказала она, как будто открыла смысл жизни. – И бельё перестелила.

- Молодец, - я не мог ничего другого пробормотать. Меня несколько удивляла её радость, вызванная неизвестно чем.

Она смущённо и торжествующе хихикнула, отведя взгляд.

- Послушай, - начал я. – Приготовь что-нибудь быстренькое и… ну, знаешь, как праздничное. Не, там, к примеру, яичницу, понимаешь?

На мгновение по её лицу пробежала тень, и Ана, судя по полуоткрытым губам собиралась что-то сказать. Однако, шумно втянув воздух, с покорностью отозвалась:

- Хорошо.

- И накрой на стол.

- Ага.

- И приберись в большой комнате немного, - заодно добавил я.

- Конечно, - она тут же поспешила на своих копытцах-каблуках, но, сделав несколько шажков, обернулась ко мне. Взгляд её больших глаз был полон то ли недоумения, то ли печали, то ли возмущения. Странно, что в тот момент я не смог понять, чего именно, так как её всегда было словно раскрытой книгой эмоций. Ну да, странно говорит так о человеке, кого знаешь чуть больше суток, но это ещё больше подтверждает откровенность её подвижной физиономии.

- Одри ушла? – вкрадчиво спросила она.

- Да, - сухо ответил я, понимая её домогающиеся намерения.

- Нам надо поговорить о нас… - её тон был исполнен благоговения и проникновенно-наивен. Создавалось ощущение, словно она взяла для себя эту фразу из трогательных мелодрам, словно клише. Мечтательная и мнящая себя развратницей девчонка.

- «О нас!» - передразнил я её. – Даже если бы мы просто переспали, говорить это с твоей стороны было бы бредом! Но нет! О каких «нас» может быть речь, когда между не было даже механического секса?!

- О, это можно исправить, - её губы изогнулись в отвратительной змеиной ухмылке.

- Перестань! – вспылил я. – Мы никто друг другу, понимаешь, никто! И это славно! Я, додумайся-ка, люблю Одри! Так что если ты считаешь, что я уже не представляю свою жизнь без особы, практически вломившейся в мой дом и настроенной как надоедающая и озабоченная безмозглая полоумная, то моё презрение к тебе только увеличится!

- Но… почему? – она искренне удивилась, словно ребёнок, у которого отняли конфетку. В её глазах показались слёзы.

- Иди на кухню, если не хочешь получить ещё один синяк, - уклончиво ответил я.

- Хорошо-хорошо, - тихо и быстро пролепетала Ана.

Она вдруг приподнялась на носочках, и пошатнувшись, чмокнула меня.

- Ана!.. – возмущённо воскликнул я от такой очередной неожиданности.

- Я… я люблю тебя, - её голос был пропитан нежностью, торжественностью и смущением. Вроде бы, всхлипнув, она убежала на кухню, оставив меня в раздражении и испарившемся желании перекусить.

Как будто я и без неё этого не знал.

5

Я чувствовал Армагеддон.

А у вас бывает ли когда-нибудь смесь досады, беспомощности, злости и ненависти? Именно это я испытал, войдя на кухню.

Все продукты были в каком-то упорядоченном порядке выставлены на столе и разбросаны, разлиты и рассыпаны. Поверхность стола пестрила разноцветными пятнами пищевой промышленности, что создавало ассоциацию со свалкой. Здесь были рассыпаны и специи, такие как корица, перец, ванилин, кориандр, лавровый лист, и раскрошена булка, разлиты яйца, выплывающие из своих скорлупок, множество грязной посуды, почищенные мандарины, что-то белое и кремообразное, испачканный кочан капусты, разлитый чай, вода, подтаявшее мороженое (моё любимое!), странно порезанная шоколадка, горы мёда, в липкой хватке которого затерялось всякое дерьмо, сильно переплавленный сыр, по консистенции напоминавший соплю, ломоть хлеба, внутри которого варварки была запихана увитая льдом сосиска, сырое мясо, щедро защищённое со всех сторон луком и жестоко уделанными в маргарине, сыре-сопле и шоколаде невинными вкусненькими мармеладками… Одним словом, как будто это был не стол, а вывернутый желудок после роскошной пирушки. Это нагромождали инструменты этого варварства – ложки, вилки, кружки, тарелки, ножи, тарелки, венчик. В микроволновке что-то грелось.

Будь моё сердце более больным, я бы, наверно, получил приступ. Однако синдром Вольфа-Паркинсона Уайта* такого не предусмотрел, и я ограничился лаконичным возгласом:

- ЧТО ЭТО?!

Виновница этого торжества хаоса и наглости (как вы уже догадались, это была Ана) сидела, словно чистая душой несчастная сиротка, в углу на табуретке. Она была ненамного чище стола – с ног до головы её покрывало содержимое холодильника. Она закрывала руками лицо и вздрагивала, но, услышав моё посещение этого новоиспечённого свинарника, подняла покрасневшие, опухшие и сузившиеся мокрые глаза. Рот на её маске мученицы открылся и виновато прошептал:

- Я старалась…

- Что ты здесь устроила?! – бессильно разозлился я.

- Я… - она сморщила свою морду, ставшую похожую на сушеную клюквину, зажмурила глаза и ноющей интонацией всхлипнула, заливаясь слезами. – Я пыталась готовить!

- Что это?! – я гневно махнул рукой на стол. – Скажи-ка на милость, в чём состоит смысл вываливать всю еду, что есть в холодильнике на стол?! Портить всё?! Что это?! – я снова ткнул на стол. – И это?! – не сдержавшись, что повалил со стола мясо, обложенное вышеупомянутой несъедобной смесью. Ана вздрогнула, перестала реветь и пристыжено уставилась на меня. – Объясни-ка, дорогуша, что это ещё за хуета?! – мерзко смятый хлебный мякиш, пронзённый ледяной сосиской, угодил ей приблизительно в физиономию.

- При, душенька… - словно в лихорадке шептала она. – Милый… мне так жаль…. Можно что-то исправить… Прошу, извини, умоляю, не сердись на меня… Я всё исправлю, я всё сделаю хорошо… Я случайно, я не хотела, я сделаю для тебя всё, что захочешь, я постараюсь…

- Ты хоть понимаешь… - я не успел договорить, обескураженный её внезапным буханьем на колени.

Надеясь, что это не уловка, чтобы стащить с меня брюки и не желая выглядеть обмочившимся от её фонтанов слёз, я проговорил:

- Перестань, перестань, вставай…

Она не шелохнулась, продолжая биться в истерике покаяния и напускной уступчивости.

Из прихожей послышались звуки открываемой ключом двери.

- Сейчас же, давай, вставай же, ну! – поторопил я её, прицепившуюся к моим ногам, ка пиявка. Затем потеребил и даже как бы погладил по голове.

Собрав остатки самообладания, если таковые имелись, эта истеричка поднялась, вытерла слёзы – я узрел её лицо панды (из-за потёкшей туши). Затем, походкой пингвина, она угрожающе направилась к следам своей кулинарии. Забавно, ибо из всех животных несимпатичны меня лишь пингвины и панды.

Не желая больше мозолить глаза о Ану, я, что было логично, поспешил в прихожую встречать Одри.

Было несколько удивительно увидеть вместо Одри, Одри в компании Сэнди, Оби и Тада. Все четверо имели на своих лицах схожие улыбки – улыбки спокойной доброжелательной радости.

- Привет, - поздоровались почти одновременно Сэнди, Оби и Тад.

- Привет, - я автоматически отступил и сделал приглашающий жест рукой, приглашая войти.

- Приам, ну и давно же я тебя не видел! – воскликнул Тад, неловко стаскивая свои ботинки и стремясь найти для них подходящее место.

- Ну да, - мы обнялись, похлопав друг друга по плечам.

- А вообще-то ты изменился… - начал Тад.

- Да и ты не юнец, - прервал я кузена.

Не сговариваясь, наша пятёрка направилась в гостиную.

Оби что-то спросила у Одри – я точно не расслышал, Я же поделился с Сэнди новостью, что скоро закончу текст, совместив который с музыкой можно бы получить неплохую вещицу с названиям наподобие «Исступление». На что он отреагировал довольно-таки лаконично – «Вау».

Это было не совсем уж тупое застолье. Погрузившись в атмосферу «Мальчишника в Вегасе», мы перебрасывались частями беседы. Несмотря на то, что мы с Тадом не виделись вечность, его жизнь не представляла для меня особого интереса, как, скорее всего, и моя для него. Тад – он и есть Тад, характеризующийся словами: «размеренность», «семья» и «дети».

Может показаться, что я категорически против этого, но это не так. Отчасти не так. Смотря что подразумевается под этим всепоглощающим словом «семья». Ребёнок смутно представлялся мне как что-то новое, интересное, неотъемлемая частица родителей, может быть, как и жизненный план, хотя кто знает… Что касается размеренности, тут это мне представлялось какой-т совершенно пустой белой выкрашенной в белый комнатой, с которой, однако, можно при участии красок так позабавиться, чтобы эта самая размеренность перестала ею быть; искривить эту ровнейшую жизненную прямую… И всё в таком духе.

Будь поблизости звонок, это показалось как-то а-ля 50-ые, поэтому я немного смущённо позвал Ану, прикидывая следует ли называть её полным именем, и отказавшись почему-то от этой идеи.

Уменьшенная копия недоумения прополз в нашем кругу, исключая меня и Одри, словно мы были погасшие в цепи лампочки.

Эта недотёпа вышла. В испачканном продуктами наряде участницы ролевых игрищ. Нелепо одетая, нелепо испачканная, нелепо прокрасившаяся, нелепо худая, нелепо прожигающая нелепым взглядом нашу компанию. Её взгляд не соответствовал скромному положению сомкнутых внизу рук – таким образом, точно она переняла это положение у Гитлера, у которого, в отличие от неё, была подсознательная и деликатная причина словно защищать обитель, скажем так, нецелых гениталий.

Тад что-то промычал. Сэнди фыркнул. Оби расширила и без того немаленькие глаза.

Я прекрасно понимал всю безнадёжность «приготовленного» Аной несъедобного бедствия. Понимал я также и то, насколько несуразно она выглядит. Однако возможность выставить всё это напоказ, просто ради развлечения, приносила мне какое-то странное удовлетворение. Как я позже объяснял это себе, такой замысел был чем-то вроде мести за её назойливость.

- Будь добра, принеси… Ну, одним словом, приготовленное.

Она на несколько секунд создала впечатление робкой школьницы, которая не выучила урок. Но, разумеется, робость и Ана – понятия несовместимые, так что остаётся объяснять это игрой света, мысли, воображения. Ресницы полускрыли её опущенные глаза, руки снова сымитировали руки Гитлера, губы сделали еле заметную щёлочку разочарования и щёки (хм, тут уже сплошные скулы) залил румянец похлеще, чем у их русских кукол (тех, что полагается пихать друг в друга – маленькую в побольше, её – в ещё одну большего размера, и так далее).

- А… - судя по её красноречивому растерянному взгляду, брошенному на меня, она намеревалась возразить, что было бы логично, однако Ана коротко проговорила: - Хорошо, мистер

Элмер

.

Всё как надо полагается по законам социального положения и вовсе не полагается по законам чувства собственного достоинства.

- О! – она вытаращила глазища, - О! Вау! Вау! Сэнди, я просто в восторге и рада вас видеть! Нет, мистер Нат, то есть…

Фанатка. Что и требовалось доказать. Дальнейшие события меня заинтриговали.

Сэнди улыбнулся кончиками губ – одновременно снисходительно и смущённо и шутливо-пафосно прервал её, чувствуя необходимость что-то вставить:

- Очень приятно, мисс…

- Ой, да какая, к чёртовой матери, мисс! – Ана светилась чем-то вроде искажённого гостеприимства и тем, что я понял несколько позднее – назовём это безрассудная «русскость». – Ана, просто Ана, я же просто горничная…

Она фальшиво и натянуто улыбнулась и махнула рукой.

- Это-то ясно, - тихо усмехнулась Оби.

- Оби! – эта дурочка переместила свою концентрацию восторга на Оби. – Какие у вас чудесные бусы! Это аметист, да?

- Это кварц, - фыркнула Оби.

- Ана, будьте добры… - нетерпеливо начал я.

- Ой, извините, да-да, конечно-конечно! – это стихийное бедствие испарилось на кухню.

- Неожиданно, - прокомментировал Сэнди. И я был с ним согласен.

- Ну ты прямо как какой-нибудь аристократ 30-ых годов, - усмехнулся Тад.

Я пожал плечами.

- Ты имеешь что-то против?

Вместо того, чтобы ответить, Тад повернулся к Одри и вкрадчиво спросил у нас обоих:

- Не моё дело, но между вами что?

- Между ними пятно от скатерти, - заметил Сэнди. Ну да. Кажется, это был след какого-то соуса. Надо бы отдать Ане постирать и скатерть.

- Между нами любовь, - многозначительно и искренне ответила Одри, и из её уст это звучало по-святому.

- Тад, ты вообще о чём? – я не врубался в концепцию его быстрой перемены разговора.

В это время вошла Ана. Мы инстинктивно замолчали, словно любое наше слово могло сбить эту хрупкую и опасно шатающуюся конструкцию, состоящую из Аны и двух нагруженных до предела подноса. Я не без забавы провёл параллель с Эйфелевой башней – высокой, металлической, словно каркас, состоящей из резких сгибов тоненьких «косточек». И тоже с едой – я имею в виду ресторан наверху. Но только тамошнюю кухню можно и вполне приятно есть, а то, что ждало нас… Хм, ну, может, в России так и едят. В таком случае, бедняжки.

Под гнетущее молчание Ана взвали свою поклажу на стол. Да, именно взвалила. К пятну от соуса присоединился целый выводок пятен, только в отличии от него, свежих. Яйца, мёд, специи, жестоко раздавленные ягоды, кетчуп…

- Ана, осторожнее, - мягко сказала Одри.

- О, мистер Элмер, прошу меня простить, - пафосно произнесла Ана, выпрямившись и вдруг склонившись на уровне моего лица. Дело известное: под таким углом её грудь по идее выпадает из своей кружевной обители. Банальнейший сюжет. (Да-да, виноградинки слабенько мелькнули, и, да-да, я закатил глаза, презирая эту комедию и ломая её похотливые планы, что после этого должно что-то следовать).

Она вдруг провела по моей щеке так, как делают в сентиментальных фильмах со слезами.

- Крем, - тихо проговорила Ана, почти прошептала она, безнадёжно продолжая строить роковую обольстительницу, Её глаза моргнув, словно она очень устала или это была замедленная съёмка, уставились на меня пронизывающим и откровенным выражением; губы сомкнулись также медленно. Стремительно выпрямившись, она облизнула палец, то есть, конечно, крем (угадайте, какого цвета? Да-да, белого…), с такой самодовольной харей искусительницы (закрытые от напускного блаженства глаза, розовый язык, увлажняющий растянутые в улыбке губы, томный и хитрый взгляд из-под полуопущенных ресниц), что я заржал. За мной последовали Одри, Сэнди, Тад и Оби.

- Ана просто не имела опыта работы, - пояснила Одри. С некоторым беспокойством я отметил её полный ненависти взгляд, прожигающий нисколько не смутившуюся Ану. Это было явно не к добру, щёки моей любимой приобретали пунцовый оттенок и она нахмурилась. – Совсем уже не имела.

И я всё прекрасно понимал по её тону, понимал, что стояло за этими словами, но не, конечно же, то, что случилось несколькими месяцами позже, я, к сожалению, предвидеть не мог.

- Не такое уж и дерьмо, - к моему удивлению, Тад уже уплетал за обе щёки что-то с хлебом и сосиской.

Он оказался единственным из нас, кто не рисковал своим пищеварением. Оби предложила заказать пиццу – что мы и сделали.

- Ана, спасибо, я позову, если что-то потребуется, - совершенно завуалировано послал я её.

- Ну что вы, это лишнее! – вульгарно воскликнула она, издав сдавленный смешок подбитой чайки.

И быстро плюхнулась прямо в пространство между мной и Одри, положив ногу на ногу.

- Тад, - Одри наигранно-невозмутимо и громко, словно с наушниками, спросила: - что вы там говорили о наших с Приамом отношениях?

- Я… - обычно самоуверенный мой брательник замялся. – Вы живёте вместе?

- Нет пока, - ответил я. – К чему ты клонишь?

Что-то холодное ткнулось в мою руку. С неприязнью я отметил, что Альбинины пальцы настойчиво стремятся переплестись с моим. Её рука дрожала, костяшки пальцев напоминали камешки. Я попросту отдёрнул руку.

- К тому, что брак становится хрупкой штуковиной, если с вами живёт третий человек, - вкрадчиво проговорил Тад.

6

Как я тогда предполагал, это был всего-навсего эпичный бред. Я не предавал этому значения, не предавал значения неумело завуалированной Альбининой настойчивости, словно она была мухой, а я – (не столь самокритично!) – вареньем. В тот вечер она извечно как бы невзначай поворачивалась в мою сторону. Пронзая пристальным взглядом, говорила много, неправильно и часто не по делу, отчаянно хватаясь за бразды моего внимания, то есть старалась изо всех сил и строила чёрт знает кого, дабы занять как можно больше моего слуха, зрения и к тому же осязания, с едва заметной паникой жестикулировала, словно мельница, озаряла физиономию неестественными деформированными выражениями, изгибала свою и без того странную и фальшивую интонацию, заправляя всё это немного непристойными междометиями, вздохами, восклицаниями, староватым жаргоном, едкими фразочками и попытками вдохнуть душу и идеологию в этот каламбур. Меня откровенно забавляли эти моменты, и, возможно, из-за того, что в ней проявилось что-то ребяческое, настроение моё не понизилось, и озабоченность её казалась сглаженной. И только не подумайте, что я находил в Ане что-либо трогательное. И в особенности после одного момента.

- Ана, завари чай, пожалуйста, - холодным тоном распорядилась Одри, явно заметившая волнение и интерес ко мне горничной. Мне доставляла её ревность, или что-то похожее на ревность, так как сам я прекрасно понимал, что происходящее означает как для Аны – фейверк её фанатских гормонов, так и для меня – штуковина, забавляющая поднимающая настроение (прошу заметить, только настроение).

Красноречиво склонённая на моё плечо зеленовласая голова неохотно дёрнулась.

- Но вот-вот будет ржачный момент, - капризно возразила Ана (мы всё ещё смотрели «Мальчишник»).

- Хватит спойлерить, - возмутилась Оби.

Очередная волна раздражения к Ане накрыла меня с головой, и всё же спокойно заявил:

- Это вроде как твоя работа.

- Да, конечно, извините, - промямлила Ана, потупив глаза. Она поспешно вскочила, принялась поправлять своё платье, точнее, платьишко, при чём вплотную утыкаясь в мои ноги, как я подозреваю, нарочно, и наивно полагая, что от этих ерзающих кружев, шёлка и её, скажем так, не координатной плоскости, в моих трусах станет тесно и жарко. Мне не оставалось ничего другого, чем издать нетерпеливое и разряжающее обстановку: «Гм-гм!».

- И она всегда так себя ведёт? – выдавил со смешком Сэнди, когда Ана удалилась издеваться над чайником.

- Вроде как да, - ответил я.

Минут через пять в комнату продефилировала Ана с сиянием на лице. Видимо. чай она сделать в состоянии, и не всё очень плохо.

Дальнейшие события были бы критическим моментом, будь это фильм. Эта шлюшка наклоняется, старательно привлекая к себе чашку, полагающуюся Одри. И свежезаваренное пойло откровенным  и безудержным ливнем проливается на ноги Одри, в тот момент издавшей: «Аа!» - моё сердце переворачивается – Одри вскакивает. Как же это должно быть невероятно больно, судя по воплю моей любимой, по её читавшемуся ужасу на лице!..

Я прекрасно осознал, какая инстинктивная вражда соединяла двух женщин, каждая из которой пропитала свою душу мною по-своему, и от этого становилось не по себе. Какой бы неуклюжей растяпой не была Ана, чувство боли Одри приносило ей мстительное удовлетворение, что и читалось в её демонической улыбке и нахально сияющих глазах.  Ощутил такую ненависть к этой сучке, какую не приходилось испытывать до этого, и мне хотелось попросту выдрать, как сорняк, её сияющий местью взгляд с корнем, бесила её ухмылка без малейшего намёка на совесть или человечность, но всё же в первую очередь моё внимание занимала Одри.

- Ты в порядке? – я по наитию приблизился к её варварски Аной облитых коленкам.

- Да, просто горячо, - поморщилась Одри.

Сомнений не оставалось. Она попросту, словно как цветок, наклонила чайник, вылив всё, что можно, на Одри.

- Ой, извините, простите меня, я такая глупая, - жеманно залепетала Ана, демонстрируя неплохую актёрскую игру. Жалко, что мы были не наедине – не было бы лишним, к примеру, расшибить ей губу, по-заячьи глупо и наигранно дрожащую.

- Ничего страшного, - пробормотала Одри. По её интонации было слышно, что всю вину случившегося Одри причисляет Альбининой так называемой неловкости, и даже старается утешить это отродье. Мне бы такое неведение и наивное всепрощение!

- С каждым случается, - сдержанно подхватил я.

- Мне правда очень неловко, - вкрадчиво проговорила Ана.

- Пойду, намочу полотенце, - Одри, не отрывая растерянного взгляда от пятна чая, от этой жидкой лавы ненависти, поспешила в ванную.

Ана разлила остатки чая – как ни в чём не бывало. Каждая частица её тела источала удовлетворённую месть её катастрофически и нездорово увлечённой мною женщины, и я с удивлением обнаружил, что моё отвращение и презрение к ней, как к глупого, бессмысленному, несуразному и ненужному существу сменилось холодным гневом и ненавистью; я ненавидел её, сочтя равной, ненавидел, как ненавидят соперника в шахматах, понимал, что, скорее всего, этим она не никак не ограничится и е отступит так просто от своей цели, коей был я. Разумеется, Ана не любит меня. Разумеется, это всё можно назвать чем угодно – фанатизмом, помешательством, безумием, желанием обладать мною, как собственностью. То, что я не чувствовал её чувств по отношению ко мне, не имел понятия о них, о том, что вообще может быть на уме у женщины такого типа, какими способами она будет дальше удовлетворять потребность подпитывать свой костёр поклонения, свой болезненный алтарь не понятной мне души, и на какие жертвы способна… Это всё усложняло ситуацию, тревожило меня и демонстрировало будущее за занавесом, но, что скрывалось за ним, по-любому было трагедией.

Она изогнулась, словно сиамская кошка, наливая чай и, тряхнув головой, выпрямилась.  На её щеках сверкал румянец, как во время жара. Я взглянул в её глаза – они насмешливо прищуренные и в точности цвета марихуаны, Ухмылка нахально растянулась на её физиономии, но я удержался от плевка. Самодовольно покачивая задом и размахивая чайником, Ана удалилась на кухню, как я понимаю, выполнив свою миссию.

Этот случай так и остался для Сэнди, Оби, Тада и Одри случайностью, то есть, конечно же, не обсуждался. Мы ещё некоторое время позависали вместе, Ана же вообще не покинула кухню, и в тот день мы с Одри увидели её только убиравшей и удалившейся домой. Я не мог не радоваться этому. Это была ненависть с первого взгляда, с последнего взгляда, с извечного взгляда*.

7

Никогда не понимал тупости людей, занимающихся тем, что им не по душе. Говоря между делом, речь идёт не о школьниках: мы все волей-неволей перенесли эту не самую приятную часть жизни. Может, кому-то и повезло, мои же школьные годы запечатлены в моей памяти как тягомотина, прерываемая такими занятиями, как подобие мелкой торговли пирожными, пластинками, самодельным журнальчиком и всякой прочей юморной деятельностью, нами с Тадом совершаемой и девчонками. Последнее было настолько поверхностно, что я могу заявить о собственной репутации необщительного лузера, но, прошу заметить, лучше уж выразиться «полулузера», потому что в отличии от некоторых, дружба и ситуации для получения засосов и удовлетворения инстинктов у меня присутствовали, да и я не был стереотипным стопроцентным типом, головы которых существуют для того, чтобы их совали в унитазы. Довершая всё это, могу сказать, что моя внешность составлялась из высокого роста, длинных светло-каштановых волос, не знавших понятия «хвост», прыщами, обыкновенно какой-нибудь футболкой (с преобладанием любимых групп –

Black

Sabbath

,

The

Doors

, ещё пораньше

KISS

и тому подобное), джинсами или брюками, армейскими ботинками – правда, длилось это лишь после того, как я перевёлся из Школы Христианского Наследия, где речь шла только о строжайшей форме и строжайше подстриженных волосах и том, что называется «мозгопромывалка».

- Ты ходила в школу? – неожиданно для себя спросил я у Аны.

Было утро вторника. Солнце уже завладело моим домом, и теперь беспрепятственно пробивалось в окно. Стояла жаркая погода, так как единственная ликвидация жары – ветер с океана – на этот раз вообще не тревожил атмосферу. Казалось, что он застыл, казалось, что застыло всё, жизнь остановилась, и даже шума с улицы не доносилось. Лос-Анджелес в коме.

Я же суетливо обшаривал ящик своего комода в надежде отыскать носки, которые явно не желали быть найденными мною. Попадалось что угодно, даже когда-то забытое бельё Одри – очаровательный оранжевый комплект, даже немного детский, всё ещё хранивший аромат её чудесных духов – а я и знать не знал до этой минуты, какое сокровище находилось в моём комоде!

Ана, заметив это, состроила недовольную мину. Оно и понятно: наверняка её снедала в тот момент идиотская собственническая ревность. Капризно попилив меня взглядом, она опять вперила его в свои ногти, которые она красила в тот момент чёрным лаком, упорно откладывая приготовление завтрака и прочие дела. Меня это не особенно бесило, то ли от того, что я и проголодаться-то не успел, то ли от того, что за прелесть я нашёл, то ли от того, какой сегодня была Ана – притихшей, не вымогающей моего внимания и моего пениса, молчаливой, сдержанной и – самое главное – не во вчерашнем дурацком облачении. Вместо тех откровенных тесёмок на её палочных конечностях болтался чёрный свитер, предназначенный для человека, гораздо толще, её же нижние недостатки (я не могу сказать «прелести») обтекались чёрными джинсами с небольшой цепочкой, и гораздо логичнее были хлопковые белые либо носки, либо гольфы, либо колготки, а то и вообще чулки (ну, всякое бывает), вместо её вчерашних чулок и туфлях на гигантских шпильках. Её волосы были менее взлохмачены, на пальцах красовалось два кольца – неизменное с зеленоватым псевдокамушкем и острое металлическое а-ля «куча когтей», на губах алела алая помада. Её можно было даже назвать немного красивой какой-то нимфеточной красотой, если переодеть в подходящий по жаре и размеру прикид (это же надо – замерзать настолько!), прибавить женских достоинств фигуре и стереть с её лица выражение беспомощности, траура, затравленности и то ли слёз, то ли простуды. Она явно была не в духе.

- Конечно, - произнесла она, фыркнув.

- Расскажи что-нибудь, - попросил я, действительно испытывая интерес (из нас двоих в духе был я).

- Что именно? – тихо уточнила Ана недовольным тоном.

- Какой ты была?

Она помолчала секунду, словно переносясь в школьные годы и желая разразиться потоком слов. Это было видно по её лицу, впрочем, как почти всё Альбинины эмоции.

- Жирной, - с остервенением и нечеловеческим раздражением буркнула она так, словно выругалась.

- Я не совсем о внешности, - я невольно поразился её поверхностным восприятием. Вот, наверно, в чём и состоит грань между женщиной и бабой.

- Ясно, - безразлично и с ноткой нахальства протянула моя собеседница, явно не желающая поговорить. Это меня удивляло и немного задевало моё самолюбие. Но, конечно же, больше удивляло, я практически не узнавал обыкновенную «липучку», коей была Ана на протяжении не много, не мало  - двух дней… И, чёрт возьми, того вечера.

- Ты не в духе? – напрямую спросил я.

Ана шмыгнула носом и. к моему облегчению но и раздражению, кокетливо заявила:

- Смотря для чего…

- Не для секса, - оповестил я её.

- Не в духе, - как ожидалось, заявила Ана.

- Почему? – продолжал допытываться я.

Её лицо на несколько мгновений посетила блуждающая и мечтающая улыбка. Видимо, сия наивная девица вообразила, что таким образом я проявляю заботу о ней, а не удовлетворяю своё любопытство (как было на самом деле).

- Да так, - уклончиво ответила она, пытаясь сохранять траур вдовы, но её лицо невольно светилось счастьем из-за моего вопроса.

- Мне интересно, - настаивал я.

- Всё в порядке, - она вымученно улыбнулась, явно польщённая моим интересом, но всё же желая, чтобы я забил на это.

Я так и сделал. Мало ли что, может, у неё месячные, к примеру.

- Когда ты стирала, в стирке не было носков? – спросил я у Аны.

- Нет, - ответила она. – Точно нет.

- Странно. Придётся просто очень обуться и так идти.

- Идти куда? – полюбопытствовала она, проявив наконец-таки признаки оживлённости.

- На «

As

It

Lays

»* - произнёс я таким тоном, словно «Пойти прогуляться».

Её рот в точности повторил логотип браузера «

Opera

».

- Ух ты! – восхищённо воскликнула, если не взвизгнула она. – Вау! О боже мой, боже мой, я помню, я… Ну, когда ты первый раз на «

As

It

Lays

»… И выпуск был прямо на следующий день после моей днюхи – вот забавно, хи-хи! – она нервно захихикала, точно сбрендившая. – Ой, да что ж за бред я несу!..

- Согласен, бред, - снисходительно прервал я её, избавив от фанатских извержений. – Ну, что ж, теперь представляю, что твой день рождения в марте.

Сказать, что её реакция была смешной – не сказать ничего. Очевидно было, что она уже успела навоображать, будто бы я собираюсь подарить ей горы подарков – разве что-то ещё мог выражать её мечтательный взгляд (представьте себе рыбу, которая упоролась на суше), приторная растекающаяся улыбка, и наклон головы, словно мотания, вжимающиеся в плечи? Вот и я о том же.

- И сколько же тебе стукнет? – поинтересовался я, припоминая всякие шаблонные шутки про женщин и то, что у них не полагается спрашивать возраст. Интересно, почему только у женщин?..

- Мне… эм… гм… - её «гм» прозвучало прямо как «гууууум», однако я не придал этому значения. Ана который раз глупо улыбнулась. – Тридцать пять.

Я немного удивился. При особом освещении и ракурсе Ану можно было принять вообще за высокую девочку-подростка, но, видимо, такое мнение сложилось лишь из-за её груди, кажущейся недоразвитой из-за худобы. Что касается лица… двадцать с чем-то. Или тридцать (когда оно выражало безысходность).

- А выглядишь младше, - оповестил я Ану.

- Младше?! – это самое «младше» вырвалось из её рта словно ругательство. Так же, как и «жирной». – Нет, нет, тридцать пять.

Она снова была польщена, но больше чем-то встревожена, так как её взгляд бешено бегал по полу, руки дёргались и щёки застилал прямо багровый румянец. Я чувствовал некоторое удовлетворения от, как оказывается, власти над её эмоциями и поведением, и не только в карьерном смысле. Странно, ведь по идее мне не должно быть до этого дела.

- И… - я чуть было не добавил «все эти годы», но удержался. – Ты кем-нибудь до этого работала?

- Нет, - ответила Ана.

Я сделал выводы, что а) девица только что сошла со скамьи обучения (что и объясняло некоторую, скажем так, тупость) б) девица только сошла с ложа какого-то своего содержателя в) девица только сошла с родительского дома.

- Ой, точно, извини, прости, пожалуйста! – Ана резко вскочила, продолжая держать пальца веером по причине невысохшего лака. Она протопала из комнаты и вернусь, принеся с собой запах свежевыстиранных вещей и сами вещи – наволочку, несколько полотенец, две футболки, забытую рубашку Одри, джинсы, скатерть и, как говориться, всякие трусы-носки, догадавшись всё это развесить сушиться на балконе. Было, мягко говоря, забавно смотреть на её неуклюжие движения, попытку объять всю эту кучу руками, запутывания в одеяле и то, как она пошатнулась, чуть не навернувшись (тут уж я громковато фыркнул), на попытки всё закрепить, закрепившись при этом на своих двоих. Она раздражённо щурилась, скорее от солнца, нежели от близорукости, демонстрируя верх сосредоточенности, нахмурив тёмно-зелёные брови, будто задумывалась, как минимум над смыслом жизни, пошатываясь и отставив при этом правую ногу… Из-за лучей солнца Ана будто бы светилась. В её движениях было что-то от старушки, какая-то неустойчивость, покачивания, будто бы она выпила, или вообще ей сложно было стоять и при этом что-то от ребёнка – прямо только высунутого языка не хватало.… А потом, как ни странно, стало хватать.

Я молча наблюдал эту комичную сцену. Ана, видимо, как-то почувствовав мой взгляд, просверливающий её выпирающие лопатки, резко обернулась.

- Что? – с её губ сорвалось почти возмущение.

- За тобой смешно наблюдать, - сказал я, предвкушая её смущение, либо возмущение.

- Я рада, - и она действительно блаженно улыбнулась, - что есть хоть одна причина, по которой ты обратишь на меня внимание.

- Да их полно, - ляпнул я, даже не подумав.

- О… - (ну с чего же ещё начинаются её восторги, кроме как с этого всегда неуместного вздоха похоти?) – Я и не думала… Я так счастлива… - (И это причина давиться словами?) – Даже понятия не имею, с чего бы всё так чудесно, почему именно я заслужила твоё внимания – о боже! И…

- Да я о внешности, - с возражением вставил я.

- Это так мило! – взвизгнула она. Ещё чуть-чуть – и полезет целоваться. – Так приятно, подумать только, никогда не думала, что ты сочтёшь меня красивой…

Мисс Самоуверенность 23.

Не дав ей договорить (а точнее, довопить), я расставил все точки над «

i

»:

- Нет, я не говорю, что ты красивая, я вообще-то о том, что не очень много народу красится в тёмно-зелёный, да сейчас как-то… не полно анорексичек.

За несколько секунд с Аной произошла разительная перемена, так как её мечтательный «рыбный» взгляд сменился выражением гнева, и гнева какого-то холодного, в свою очередь, губы из умилённой улыбки приобрели искажённую форму надутого бутона розы (гнилой розы, надо сказать).

- Я не анорексичка! – вскричала она, видимо, на этот раз удерживая не порывы поцелуев, а порывы… ну, не знаю, пощёчин, царапин – она же ещё ни разу не злилась настолько. – Не анорексичка! Так что если ты ещё раз назовёшь меня так, я… Я просто не стану за себя отвечать! Мать твою, я не а-но-рек-сич-ка, потрудись это понять! И хоть раз потрудись сделать что-то для меня! Нет-нет-нет, и я не больна, и всё отлично, чудесно, замечательно, прекрасно! Я по-твоему, что, еду что ли жру, а?! Ты не имеешь никакого права и никакого основания меня так называть, так что, может, ну чисто так, случайно, может, я лучше знаю. больна я или нет, мистер Я-Самый-Умный-А-Другие-Дерьмо, не правда ли?!

- Да что ты истеришь?! – с раздражением и недоумением прервал я её. – Я всего лишь сказал то, как это… - я сделал многозначительное движение в сторону её тела. – видится. Откуда мне, мать твою, знать, анорексичка ты или такая херня от природы?! И ты уж точно больна, причём больна психически, если такую реакцию у тебя вызывает всего лишь слово. Скажи на милость, какого хрена ты так взъелась?

- Всё отлично, - Ана посмотрела на меня исподлобья всё ещё испепеляющим взглядом. – Правда.

- Да неужели? – отпарировал я.

- Ну да-да, - в её тоне проскользнула наигранная радость. – Просто… проехали.

- Ну окей, - согласился я, опять испытывая желание пришибить её дверью. – Кстати, пошли, позавтракаем, а то уже много времени.

8

- А я умею готовить тосты, - произнесла Ана таким тоном, как кто-нибудь гениальный произнёс бы: «А вот и моя Нобелевская премия». Затем быстро налила и осушила в считанные секунды два стакана воды.

- Рад за тебя. Позволь угадать, это единственное, что ты готовишь?

Ана, пихавшая тем временем хлеб в тостер, резко повернулась и наградила меня взглядом, полным торжества и гордости, уверенно и громко заявив:

- Нет. Гоголь-моголь. Сваренное в микроволновке яйцо. Бутерброды. Растворимые каши. Вот так-то.

- Серьёзно? – усмехнулся я.

- Ну да. Просто не пользуюсь спичками.

- Принципиально? – я уже ржал; выражение Альбининой физиономии было непроницаемым и удивлённым.

- Ну… - по инерции она улыбнулась, покосившись на свои скрещённые на коленках запястья. – Можно и так сказать.

- А, ну то есть, если ты попадёшь под завал снежной лавины, то будешь искать кремень и палку, чтобы развести костёр? Или ты и так с собой их всегда носишь?

- Ха-ха-ха, нет! – она совсем рассмеялась, раскачиваясь на табуретке. – Нет!

- Значит, придётся искать, - подытожил я.

- Не придётся, потому что я никогда не попаду под обвал, - уверенно заявила Ана.

- С чего бы это ты так уверена?

- А что я забыла в горах?

- Да. Пожалуй.

Тостер издал «дзинь», тосты выпрыгнула, и Ана подпрыгнула с ними одновременно, испугавшись от неожиданности и чуть не навернувшись с табуретки, хотя я прекрасно видел, что она время от времени косилась на тостер.

Однако, конечно же, она по большей части пялилась на меня, окидывая непостоянным беглым взглядом, но выражающим какое-то плотоядное ехидство.

Включив для фона телик, мы завтракали. Точнее, поначалу завтракал я, так как Ана кучу минут дула на уже холодный тост. Затем медленно подошла к окну и уставилась, хрустя этим уже чуть ли не заледенелым несчастным тостом, так и не сбагрив его ничем.

- Знаешь, мне так всё нравится, - неожиданно произнесла Ана.

- Нравится что? – уточнил я, грызя тост с Нутеллой.

- Всё. – Она сделала странный жест, окинув рукой пространство всей кухни, словно отмахиваясь от мухи в замедленной съёмке и как если бы была сломанной заводной куклой-балериной. – Вот так просто сидеть… и стоять… с тобой, общаться, завтракать и представлять, что мы женаты.

Она опять…

- Ты опять, - с упрёком произнёс я.

- Да, опять, - казалось, её голос нервно звенел. – Просто в твоём присутствии я просто места себе не нахожу, меня словно клинит, и я сама не своя…

- Я знаю.

-…это сложно выразить словами, но… Но я так рада твоему ко мне отношению, именно сегодня! Мне казалось, что после всего того, что я сделала, да и делаю, у тебя есть все причины ненавидеть меня, но ты так чудесно ко мне относишься!

Её глаза блестели от избытка чувств, пустые и глупые, словно леденцы.

Я вдруг подумал, что за последние несколько минут состояние с апатии изменилось на ярость, с ярости – на веселье, а с веселья на мечтательность.

- Одри, можно сказать, не обожглась, - сказал я. – Это просто было неприятно.

- Да я не об Одри! – раздражённо воскликнула Ана, махнув рукой. Это красноречиво говорило об её ненависти к Одри.

- А о чём же?

- Я же вижу, что я тебя бешу.

Она сказала это извиняющимся тоном, так, словно ничего не могла с этим поделать, и не контролировала себя, тем самым оправдываясь.

- Не настолько, как вчера, - признался я.

- О, я так…

- Ты специально облила Одри? – напрямую спросил я, хотя прекрасно знал правду. Всего лишь хотел испытать Альбинину честность.

- Да, - немного поколебавшись, тихо ответила она. – Не нравится она мне.

- Потрясающе, - упадническим тоном проконстатировал я. – И не хочу представлять, что будет, когда Одри будет жить со мной.

- Не представляй, - сухо ответила Ана. Неожиданно её тон стал резким и визгливым, словно кто-то резал стекло: - Как же я её ненавижу!

- Можно подумать, у тебя есть повод! – воскликнул я, прекрасно осознавая, что я сам этот повод.

- Какая разница! Почему Одри?!.. Почему именно эта… - она обернулась от надоевшего окна и захлебнулась словом. - Почему-почему, если она не любит тебя так, как я, никто не любит тебя так, как я…

- Меня задрало выслушивать твой собственнический бред, - оборвал я Ану.

Как раз вовремя доев четвёртый тост, я направился прочь.

- Я не хотела, - вяло и бессмысленно произнесла эта сучка.

Я услышал еле слышный топот её ног.

- Приам! Ну, прости, пожалуйста, извини! Правда, я не хотела, я понимаю, что я дура. – она взяла меня за руку, рассчитывая придать раскаянию трогательность. – Да, дура, но я могу чем угодно поклясться, что навеки заткнусь насчёт Одри… Прости, прошу, прости, я ни в коем случае не хотела тебя бесить…

- Похоже на обратное, - заметил я.

Я видел, что Ана плакала. Её всегда кажущиеся большими глаза казались меньше, окружённые пухлой лоснящейся краснотой, какой был окружён её слегка вздёрнутый нос, и набухшие от слёз, застилавших всё лицо и шею, дрожащие губы. Она казалась вся красно-чёрно-бело-розоватой из-за чёрных спешащих вниз дорожек подводки, туши и пудры, словно тающая восковая фигура.

- Да нет же!.. – только и воскликнула она.

Она заставила замысловато дёрнуться мои руки от отвращения и удивления, потому как припала ко мне, неистово и скорбно обняв. От её волос пахло чем-то химическим, и довольно-таки противным, от неё же самой несло каким сладким, приторным ароматом не то шоколада, не то ещё чего-то сладкого. Да-да, она была настолько близко, что это явно ощущалось.

Всхлипнув, как чёрт знает кто, она уткнулась мне в грудь. Я явственно ощутил тепло и влагу её слёз, и почему-то сразу возникла ассоциация с фермой. В то время, как я попросту не знал, куда деть свои руки, я ощущал быстрые и судорожные передвижения её тонких пальцем и запястий на волосах, шее и спине – будто бы она также не знала, куда деть собственные руки. Я стоял, словно парализованный.

- Извини, извини… - всхлипывала она, и ещё слова и дыхание отвратительно щекотали.

- Перестань, хватит плакать, - проговорил я, слыша будто бы чужой голос. – Вот ещё чего не хватало, успокойся…

- Я не могу, - еле выдохнула она. Её руки властно остановились на моих лопатках. – Я больше не вынесу Одри, я ненавижу её, почему, При, я люблю тебя. Люблю-люблю-люблю…

- Ты перестанешь или нет?..

- Если бы я могла…

- Перестанешь реветь? – Чувствуя себя глупо, я неуверенно погладил её по волосам, поборов желание пойти тут же и вымыть руки, потому как это был просто какой-то химический жёсткий мох.

- Нет-нет… Лучше бы мне умереть… Я так люблю тебя. И не могу доставить ничего, кроме неприятностей…

Она подняла на меня взгляд, полный безрассудного обожания и отчаяние. Закрыв глаза, всхлипнула, словно захлебнувшись воздухом, будто бы ей было сложно дышать, откинув голову назад и приоткрыв рот. Обезоруживающе.

Да её слёз хватило бы на дождь.

- Ты простишь меня? – трогательно спросила Ана, переходя на шёпот, уже далеко не напоминающий резаное стекло, а скорее россыпь страз или блёсток – красивых и ярких, но дешёвых и легкодоступных. – Это очень важно для меня. Давай же…

Её изящный мизинец очертил мои губы – снова и снова, настойчивее и настойчивее, будто маленькой помадой.

Я расслабил руки, тут же опустившиеся на её острые лопатки, пытаясь сохранять рассудок. Просто обыкновенная фанатка. Обыкновенная шлюшка. Обыкновенная собственница и эгоистка.

Альбинина рука опустилась на моё плечо, и опьяняюще, словно капля дождя, потекла до запястья. Возьмись мы лишь за руки, всё могло бы измениться. Наверно. Я ощущал дрожь её волнующейся руки у себя на бедре, при чём всё ближе и ближе к паху, и несмотря на одежду, её прикосновения невольно заставили меня трепетать, по неизвестным причинам будоража миллиарды мурашек, как бывает от холода. Я машинально опустил руку на её руку, краем рассудка понимая, что ничего не должно произойти. Она поймала обе мои руки, вцепившись в мои запястья, словно её пальцы были наручниками.

- Ну же, я сожалею, - её шёпот звучал приглушённо, словно через перегородку. – Я хочу заслужить твоё прощение… При… заслужить здесь…

Меня раздражало её бессвязное бормотанье, я не понимал смысла этого набора слов. Сожалеет? О чём? Где? Почему я должен её прощать?...

Она обладала моими руками, возведя их к желаемому, без усилий, слово я был лишь марионеткой в её уверенных властных руках.

Холод. Мурашки. Сухость её кожи, и гладкость, прерываемая двумя судорожно вздымающимися небольшими выпуклостями. Маленькие, напрягшиеся под моим прикосновениями «изюминки». Словно у маленькой девочки. Декаданс бледности её фарфоровой кожи, со струящимися жилками вен – всё совершенно безбрежно, как море.

Именно её груди были тем, что оказалось в моих руках, пока Ана, запрокинув голову, боролась с дыханием, точнее, с удушьем от, как мне показалось, оргазма. Казалось, я потерял настигшую меня бестелесность, и ощущение её пальцев, борющихся с моей ширинкой, было тому доказательством.

Ана была отпихнута на большее расстояние, чем я рассчитывал.

- Так, нет, стоп… - я почувствовал себя неловко.

- В чём дело? – разочарованно протянула эта сучка, склонив голову.

- Тебе лучше одеться.

Избегая взгляда на её неженственную и – самое точное слово – иссушенную наготу, я смотрел ей в лицо, выражающее недоумение, разочарование, обиду, замешательство и смущение, и всё нелепо преувеличенно, наиграно, как у шлюхи, или как у ребёнка. Или как у ребёнка шлюхи.

- Но мне казалось… - Ана повышала голос.

-…тебе казалось, - уверенно отрезал я.

-… что ты тоже хочешь меня и… - упорно заныла она.

-…это было машинально, - уверял я.

- О, да брось! – Ана мотнула головой, не желая мне верить.

- Это случайность, - настаивал я.

- Да нет же!..

- Ты оденешься или нет?!

Она фыркнула, словно неукротимая кобыла, и нарочито медленно принялась поднимать сначала лифчик, затем свитер, и нехотя одеваться.

- Ага, - неестественно проговорила Ана. – Да. Разумеется. Пустяк. С кем не бывает.

- Именно, - мрачно добавил я.

Конечно, пустяк. Я объяснял эту минутную слабость лишь тем, что впервые воспринял Ану как женщину.

Не зная, как изложить просьбу, я её предъявил.

- Ни в коем разе не говори Одри. Не скажешь?

- Не скажу, обещаю, - она открыто и честно посмотрела мне в глаза. Если бы это было враньё, я наверняка бы догадался ни ехидной улыбки, ни отведённых, опушенных, бегающих и моргающих глаз, ни подозрительной интонации.

- Вот и правильно, - я с облегчением вздохнул.

9

Пара на первый взгляд скользких мягких кресел, пафосно поблёскивающих, словно мокрая кожа тюленя, в мягком свете, камеры, и так далее, как обычно. Наверно, иронично такое говорить. Ну да ладно. Как многие люди не считают неудивительным то, что их жизнь остаётся занавешенной для масс завесой, так для меня полагалась неудивительным в некоторой степени распространяться о своей жизни. Довольно-таки хорошее положение.

Я только выходил из более-менее новоиспечённого домины, обители ««

As

It

Lays

», когда мой телефон зазвонил.

Под «Солнышко», как нетрудно догадаться, числилась Одри. Одри, расцветавшая своей милой, потрясающей и заразительной улыбкой и демонстрирующая пальцами сердечко на фотоопределителе, который, кстати говоря стоял только на неё.

Стоял только на неё…

- Ало, привет, - я снял трубку.

- Привет, милый, - её голос лился нежностью, словно тающий воск. – Помнишь о кино?

Разумеется, я помнил. Я не мог не помнить о наших с Одри планах, особенно, если учесть то, что в моей памяти складывались, словно в копилку, точнее. В сокровищницу, миллиарды моментов жизни, связанных с Одри, мельчайшие подробности, будь то хоть запах её духов в наше первое свидание, наклон головы в определённый момент, какие-либо фразы, любимые суши – да что угодно! – для того, чтобы время от времени мысленно прокручивать эти кусочки наслаждения, словно киноплёнку.

- Конечно, - заверил я любимую.

- Мы не решили, на что идём, - напомнила Одри.

- Без понятия, что там идёт, - признался я.

- К сожалению, фуфло всякое, - похоже, Одри была осведомлена. – Из нормального только «Помешанные».

- Ничего не имею против «Помешанных», – тут же вставил я.

- Вот и чудненько, я тоже, - в голосе Одри просквозило удовольствие.

- Могу позвонить, узнать, когда там у них сеансы, - предложил я.

- Да, отлично, и перезвони потом мне, ладно?

- Конечно, милая.

- Ну всё тогда, целую.

- Целую.

На этом разговор был окончен.

Снова кресла, на этот раз огромное множество, словно неживая молчаливая армия, вечно смотрящая вперёд, на громадное полотнище, видевшее сотни и сотни сюжетов кинематографии. Мягкий, словно мертвенный осторожный матовый восковой свет, будто подёрнутый туманом, лампочки, ковёр, вздымающийся в гору, эдакая красная ковровая дорожка, ведущая в могилу, потому что могила – единственное, с чем можно было бы сравнить в тот момент начинающий угасать и нисколько не наполненный зал. Лишь я, Одри, да семь-десять человек, что было довольно-таки удивительным.

Пальцы моей правой и её левой руки были переплетены, ибо освободились от необходимости заниматься попкорном и обрели возможность заниматься касаниями. Мы не пожалели, что наш выбор пал на один из последних рядов. Во-первых, звуки фильма, оказавшегося редкостным дерьмом, доносились хоть чуть-чуть, но всё же тише, чем до передних рядов, а, во-вторых, ну, кто знает, может некая сидевшая далеко впереди преклонных лет мадам могла бы закатить истерику при виде наших сцепленных рук, объятий, и, время от времени, поцелуев, прикосновений откровенного плана (ножка Одри, освободившаяся от туфли, у меня на коленях; неловкость моего тянувшегося за единственной колой запястья практически в сторону груди Одри, и так далее, и тому подобное…).

Абсолютнейшее обделённое и бездарное дерьмо мелькало на экране. И если вы спросите, за каким мы с Одри всё ещё мозолили кресла, то ответ я и сам точно не знал. А показывалось что-то, отдалённо напоминающее смесь комедии и арт-хауса, хотя это слишком громко сказано. Какие-то три ковбоя, один из которых являлся гибридом Леонардо Ди Каприо с Джаредом Лето, если такое вообще можно вообразить, его бородатый дружок, некий субъект еврейских корней и, разумеется, ходячая говорящая грудь, а-ля Ники Минаж (только поменьше зажаренная в солярии), пытались сдвинуть гору. Зачем, ни я, ни Одри, ни ещё, наверно, кто-то ещё не мог догнать. Ибо, повторяю, такого бреда мир ещё не видел.

Многие спокойно болтали в голос, и мы с Одри были в их числе.

- Мне такой дурацкий сон снился, - она предприняла попытку посмотреть на экран. Плохую попытку. Затем усмехнулся и отправила в рот несколько попкорнин.

- Расскажи, - попросил я.

- Итак, - начала Одри. – Сначала там был сад, и всё было гнилое.

- Ох, - я наигранно-драматично нахмурился, и Одри усмехнулась.

- Потом там появился ты. На четырёхколёсном велике.

- И как же я выглядел?

- Эм, - Одри улыбнулась, отвернулась и снова повернулась. – Скажем так, в костюме Адама. С листиком.

Я прыснул, едва не захлебнувшись колой.

- Прямо библейский сны, - саркастично произнёс я. – Библейский и распутный.

- Ну кто же виноват, что я такая грешница, - Одри шутливо и кокетливо наклонила голову.

Каким-то образом до меня словно сквозняком нахлынул запах её духов и её кожи, и это было настолько опьяняюще, что я прижался губами к её шее, чувствуя как течёт её кровь по сосудам, как течёт эта главная в моей жизни жидкость, тепло, мурашки, какое-то покалывание и то, что Одри закрыла глаза от экстаза. Последнего я, конечно, не видел, однако почувствовал интуитивно в виду нашей многолетней близости.

- Я, не так ли? – я оторвался, с затуманенным сознанием взирая на улыбку любимой, и обнимая её.

- Только ты, - Одри положила голову на моё плечо, и я почувствовал, что могу просидеть так всю жизнь, до самой смерти; просидеть столько, сколько смог бы, всего лишь ради того, чтобы голова моей родной покоилась рядом. – Не сомневайся, При, только ты.

Я трепетно и благоговейно поцеловал её в волосы, благоухающие, словно цветы.

- Расскажи дальше, - попросил я

- А потом ты сказал: «Бабочка не ты», показал фак, и уехал.

- Прямо так и сказал?

- Ну да, бред, да?

- Абсолютно. Это вам не кислота.

- Потом пошёл дождь, и он был красно-розово-бежевый.

- Как ты так точно запомнила?

- По лужам. А потом ты опять приехал, на багажнике сидела Ана, она была синяя, подошла ко мне, присосалась к спине…

- И ты не возражала, - усмехнулся я.

- Во сне-то, - фыркнула Одри. – А потом она улетела. И я проснулась.

- Что ты такого делаешь перед сном? – шутливо поинтересовался я. – А то Дали нервно курит в сторонке.

- То же что ты, обычно, - в глазах Одри пробежал озорной огонёк.

Я улыбнулся. Наши руки перекрестились, ибо наши порции попкорна были разными, так как сладкий соответствовал моим вкусам, солёный – Одри. На её время от времени пристрастие к солёному, кстати говоря, я реагировал наивно и немного странно, так как во мне разгоралась ни с того ни с сего надежда, основанная на том, что обычно беременные женщины желают чего-либо солёного. Такое же отношение у меня было и к другим внезапным пристрастиям Одри в еде, и к тем случаем, когда её рвало, а случалось это крайне редко, так как рвало её при мне, к счастью, только один раз (а была это стрёмная и подозрительная ветчина). Тогда это произвело на меня тягостное и омерзительное впечатление, уж не знаю, почему.

Но вернёмся, однако, к вопросу беременности. Я вовсе не бредил и не жил мыслью о детях, не лелеял в себе это, словно манию. Просто что-то в этом было. Конечно, все мои домыслы, связанные с Одри и солёной пищей были полнейшей чушью, потому что будь Одри беременна, я был бы первым, кто узнал бы об этом. Не решив окончательно вопрос о наличии детей или о их отсутствии, Одри пила противозачаточные. Это было вполне логичным. Согласитесь, совершенно свинским было бы как либо избавиться от ребёнка, произвести его на свет, так и не решив вопрос, хотим ли мы этого. И гораздо лучше было не заморачиваться, и продолжить род, создав

на свет какого-нибудь там кареглазого мальчугана или пышногубую девчушку, только тогда, когда почувствуем, что момент настал, и что мы готовы стать родителями. Наверно, это не будет слишком поздно, чтобы заводить детей. По крайней мере, я на это надеюсь. Даже когда я был женат, о ребёнке и речи не было.

Её звали Гэйнор, и это была единственная женщина, на которой я был женат. В ней было своя, особенная роскошь, как в «королевском», отчуждённом, но не холодном поведении, так и во внешности – она всегда была «на высоте», одевалась так, как, впрочем, и подобало танцовщице бурлеска – эксцентрично, ярко но и не вульгарно, выглядела, можно сказать, «антидешёвкой»: голубые глаза, ретро-уложенные чёрные волосы, бывшие когда-то русыми, пышная грудь, бывшая когда-то имлантантами, безупречный всегда макияж, родинка возле виска, по правде своей являющаяся татуажем… В то время она, со своими выступлениями, всей этой роскошью, окончательно ударила мне в душу, напрочно забронировав там главное место, так что я был покорён Гэйнор прежде всего просто как фанат танцовщицы. Единственная причина, по которой я отчасти понимаю Ану.

Нет, серьёзно, Гэйнор нельзя было назвать дешёвкой. В том, что мы поженились в день рождения Гэйнор, была какая-то ироническая неизбежность, а именно развод – угадайте, в чей день рождения? – мой. Несмотря на то, что наш брак был ошибкой, полной бесконечных ссор, препираний, сцен и ревности, несмотря на то, что частенько мы не разговаривали друг с другом по несколько недель, спали раздельно (Гэйнор на кровати в спальне, я – на диване в гостиной), мы сумели уладить все дела развода, разделить имущество, и, что было важнее, наших питомцев (так что со мной оставалась милейшая кошечка Виви, с Гэйнор, что было не очень-то справедливо, кот и две таксы), сумели сохранить приятельские отношения. По нелестному мнению Гэйнор, заведи мы тогда ребёнка, ей одной пришлось бы его воспитывать и за ним отвечать. Может, она и права, так в то идиотское время моей жизни лечиться от алкогольной зависимости и возиться с беременностью Гэйнор,

Ещё одной возможности завести ребёнка я избежал ещё несколькими годами раньше. С Джесси мы были не менее близки, хотя дело и не дошло до брака. Но если бы не её болезнь во время беременности, если бы не вынужденный аборт, мы бы, скорее всего, были бы сейчас женаты и растили бы какого-нибудь мальчишку или девчонку.

Моя рука тем временем устроилась на коленке у Одри, непроизвольно её поглаживая.

Некоторое время мы молчали. Затем Одри решила поинтересоваться:

-

Как

на

«

As It Lays»?

- Странно, - ответил я.

- Что же?

- Вопросы были странные.

- Да брось, что же особенно странного может быть в уточнении семейного положения, свежих записей и дат турне.

Очевидным было то, что да, Одри оказалась права. Речь шла об выяснении семейного положения. Отчасти. В смысле, я вскользь упомянул в какой-то момент «моя девушка». О свежих записях речь также велась, но в данный момент было всё же рано толковать именно о новом альбоме, что уж тут до турне. Кстати, для меня вообще было странным приглашение на «

As

It

Lays

» именно сейчас.

Что же касалось странных вопросов, то тут я имел в виду проявившейся интерес к тому, в каком же магазине я чаще всего бываю (чую, что пора менять место покупок), что считаю наибольшей несправедливостью (на что я, конечно же, иронично брякнул о том, что слово «она», длиннее слова «он», и после ещё втянул в это политику) и также о том, кто был последним, с кем я познакомился. Так как это была Ана, то я лаконично ответил: «Моя горничная». Дебильно улыбнувшись, Алекс счёл нужным уточнить:

- Горничная? Поподробнее-ка.

- Ну, ты знаешь, я имею в виду горничную в том смысле, как и полагается. Содержащая дом. – Я подозрительно расценил тон ведущего, поэтому почти чувствовал потребность оправдаться. – Именно дом, и ничего другого.

- Ха, - Алекс усмехнуся. – Так, ладно, я не об этом.

- Довольно удобно, несмотря на то, что она не слишком-то многое умеет, так как это первое её место работы.

Чёрт подери, и это тоже звучало двусмысленно. О да, Ана-то умеет. Прекрасно умеет вместо того, чтобы готовить, убирать, гладить, стирать, пылесосить, вытирать пыль и всё подобное обливать мою любимую горячим чаем и опускать мои руки на свои бисеринки. Если, конечно, это не была моя инициатива. Я имел слишком смутные воспоминания, чтобы отчётливо знать.

Хотя нет, в этом сомнений быть не должно быть. Без её участия я по-любому ни за что не был бы возбуждён ею ни в каких условиях.

На этом слова, касающиеся Аны, были окончены.

10

Я начинал дремать, и мне казалось, что я проваливаюсь в космическую бездну. Одри трогательно посапывала рядом со мной, положив голову на моё плечо, и обвив руками. Её рот был приоткрыт, а лицо по-детски безмятежно.

Не желая тревожить сон моей любимой, я приглушил желание покинуть кино из-за показываемого бреда. Он бездействия я никак не мог прекратить зевать, и зевать, и зевать.

Вскоре, однако, выпитая кола вкупе с довольно интересным движением Одриной ножки дали о себе знать, и, кое-как осторожно и трепетно уложив голову Одри со своего плеча на кресло, я зашагал к туалету.

Это место – небольшое с помешенными туда, в свою очередь помещениями с дверцами, на поверхности которых изображались одинаковые человечки (только один в платье, другой – нет), было будто сгустком света. Я невольно сощурил глаза, отвыкшие от яркого света.

Какая-то дамочка прошмыгнула мимо, быстро, словно тень. Отправившись в мужской туалет, отлив и помыв руки, я вышел в это «предисловие» к уборным, и снова застал её там. Оказалось, это была Ана.

Она стояла, отперевшись одной ногой о стену, и неотрывно пялилась на меня.

- Привет, - я не нашёл ничего другого сказать.

- Привет, - проговорила она тихо и с хрипотцой. – Хочешь?

Я сначала было подумал, что она, как обычно, предлагает своё тело, и чуть было не разразился гневной тирадой по поводу её очередных домогательств, но это оказалась всего лишь долька шоколада в её руке.

- Спасибо, - поблагодарил я, взял дольку, и съел. Кофейный шоколад, или что-то подобное, с кусочками печенья.

Она, тяжело дыша, плотоядно и пристально смотрела мне в рот, что немало меня смутило.

Её лицо было невероятно грязным и заплаканным, по лицу была размазана косметика, словно это была морда панды, глаза, нос и губы набухли и покраснели. Очевидно, что она только что плакала.

- Чего ты ждёшь и почему снова ревёшь? – без предисловий начал я.

- Жду тебя, - тихо ответила она, – чтобы вместе пойти в зал. Я опоздала к сеансу.

- Кино скоро закончится.

- Жалко, - казалось, ей сложно говорить.

- У тебя болит горло? – решил уточнить я.

- Да, с чего бы это, да? – она неестественно усмехнулась, причём так, что вот-вот заплачет.

Я решил не затрагивать эту тему.

Закусив губу и опустив взгляд, Ана вцепилась в гладкую плиточную стенку. Не желая видеть продолжения этой неизвестного происхождения драматической сцены, я направился в зал.

Неожиданно её цепкие пальцы вцепились в мои. Её руки была горячей, противно-тёплой и мокрой, так что я вырвал свою руку, еле заметно поморщившись.

- Прошу, не уходи.

- О, конечно, всегда мечтал зависать с асексуальной депрессивной фанаткой в сортире, - съязвил я.

- Нет, всё не так, - неопределённо проговорила Ана. Её глаза были широко распахнуты. Я решил, что вероятно, она под кайфом. Наверно, это было немного кетамина, судя по тому, как она шаталась и грозила рухнуть. – При, умоляю… Мне страшно, побудь со мной чуть-чуть…

Она повисла на моей руке, словно пиявка.

- Меня ждёт Одри, - было нетрудно высвободиться из её слабого захвата. - Ты бы, что ли, привела бы себя в порядок.

- Я в порядке! – раздражённо воскликнула она. – В полном порядке, я хорошо себя чувствую, ничего страшного не происходит!

- Да нет же, посмотри в зеркало, это действительно страшно, твоё лицо, как палитра, - настаивал я.

- Ах да, - спохватилась она уже более спокойным тоном. – Сейчас всё поправлю.

Она последовала в дамскую комнату, я последовал в зал.

Голова Одри аккуратно водрузилась на свою прежнюю позицию, на моё плечо. Я было расслабился, когда в темноте образовался неловко движущийся силуэт. Шизанутый фонтан слёз по имени Ана медленно шёл наверх, видимо, всматриваясь в темноту в поисках меня. На середине ковра она остановилась, недолго постояла, и пошла дальше.

Одри пошевелилась, видимо, осознавая спросонья, что и как.

- Приам, может, пойдём отсюда? – предложила Одри. – Я уснула уже от этого дерьмища.

- Я только за, просто не хотел тебя будить, - сообщил я любимой. – Ты так сладко спала.

Одри не менее сладко и счастливо засмеялась.

- Какой же ты милый, - проворковала она.

- Рад стараться, - весело проговорил я, и тут же ощутил быстрое, целомудренное и восхитительное горячее касание губ любимой на щеке. И готов был хихикать, прямо как какой-то малолетний влюблённый мальчишка.

- Я тоже тогда с вами домой, - неожиданно раздался трескучий, словно расколотый лёд, шёпот стоящей рядом Аны. Одри вздрогнула от неожиданности.

- Ана! – воскликнула Одри, приятно удивлённая встречей. – Давно здесь?

- Здравствуйте. Не очень, - выдержав паузу, ответила Ана.

Тем временем мы с Одри спешно шелестели, собирая в кучу свои вещи, стаканчики от попкорна и пустую бутылку колы. Затем поднялись со своих мест и уже втроём поспешили на выход, словно мотыльки, летящие на свет.

- Уф, - заразительно улыбаясь, выдохнула Одри. Её карие глаза щурились от света, отвыкнув от него. – И знать не хочу, чем эта муть кончается.

Я шёл между Одри, возможно, что-то начавшей подозревать, судя по пролитому чаю и Аной, стабильно сохраняющей выражение плаксивости. Между Сциллой и Харибдой.

- Это не муть! – запальчиво воскликнула Ана, поморщившись от недовольства и боли – видимо, горло.

- Муть, - возразил я. – Хуйня редкостная. И хоть бы что-то поражающее, так нет, я вообще спал.

- С другой стороны, - вставила Ана. – Никакого сюжета. Какие-то бездарности это снимали, Натянуто, глупо, бессмысленно, пусто.

- Ты же пришла только к концу, - заметила Одри.

- Я читала в Википедии содержание, - пробубнила Ана.

Вот это поворот. Обесценивание кинематографа. Я не удержался и закатил глаза.

- У тебя странные вкусы, - заметил я. – Зависящие от моих.

- Потому что ваши вкусы идеальны, - просто ответила Ана.

- Ана, тебе какие фильмы нравятся? – поинтересовалась Одри.

- Многие, - ответила Ана. – Нравится сюрреализм, но если исключить, конечно, «Помешанных». – Она усмехнулась. – Нравятся мелодрамы, потому что так мило воображать себя на месте героинь. – Она подняла голову, устремив взгляд куда-то вперёд. – Нравится мечтать об отношениях с человеком, которого люблю.

О нет, её понесло.

- Так ты влюблена? – любопытство Одри доброжелательно оживилось.

Что может быть лучше, чем беседовать о любви в компании любимой женщины и безответно влюбленного глупого создания?

- Да, - Ана впервые за несколько минут улыбнулась, опустив взгляд и, чего и следовало ожидать, переместив его на меня, прожигая пронзительными зелёными глазами.

- В кого же, если не секрет? – улыбаясь, не унималась Одри.

Не надо, Одри. Ты совершаешь ошибку. Нет. Нет! Сейчас эта сучка может ответить, каким-либо образом разбив наше счастье. Нет, нет, я чувствовал, что вспотели мои ладони…

- О, в самого лучшего мужчину на свете, - улыбнулась ещё шире Ана, уже прокалывая меня взглядом. Сейчас скажет.

- Хм, но самый лучший мужчина свете – это мой При, - шутливо заметила моя любимая, повернувшись и посмотрев мне в глаза.

- Вы его не знаете, - быстро проговорила Ана, что могло бы вызвать подозрения и навести на мысль, что как раз-таки меня Одри каким-то образом не знает, меня, а не таинственного мистера

X

.

К моему счастью, Одри осталась удовлетворена таким ответом, связывая это всё с обыкновенным смущением влюблённой девушки.

- Ну, расскажи тогда про него, - и снова она не унималась. Сплетницы.

- Я без ума от него, - восхищённо затараторила Ана. – Без ума! Я люблю его давно-давно, ещё с тех пор, как мне было тринадцать…

- Ого! – Одри удивлённо подняла брови.

Возраст как возраст, чтобы начать фанатеть от какой-либо рок-группы, фапая на её фронтмена. Ничего особенно удивительного, и не до неимоверия поражающие долготой фанатские чувства.

- Да. – улыбнувшись. Ана опустила глаза, и тут же вся как-то даже осунулась, помрачнела: - Только он меня не любит.

- Ты уверена? – не сдавалась Одри.

- Уверена. – тихо проныла Ана. – Это ужасно, но уж за тринадцать лет как-никак привыкнешь. – Явно, что она строила из себя жертву, заметил я. Удерживаясь от чего-нибудь язвительного. – Он любит другую.

- Это ужасно, – сочувственно произнесла Одри, и не подозревая что от её смерти Ане было бы больше радости, чем от сочувствия. – Но не расстраивайся, всё ещё может измениться. И я очень надеюсь, что вы с твоим любимым станете парой.

На этом месте я всё же фыркнул, что привело к подозрительному, косому и непонимающему беглому взгляду Одри. А также к её вопросу:

- Приам, тебя что смешит?

- Ничего, я пыль вдохнул, - ляпнул я.

Ну правда для этого я должен был дождаться гигантского ветра, а то и урагана, будучи желательно на пляже, лёжа на песке, ну или уменьшившись до размеров кота, но не суть.

- О, я тоже очень на это надеюсь, - несколько ядовито улыбнулась Ана. Я начал осознавать, что эта хитрая сучка что-то задумала.

- Мужчин иногда сложно понять, - философски-доверительно нала Одри. Правильно-правильно, мне будет очень интересно и полезно послушать об их «женских штучках», да-да.

– Может быть, тот, о ком ты говоришь, встречается с другой женщиной не на основе любви.

- В смысле? – фальшивая невинность пропитывает вытаращенные глаза упоротой рыбы.

- На основе, например, секса. – А теперь, по законам разговоров дочерей и матерей.… Но мои предсказания всё же не сбылись. – Есть вариант, что он может просто не решаться сказать тебе о своих чувствах.

(Есть вариант, что он не желает тебя увольнять).

- Будучи с другой? – недоверчиво произнесла Ана, покосившись на меня с надеждой.

- С другой в качестве выхода, побега от проблем, понимаешь?

Ана кивнула, и я подумал, судя по её гордой и довольной физиономии, она вот-вот покажет Одри сотню зыков или факов, да ещё и заладит, скача вокруг, как обезьяна или шаман: «Ты выход, ты побег от проблем! При любит меня, а не тебя! Так что сочувствуй, сколько влезет – теперь мне всё ясно!». И всё в таком духе.

- Понимаю, - кивнула Ана с видом полнейшего озарения.

- Застенчивых мужчин гораздо больше, чем кажется, - назидательно продолжала Одри со знанием дела.

Со знанием дела? Хм-хм, откуда бы?..

- Как считаешь? Может, стоит только его подтолкнуть? – предложила она Ане.

- Как бы хуже не стало, – многозначительно пробормотал я.

- Да ну, о чём ты! – отмахнулась Одри. – Попробуй сама проявлять инициативу.

- Но я проявляю, - возразила Ана.

То, что она проявляет, уж явно что-то большее, чем инициатива.

- Тогда решись на что-нибудь… эдакое, - с блеском в глазах продолжала лекцию «Как отбить у меня мужчину» Одри. – Удиви его. – (Я снова фыркнул). – Какой-нибудь сюрприз, подарок, странный, неожиданный поступок.… Ну, я не знаю. При, что бы тебя удивило?

Я судорожно пытался сообразить, каковы рамки допустимого поведения Аны, дабы они не затронули наши с Одри отношения. И ничего не шло в голову.

- Не знаю, - неохотно отозвался я. – То, на что человек не способен, но всё же сделал.

- Важную роль также играет атмосфера, - заявила Одри. – Большая вероятность, что наедине, в каком-нибудь романтичном месте, там, при свечах, в темноте, на крыше или где-то ещё, твой любимый, скажем так, раскроется.

- Буду знать, - искренне улыбнулась Ана.

- И если потребуется помощь или совет, всегда обращайся, - Одри тоже лучезарно улыбнулась.

Было немного странно слышать весь этот разговор, и знать, что он обо мне.

- Скорее тебе нужна помощь, а не мне, - несколько язвительно и едко завила Ана.

- О чём ты? – удивилась Одри.

Я тоже искренне недоумевал. Ведь у нас с Одри совершенно идеальные отношения, практически без ссор, недомолвок, ревности, обмана и измен.

Однако дальнейшее подвергло меня одновременно в ступор, смущение и гнев.

- Мне жаль тебя, - проговорила Ана. По моей спине пробежал холодок, и я уже заранее ненавидел эту наглую, коварно ухмыляющуюся стерву. – Больно, наверно, когда твой любимый домогается собственную горничную.

11

Если бы я каким-то образом узнал бы, что Одри изменяет мне, то я простил бы её. После некоторых мыслей, но всё же простил бы. И мысли эти состояли бы в том, что с некоторыми оговорками измену можно не считать изменой. Разве могло бы быть что-то общее между холодным, механическим сексом с кем бы то ни было и тем, как мы с Одри взаимно окунаем наши воспламенённые тела, сливаясь помимо всего прочего и ощущениями, мыслями, если хотите?.. Именно потому то, что между нами происходит, полностью заслуживает гордо называться «близость». Измена же могла совершиться из-за желания перемен, разнообразия, потребности ощутить разницу, в состоянии аффекта, да мало ли что?

Однако факт состоял в том, что Одри-то и не изменяла. И я, вопреки некоторым могущим возникнуть консервативным мнениям, тоже не изменял, так как главной причины конфликта – полового акта между мной и Аной – не случилось.

Но, конечно же, слово «домогается» обычно понимают как можно глубже и пессимистичнее.

- Что ты несёшь?! – воскликнул я.

Ана, ещё недавно победоносно и мстительно ухмылявшаяся, вся как-то сжалась, побледнела, и её губы задрожали.

- Давай, отрицай теперь! – истерично взвизгнула она.

Затем развернулась и убежала, громко цокая шпильками и хлюпая носом.

Меньше всего мне хотелось бросаться, догонять её, объяснять всё… Ведь может так статься, что с ней приключиться что-нибудь неприятное, так зачем же этому мешать?

Всю дорогу до дома мы с Одри не обмолвились ни словом. Правда, не совсем так; я пытался завязать разговор, выудить из неё хоть слово.

- Милая, я понятия не имею о чём эта полоумная!

На что мне ответом послужили плотно сжатые губы, нахмуренные брови и гнетущее, напряжённое молчание.

- И вовсе я её не домогался.

Что ж, Одри было свойственно молчать, когда она обижена, нежели скандалить или что-то в этом духе.

- И вообще, меня удивляет, что ты веришь этой дряни больше, чем мне!

Одри и на это ничего не ответила. Я решил, что в данном случае следует просто переждать.

Мы с Одри ввалились ко мне домой. Это было довольно-таки странно, ведь, несмотря на случившееся, планы на вечер были в силе. Это немало радовало меня, так как создавалось впечатление, что Одри лишь сохраняет видимость обиженной, в глубине души не придавая этому значения и простив меня (было бы за что!), ожидая при этом от меня чего-то особенного или же извинений.

- Позволь мне всё объяснить, - начал я, включая свет. Одри тем временем устало и томно стаскивала в прихожей туфли.

- Ну, попробуй, - Одри прошла в гостиную и приземлилась на тумбочку, предварительно, видимо назло мне, смахнув всё, что там находилось, и положив ногу на ногу.

Я законопослушно приземлился на диван. Видимо, предстоит долгое объяснение.

Как бы то ни было, некоторое время я молча подбирал слова, так что единственным, что нарушало тишину, был дождь, молотивший по подоконнику.

- Между мной и Аной ничего не было, и быть не может, - уверенно заявил я, не зная, что ещё к этому можно прибавить.

- Но Ана утверждала обратное, - возразила Одри.

- И что?

- Не без оснований же… - по лицу Одри легла тень, и создалось впечатление, что она сама себя убеждает в моей измене.

- Как раз таки без оснований, - возразил я. – Неужели не очевидно, что тупо соврала, чтобы нас рассорить?!

- Но зачем ей это надо?! – недоверчиво воскликнула моя наивная любимая. – По-моему, она очень приятный и милый человек, понимающий и…

- Да брось! – я подавил нервный смешок. – Эта лицемерка намного хуже, чем может казаться, так что всё это одно притворство…

- Откуда у тебя о ней такие широкие познания?! – тут уже я почувствовал нотки ревности в голосе Одри.

- Откуда же и у тебя, - невозмутимо произнёс я. – Мы и недели с ней незнакомы, но эта девица уже завладела твоим расположением. Вы уже лучшие подруги, не так ли?

- Наверно, но не в этом дело, - отмахнулась Одри. – Такое ощущение, что ты поливаешь её грязью, будто она тебе что-то сделала. Даже обращаешься с Аной как-то… свысока, вот!

- Нет, я бы сказал, уважительно! Когда, по-твоему, я обращался с ней свысока?!

- Ну, это просто улавливается…

- Примеры? – меня начинали бесить эти разборки моего к Ане отношения. Вот что, называется, опровергнул домогательства.

- Ну… - Одри замялась, и я даже ощутил торжество.

В глубине души я понимал, что хоть один-то пример она может привести – то, что я не помешал Ане выставить себя посмешищем перед Сэнди, Оби и Тадом. Но, видимо, на это у Одри особые, снисходительно-дружеские взгляды.

- Видишь, значит,  уважительно отношусь к Ане, - заключил я. – И, между прочим, напрасно, так как эта стерва того не заслуживает.

- Приам, да что ты на неё взъелся?! Что она тебе сделала?! – вспылила Одри.

- Она делает всё, для того, чтобы мы расстались!

- Что же например? И для чего ей это?

- Хотя бы то, что Ана пролила на тебя чай… Правда, он уже остыл, но это лишь стечение обстоятельств…

- У тебя паранойя, - саркастично усмехнулась Одри. – Это простая случайность, просто Ана неловко повернулась, чай и разлился.

- Тебя послушать, так она святая. Что касается сегодняшнего, то зачем, по-твоему, Ана утверждала, что я её домогался? – я наконец перевёл разговор в нужное русло, которое и предполагалось изначально.

- Просто чтобы я знала, - спокойно заявила Одри.

- Да нет же! – я бесконечно удивлялся наивности Одри. – Опять же, чтобы мы поругались! Между мной и Аной ничего не возможно…

- Это ещё почему? – вопрос Одри был как снег на голову.

- Потому что она – не  ты, - лаконично ответил я, надеясь, что на этом будет покончено.

- Вот только не надо врать, - горько усмехнулась Одри. – Можно подумать, у всех есть инстинкты, а у тебя нет.

- О чём ты? – я притворился, что не понимаю.

- Не притворяйся, что не понимаешь, - Одри читала меня, как раскрытую книгу. – Гормоны и всё такое.

- Но Ана же… эм… - я замялся, замысловатыми движениями обозначая её сходство со спичкой.

- Что ж, ясно, - усмехнулась Одри. – И что нам теперь делать?

- Мне казалось это очевидным, - я подошёл к Одри, приобнимая её за талию и надеясь завладеть её полуоткрытыми в тот момент губами.

- Я о Ане, но твой вариант мне нравится больше, - прошептала моя любимая, широко раскрытыми глазами пронзая всё моё существо.

Взяв на руки Одри, я посчитал нужным отнести её в постель. Руки моей любимой тут же обвили мою шеи и Одри хихикнула:

- Гормоны?

- Любовь.

- Это чудесно, - очутившись на кровати, Одри поспешила расстёгивать пуговицы моей рубашки, и, устроившись рядом, я заметил, что её руки трогательно дрожат.

- Чудесно, чудесно… - в каком-то исступлении повторял я.

- Не болтай, - произнесла Одри, и её губы очутились совсем близко.

Некоторое время секунды словно замедлились и текли как мёд или словно песок через сжатые пальцы. Казалось, что единственное, что я ощущал – это кожа Одри, её аромат, её гладкая нежность аккурат возле моего лица и щекотное тепло её частого дыхания. Эта сладкая пытка взорвалась фейверком эмоций, когда, приоткрывшись, наши губы отдались и завладели друг другом. Эта была попытка пресытится близостью друг друга; попытка опьяняющая, глубокая, сладостная, но и недостаточная. Поцелуй становился всё требовательней и неистовее как с моей стороны, так и со стороны Одри, ведь разве могли языки быть ещё пламеннее и ближе, разве могли наши губы соприкасаться теснее и давать ещё менее возможности дышать ровно?

Да и зачем вообще дышать ровно?..

Не в силах оторваться друг от друга, мы спешили сбросить с себя одежду, которая вдруг стала нестерпимо удушающей, жаркой, мешающей и ненужной. Одри возилась с моей ширинкой, в то время как я вынужден был прервать поцелуй только лишь для того, чтобы сказать:

- Твоя очередь.

Одри, чей разум был затуманен любовью, словно экстази, не сразу поняла. Затем всё же она повернулась, позволив мне расстегнуть молнию на её платье.

Вдохнув волнующий волшебных запах её волос и тем самым вызвав очаровательную улыбку, я взял молнию, отметив про себя, что и мои руки трясутся, и потянул вниз.

О, как же безумно я любил шёлковую гладкость её кожи, отдающей чем-то цветочным! Чего бы я только не отдал, чтобы в любое время припадать губами к ней, плечам, лопаткам, к любой частицы моего святого помешательства!..

Перед моим взором показался бюстгальтер, посредством моих рук снятый с пылающей груди моей любимой и отброшенный. Её соски моментально напряглись под моими руками: Одри, счастливо похихикивая, опрокинулась на спину, извиваясь и выгибаясь от возбуждения, и снов прильнул к её губам, словно путник в пустыне к источнику воды. К источнику моей жизни.

Одри притянула меня, обвив руками, желая продолжения, точнее, бесконечности. Её частое дыхание было щекотно и соблазнительно, и я подумал, что задохнусь либо от восторга, либо от изнеможения.

Наконец мы избавились от одежды.

Чего бы стоили эти «на все века» хвастливые о том, как хорошо свернуться под одеялом, либо пледом (каждому своё) с книжечкой, бутылочкой, питомцем, вязаной махрушкой (и снова нужное подчеркнуть), ну, знаете, «а за окном дождь», если бы сравнить их с близостью с Одри? И «с Одри», и «к Одри», если вы, конечно, понимаете, о чём я.

Я нескончаемо осыпал поцелуями мою любимую, куда ни попадя – она же отвечала, с откидываемой мне сполна страстью.

- О... Детка… Как ты это делаешь?.. – провзхдыхал, иначе не скажешь, я, в то время, как Одри неожиданно принялась посасывать мою мочку уха.

- Делаю что? – прошелестело горячее вибрирующее дыхании моей милой. – Что?...

Понимала ли она, как в ту минуту приближала меня к помешательству?..

Я склонился над Одри, закинувшей словно бы с вызовом свою очаровательную головку; её смоляные волосы распустились по подушке, карие глаза озорно блестели, пусть и были подёрнуты желанием, она кусала губу – нет, не по глупой не привычке многих шлюх и подобных им, делающих это дабы привлечь ряды пенисов в свою сторону, и не потому, чтобы казаться очаровательной, нет, она делала это так естественно, не задумываясь, просто потому, что будь в ней хоть одна обманчивая, фальшивая черта, это была бы не Одри - она была бы не идеальна.

Она нежно и сладко застонала, чувствуя мои поцелуи, рассыпавшиеся по её руке. Её ножки, кажется, согнулись в коленях; одной рукой Одри приблизила меня настойчиво и властно, но и с какой-то застенчивой нежностью. Её веки были прикрыты, щёки искрились румянцем. Нас связывало всё – эта кровать, на которой мир не раз менялся до неузнаваемости и дрожи, на которой наши отношения достигал апогея близости – однако близости физической, наши переплетённые пальцы (как же я любил, когда мы держались за руки так крепко, как же я любил изящные пальчики моей родной!..), ножки Одри, скрещённые за мной в позе расхлябанного напряжения, и поцелуй, вспыхивающий между нами, словно вспышка, взрыв, молния, бомба или фейверк. Мы словно боролись с чем-то, норовящем проскользнуть между нами, словно захватывали с жадностью губы друга друга, хотя и прекрасно знали, что нуждаемся друг в друге, как в чём-то насущном, как в воздухе. Миллиарды будоражащих покалываний пробежали по моему тело, оккупируя и рассудок, когда любимая, подавшись вперёд, прижалась ко мне бёдрами – я практически находился над ней.

Оторвавшись от Одри, я застонал, чувствуя, что могу кончить вот-вот, хотите верьте, хотите нет. Моя детка, мо милая, милая Одри сделала движение – одно из таких, что врезаются в память, словно шрам – как-то нежно, даже, что ли, по-матерински провела по моим губам, кажется, борясь с желанием что-то сказать.

Я держал её плечи, испытывая чувство, сродни благоговению, лакал, чувствуя отзывчивость и экстаз, в котором мы с упоением купались, словно дети в одной ванночке. Я обожал тот момент, я обожал Одри, я обожал её ножки, закинутые и призывно-дразняще расходящиеся  коленки.

И вот я уже вошел в неё, такую податливо-пленящую и очаровательно втянувшую воздух, запрокинув голову. Её пальцы неуловимо выскользнули из моих, потерявших пристанище, и в следующую секунду моя любимая потихоньку впивалась мне в спину, вычерчивая полоски своей эйфории. Отчасти увлекаемый ею, я подался вперёд, и снова, и снова… Всё образовывало тесный, приятный своей близостью круг – наши расходящиеся и стремящиеся навстречу бёдра, эротичное неистовство её ноготков, нарастающие стоны, словно раскаты приближающегося грома, срывающиеся с наших губ. Только Одри могла пахнуть тепло, только Одри стонать обжигающе, и только Одри с такой застенчивостью, что ли, царапаться.

- Да, о да… как… Как же хорошо!.. – мне казалось, что слова, выпархивающие с её приоткрытых губ, словно стая птиц, мои собственные – кажется, я вторил. – Милый, о… Да, ещё… Ещё…

- Ещё?.. Моя девочка хочет ещё?.. – Одри была, видимо, близка к оргазму.

- Да… Твоя девочка… О… При! Да, да!.. – Я нежно гладил её бёдра слегка, слегка при этом сводя её ножки, и изрядно прибавляя в темпе фрикций. Одри жадно хватала воздух, я тоже, и все мои чувства, всё осязание с его нервными окончаниями будто бы распределились между спиной и между ног. Я был своим же осязанием.

- Ах! – Одри полувздохнула-полувскрикнула.

- Одри… Детка, ты прекрасна…  - туманно бормотал я. – Одри… Одри, милая…

Я готов был продлевать этот сладкий плен, равно как и сладкое высвобождение. С обессиленным наслаждением руки моей любимой опустились. Её головка теперь металась по кровати, губы теперь шептали:

- Да… При… Как хорошо, да…

Да что же?.. Что же может быть хорошо?.. Ничего не может быть хорошо, как могла быть прекрасна Одри, моя милая, моя родная, любимая, моя святая!.. Всё же другой – не реальность, бессмыслица, если она была моим единственным миром, входить в который было так опьяняюще и сладостно!..

Я готов был кончить, чувствуя что-то вроде головокружения – действительно, опьяняюще.

Звонок вспорол обстановку.

12

Мы одновременно выругались.

- Подождут, - решил я.

Звонок переливчато повторился.

- Вдруг срочно, - ответила Одри.

Я кончил.

Исступлённо и будто в замедленной съёмке вышёл из Одри, начиная приходить в себя и чувствуя, как эйфория сменяется нарастающим раздражением. Ну, кто так поздно?!

На негнущихся ватных ногах я поплёлся открывать, захватив с собой также ключ и полотенце, которое в скором времени обернул вокруг достоинства.

Через глазок не было видно ничего, то есть, разумеется, никого, однако звонок нарастал, и моё грёбаное любопытство – тоже.

Открыв, я увидел Ану, старательно избегающую быть увиденной в глазок, и от этого карикатурно походившую на такую детскую лазилку, знаете, как закрученная спираль вокруг недвусмысленного шеста.

- Ты бы не открыл, если б видел меня, - тут же выпалила она, словно отрепетировав этот раскаивающийся тон, с интересом и нарастающим восторгом буравя меня глазищами, обнаружив отсутствие как таковой одежды.

Я попытался захлопнуть дверь, но она, вопреки своей обычной заторможенности, просунула туда ногу. Как ни дави – бесполезные усилия, ибо ботинок есть далеко не балеток (и как она ходит в них с такими ногами?..).

- Сделай одолжение, проваливай, - попросил я.

Она молчала, и только глупо улыбалась, улыбкой, нахально и похотливо говорящей: «М-м-м, как вовремя я зашла!..»

- Чёрт, как же я тебя хочу… - покачиваясь и часто дыша промычала она. Так и знал, что без этого не обойдётся.

Она медленно, как завороженная протянула руку, кажется, к полотенцу.

Оставив её в глупом положении непонятой девушки, то есть задумчиво отступив на пару шагов, и с нескрываемым удовольствием наблюдая её удивление, я поинтересовался:

- И зачем ты?

- О… Милый, я сейчас забуду, зачем я… - нараспев пролепетала она. Готов поклясться, она готова была приписать мою начинавшую гаснуть эрекцию на счёт своих заслуг. А потом втюривать, как прекрасно обоюдное желание, что она и поверить не могла (хотя и рассчитывала), что я, якобы, захочу её, и бла-бла-бла. Ограниченное создание.

- Ну, соберись, - почему-то усмехнулся я. – Дыши нормально. И осознай, что глаза у меня всё-таки на лице.

Её лицо, как и, бьюсь об заклад, промежность в тот момент, было влажным, только, конечно же, от слёз. Я подозревал, что это одна из её «уловок», то есть наигранная беззащитность, направленная на меня.

- Да, конечно, - вяло промямлила она, вялая как тесто (хотя к её худобе это сравнение не особо подходит). – Разумеется.

- Так что же тебе всё-таки надо?

Она наконец отдышалась, как будто бы после долгой пробежки. Можно подумать!

- Деньги, - в меня упёрся взгляд её зелёных глаз -  покрасневших, опухших, но всё же казавшихся огромными. Что-то было не так, но я не мог толком понять, что. – Я, конечно, понимаю, что не вовремя, что отвлекла тебя от душа или ванной…

- От Одри, - не удержавшись, вставил я.

Это обстоятельство её ни сколько не покоробило, не смутило, а даже несколько обрадовало, если можно так выразиться, так как её вид говорил: «Всё хуже некуда».

- Ну да, разумеется, - прошелестела Ана скорее себе под нос, чем мне под уши – этакая мисс Расстроенная-Одиночка-Жертва-Ревности. – Я-то думала, что ты мылся, хотя всегда так вкусно пахнешь… - Ну и подлиза во всех смыслах этого слова! - Ещё раз неимоверно извиняюсь… - (остатки искренности испарились вовсе), - но дело действительно срочное и важное.

- Нельзя ли побыстрее? – нетерпеливо поторопил я её. – Что за дело?

- Мне очень нужна 1400, - выпалила она, приукрашивая тревожность во взгляде мольбой.

Я снова подумал, что что-то здесь не так. Одно уже то обстоятельство, что деньги ей припёрли срочно и посередине ночи… А впрочем, мало ли что. Но в самом Альбинином поведении было что-то неестественное, будто бы она просила в долг не по своей воле – знаю, бред ещё тот, но выглядело это действительно так, например, по тому, с каким нежеланием она хотя бы говорила, и какой взволнованной казалась.

- Для чего? – совершенно очевидный вопрос.

- Неважно, правда, неважно, - она прикусила губу, с отчаяньем уставившись в – не поверите! – в пол.

- Нет, в долг-то я могу тебе дать, - видимо, по инстинкту самодостоинства добавил я. – Не космическая сумма, но всё же и не символическая.

- Я верну… - вяло вставила она.

- Это-то так, но для чего тебе эти деньги?

Она, в своём обыкновении, могла обернуть этот вопрос, заданный из любопытства, в проявление заботы. И совершенно свойственно ей было причислить мне мысли: «А не собирается Ана сделать глупость?», «А не требуют ли у неё, бедняжки, эти деньги вымогатели?» и всё такое. Как бы то ни было, я понял по её неизменившемуся состоянию, что ничего такого она придумывала и не воображала, а беспокоилась под гнётом лишь одного, неведомого мне вопроса.

- О, это неинтересно, совершенно неважно, - Ана нетерпелив и взволнованно махнула рукой.

- Мне просто интересно, - заверил я её. – Для чего так срочно могут потребоваться 1400 баксов? Срочная мебель, или, может, какая вип-тусовка? Или… там… не знаю… Распродажа дорогущих вещей? Аукцион?

Она упрямо молчала и плакала – то ли искренне, то ли нет.

- Если это афёра, то я не сдам, - добавил я. – Очень нужно! Ну же, просто скажи, потому что это всё подозрительно…

- Пожалуйста! – воскликнула вдруг она истерически. – Прошу тебя! – Ана перешла на шёпот, будто бы ей было сложно говорить. – Умоляю! При, пожалуйста, пожалуйста, мне очень нужны эти деньги! Не важно для чего! Они мне нужны не срочно, но… - она запнулась, как бы обдумывая. – Нужны! Очень! Я, конечно, понимаю, что поступила как абсолютная мразь, когда ещё ляпнула, не подумав… Но пойми, я не хотела, для меня твоё счастье с кем бы то ни было, с Одри, к примеру, гораздо важнее собственного… Так что прости меня, мне очень жаль. Прости, пожалуйста, если можешь! Я ужасно страдаю из-за сказанного, меня невероятно мучает совесть, так что если скажешь, что не сердишься, то я, наверно, стану самой счастливой на свете… Я вовсе не хотела бы, чтобы вы с Одри поссорились, ведь это твой выбор, чего бы я не чувствовала, - (это, очевидно, было враньё).

- Это уже не важно, мы с Одри уже помирились.

- Ах да, - фальшиво произнесла она. – Конечно же. Я рада за вас, правда рада!

- Неужели? – её рёв говорил обратное.

- Просто я не могу радоваться по-настоящему. Ну, ведь у всех бывают сложные периоды в жизни, это естественно…

Да что она темнит?!

- Я прошу так срочно, - продолжала Ана с нарастающей решимостью, - потому, что на следующий же день смогу передумать. Или даже сегодня. Но сейчас я нахожу это решение разумным, я так и думала раньше, сделать это, если… - Она совсем запуталась в своих туманных обозначениях тайн. – Сейчас я здраво соображаю, и не вижу другого выхода… - Её глаза лихорадочно блестели, на губах играла странная улыбка, и вообще она походила на спятившую. – Я просто не хочу, чтобы всё кончилось плохо, вот и могу вовремя остановиться… А так выйдет, что деньги уже у меня, и передумать я не имею права, не имею права усугубить всё…

- То есть? – раздражённо перебил я её. Видимо, она добивалась интереса с моей стороны. Что ж, добивалась, и получила.

- Неважно, неважно!.. Главное то, что я поступлю благоразумно… Мне необходимо… Жизненно необходимо!..

- Да я понял-понял.

Не желая больше ломать эту комедию, до комичности походившую, впрочем, а трагедию, я выудил из кармана куртки кошелёк, протянул ей 400 долларов, добавив к этому 1000 с тумбочки.

- О… - поступила новая партия рыданий и задыханий. – При… Любимый…  так благодарна! Благодарна за деньги, за прощение – за всё! Это просто словами не выразить! – Поведения сумасшедшей сменилось поведением ширнутой. – Душенька, - (ох уж эти её словечки!..) – как же я рада!.. Ты, практически, спас мне жизнь…

Кажется, зря.

- Ладно, ладно… - было немного неловко.

- Спасибо, спасибо, спасибо! – она обняла меня, и мне даже не пришлось её отстранять, так как воспоминание о Одри само отстранило её. – Я отдам как можно скорее!

Она задыхалась, будто захлёбываясь в восторге.

И тут внезапно по какой-то причине мне стало её жаль. Я не мог объяснить этот внезапны порыв ни её взбудораженным состоянием, ни слезами, ни счастьем, которое произвели на неё деньги. Но всё, что я чувствовал в тот момент – это необъяснимая, горькая и жгучая жалость к этой почти незнакомой мне девушке и с её расплывчатой проблемой.

Движение позади. Это была одевшаяся Одри, интересующаяся, кому это припёр визит.

- Ана! – воскликнула Одри. – Какой сюрприз!

- Здравствуйте, - нейтрально поздоровалась Ана.

- Всё в порядке? – спросила Одри с какой-то тревогой.

- В смысле? – не понял я. Вероятно, любимая услышала интонации этой ебанутой.

- Ты как-то неважно выглядишь, - она, оказывается, обращалась к Ане.

Посмотрев на Ану повнимательней, я убедился в правоте Одри – та часто-часто дышала, пошатывалась и отливала бледностью, даже сквозь пудру. Разумеется, неважно, к тому же неважно маскируя возбуждение. Учитывая то, что на мне одно полотенце.

- Всё прекрасно, - натянуто улыбнулась Ана.

- Точно? – допытывалась Одри. – Ты выглядишь так, будто в обморок хлопнешься.

Я никак не ожидал того, что сделала Ана – запрокинув голову, она рассмеялась, причём так, как это делают счастливые семьи в рекламе зубной пасты. Отличие было лишь в визгливо-плаксивом оттенке, будто у припадочной.

- Нет, не надо обморок, - коряво сказала она, криво ухмыльнувшись. – Это пройдёт. Можно только посидеть?

- Да-да, конечно, - пробормотала Одри, пододвигая табурет.

- Спасибо, - Ана, пошатываясь, опустилась.

- Может, воды? – предложила Одри.

- Да, спасибо. Только обычной воды.

- Я принесу, - сказал я, отправляясь на кухню, попутно при этом нормально одевшись в спальне, и думая, как же это вода может быть необычной.

- Спасибо, - поблагодарила Ана, беря стакан и разбрызгивая большую часть, выругавшись одними губами.

Она торопливо рванула молнию сумки, порылась там, выудила на свет кончающийся блок таблеток с длинным названием, которое я, по причине её дрожащей стремительности, не успел прочитать, выдавила две бело-жёлтые капсулы, при участии воды проглотила их – по-моему, как-то с трудом и медленно, как вовремя тошноты, или чего-то подобного, затем выдавила третью таблетку, поколебалась, но всё-таки сунула её обратно в углубление, прикрывала ошмётком фольги и запихнула таблетки в сумку (забыв её закрыть). Затем встала с участием шкафа и произнесла:

- Я, пожалуй, пойду домой.

- Тогда до завтра, - отозвался я, отмечая это с радостью, ведь перспектива близости с Одри – ощущение прекрасно-волнующее.

- Уверена? Может, всё же тебе прилечь?

Но… Как же… Мы ведь только начали!.. На Одри, оказывается, можно сердится, как я и обнаружил в тот момент.

- Ну, я не знаю… - поломалась для вида эта живая проблема. Но в тот момент всё же не совсем живая. Похоже, она и вправду себя дерьмово чувствовала.

- Да давай!

Гостеприимство Одри зашкаливало, особенно если учесть, что дело-то было у меня дома. Неужели она не понимала, сколько у нас всего впереди?! Неужели она не понимала, что останься Ана у нас, она бы не только помешала бы, но ещё и влезла бы в наши отношения, таща за собой свою тупую собственническую ревность, влезла бы, как муха в мёд?! А уж если и породниться с нудистами и далёкими, обитавшими в скалах предками, то бишь забыть о стеснении и о существовании Аны, сравнив эту ошибку природы с предметом мебели или чем-то подобным (самое подходящее – со спичкой), то тогда… И что будет тогда?! Её попытка завязать групповуху?! Нет уж, увольте.

- Можешь, всё же выйдешь, подышишь свежим воздухом, развеешься, прогуляешься? – удачно предложил я.

Одри метнула в мою сторону взгляд, как бы говорящий: «Заткнись, я хочу потусоваться со своей подругой, тем более ей нехорошо, так что не лезь, подонок ты бессердечный». То есть, конечно, думала она более в мягкой форме, но смысл, как ни крути, тот же.

К её взгляду прибавился ещё один - распухший, мокрый, противный и умоляющий, то есть, конечно, Альбинин, который, в свою очередь, говорил: «Ну, душенька, ну дай мне побыть с тобой, пусть хотя бы и с твоей мерзкой подстилкой, да мне-то без разницы, мне лишь бы побыть с тобой и построить из себя бедную-несчастную миленькую жертвочку, ах да, и голова чуток побаливает, попью-ка я ещё для вида витаминки и разревусь ещё больше».

Бьюсь об заклад, из Аны бы вышла бы неплохая актриса. Причём в какой-нибудь дешёвенькой драме. В эпизодической роли какой-нибудь конченой страдалицы. Ну, при условии что страдалица должна была бы страдать от пищевого расстройства, а то в качестве страдающей по другим причинам она будет не в тему, не к месту и автоматически надругиваясь над сюжетом – сразу пришлось бы придумывать, с чего бы это сирота, вдова, безысходно ревнующая, изгой или какая-то ещё героиня (нужное подчеркнуть) такая вот доска.

Ну, да неважно.

В тот момент творилась женская атака какая-то.

- Свежий воздух, это, конечно, заманчиво… - Ох уж эти Альбинины словечки! – Но голова-то у меня не кружится! Нисколько! Это просто лёгкое недомогания, ничего больше, это ничего не значит… - Она говорила со странной, стремительной, нервной, даже истерической интонацией, будто собиралась рассмеяться. – Бывает. У всех бывает.

- Конечно, бывает, - не унимался я. – Так что тебе лучше пойти к себе, прилечь, отдохнуть, поспать, утром почувствуешь себя лучше…

- Я из Санта-Моники, мне переть и переть! – возразила Ана.

- До этого тебя это не беспокоило, - заметил я.

- Отсюда будет ближе до… того места, куда должна идти!

- А что за место? – полюбопытствовала Одри.

Создалось ощущение, что весь сгусток ярости Аны, которому причиной был я, она без разбора обрушила на голову Одри, задев меня машинально.

- Какая разница?! Кому вообще какая разница?! Всем всегда и на всё было посрать, не так ли?! Да, конечно, будет нехорошо, если вы лишитесь горничной, но это же я, бестолковая тупица, так что уж переживёте!

- Ты вообще о чём?! – перебил я эту истеричку.

- Да о том, мистер Ебля-Куда-Важнее-Людей, что неужели мне просто нельзя переночевать у вас?! В соседней комнате, о, да хоть в сортире! Можно подумать, я буду стоять между вами! Да пожалуйста, трахайтесь вволю, представьте, что я неживой объект, ха, - она прямо так и отчеканила: «ха», - да это и недалеко от правды. И вообще, если что и случится, никто на вас не подумает, да-да, голубки, всё улажено!

Закончив эту странную и пафосную тираду, она шмыгнула носом, порылась в сумке, выудила те же таблетки и запила две остатками воды.

- И вообще, я отрублюсь скоро, - как бы нехотя сообщила Ана.

- Поспи, пожалуйста, на диване в гостиной, - быстро проговорила Одри.

- Угу, - уже сонно кивнула Ана и, пошатываясь, направилась в гостиную, где и плюхнулась, не раздеваясь, на диван, так и не соизволив закрыть дверь.

- Странное что-то с ней творится, - проговорила Одри.

- Наверно, - кивнул я. – Может, продолжим с места разъединения?

Я коснулся губами шеи Одри, но помедлив, она отстранилась.

- Я что-то не в духе, пошли спать.

Грёбаная Ана.

13

Меня пронзил невероятный грохот, вырвав из сна, словно поток ледяной воды. Я вздрогнул. Была ещё ночь.

- Что за? – послышался шёпот Одри, заворочавшейся у меня в объятиях.

- Видимо, Ана что-то уронила, - высказал я единственный адекватный вариант.

Решив выяснить, что это создание опять там натворило, и заодно отлить, я сполз с кровати и поплёлся на шум, накинув халат, дабы Ана не устроила чёрти чего из-за буйства гормонов.

Как оказалось, эта дурында не слишком для «словца» и упомянула: «о, да хоть в сортире!», так как, судя по закрытой двери, свету и сдавленному мату вперемешку с какой-то ахинеей (видимо, родной её русский мат), там она и находилась.

Я постучал.

- Что ты там крушишь?

- Ничего, - упорото ответила Ана.

- Да, разумеется. Это ты чихаешь так. Ты же особенная у нас, - это, конечно же, был сарказм. – Ты скоро?

- Секундочку! – Последовал мощный рвотный звук и спуск воды. – Всё-всё.

Она вышла, как-то болезненно посвежев, если так можно выразиться, улыбаясь, как улыбаются полуголые ангелочки с фресок, пошатываясь. К тому же Ана была невообразимо мокрая (в приличном смысле этого слова).

- Я там банку разбила и разлила воду, так что лучше обуй что-нибудь, а то осколки, - невозмутимо пояснила она и поспешила к себе на диван, прежде чем я успел что-то вообще сказать.

А сказать было что. К примеру, не нашлось ли у неё получше занятия, кроме как разбивать гигантскую банку, или же пачкать какими-то тёмными брызгами светлый коврик.

На кухне горел свет. Ана. Уместившись на подоконнике, как я понимаю, изображала скульптуру скорбящей страдалицы-мученицы-получночницы. 

Я даже не сразу понял, что именно было на кухне. Это… всё. Буквально половина содержимого холодильника была варварски обесчестена и раскидана по всему периметру стола, пола, полок… Кучи вскрытых консервов, открытые банки, разлитое содержимое бутылок, крошки, куски, кучки соусов, миллиарды масляных пятен, раскинутые столовые приборы, салат, служивший вместо ковра…

- Блять… - произнёс я немеющими губами. – Это вообще… как?...

- Бывает, - она пожала плечами, отводя взгляд в сторону окна и, наверно, улыбаясь. Женщин не бьют, женщины бьют посуду.

- Что «бывает»? Ты, бывает, когда гостишь, рушишь чужие кухни, так, что ли?!

- Мне было не уснуть! – возмущённо протянула эта сучка с таким видом, будто это я во всём был виноват.

- Здоровые люди обычно таблицу умножения вспоминают, или успокоительные пьют, чтобы уснуть!

Физиономия её искривилась ещё страдательнее.

- Здоровые?! Что ты хочешь этим сказать?! – несмотря на сильную охриплость, завопила Ана, готовая выцарапать мне глаза или ещё что похуже.

- Не ори, Одри спит! Здоровые, а не больные на голову, как ты!

- Ах, конечно! Как я могла забыть, что лишний часок сопения твоего чудесненького половичка волнует мир в первую очередь!

- Заткнись! – я машинально попытался зажать этой сигнализации рот, однако большим томатом это было сделать лучше. Мало ли что, может, её ещё рвёт.

Резко наклонившись, Ана выплюнула, точнее выдохнула этот несчастный томат.

- Да что ты вообще творишь?! – снова завопила она, правда, потише. – Если ты ещё раз, хотя бы ещё один раз, попытаешься запихнуть мне в рот хоть что-то, то я… - Она осеклась и фальшиво-похотливо улыбнулась, изображая пронизывающий, по её завышенному мнению, взгляд (она вечно так пялилась, а-ля: «Трахни свою малышку», но на самом-то деле а-ля «Удивлённая умственно отсталая»). – Но если не еда, то я не против.

Только не подмигивание, только не подмигивание… Иначе следующим блюющим окажусь я…

Подмигивание.

- Ты больная, что ли? – уточнил я.

- Я? – она ещё усмехнулась, как будто чихнувший поросёнок. – Больная? Нет, это я так… Ну, просто время от времени… Хочется же…

- Больная на голову, - заключил я.

Ана замолчала, как-то сразу нахмурилась и уставилась в пол.

- Я просто есть хотела, - ответила она через несколько секунд напряжённого обиженного молчания, будто бы я выудил у неё признание вины за преступление.

- Это, конечно, неплохо, так как твои кости это совершенный пиздец, но…

- Что?! – она непонимающее на меня уставилась. Слова такого, что ли, не знает?

- Кошмар, - пояснял я. – Некрасиво, не эстетично, смотреть противно…

- Заткнись! – прошипела Ана. Я не успел опомниться, как мимо моего уха пролетела большая, близко стоящая к ней тарелка и со звоном разлетелась, ударившись об стену.

- Или ты перестаёшь шуметь и крушить всё, или я…

- И что же ты? – нахально усмехнулась она.

- Но ты же не хочешь оказаться вышвырнутой отсюда?

- Я могу убраться прямо сейчас, - проговорила она с такой гордостью, как если бы я покончил с собой из-за её ухода. – Меня здесь ничего не держит. Особенно, когда здесь ещё и эта… Одри. Тем более, что я передумала… - она проглотила слова, которые хотела сказать. – Передумала идти туда, куда хотела. Ведь всё чудесно!

Чёрт подери! Эта сучка разбила на этот раз чашку!

- Я кому сказал, перестань всё уже бить! -  схватил её за руки.

Некоторое время Ана молча вырывалась, обмякнув в итоге, так как, пожалуй, мотыльки куда сильнее её.

- Я легко могу сейчас завопить, - всё ещё кипя, прошептала она. – И ты знаешь, милый. Завопить то, что направит твою любименькую подстилочку на то, что её любименький леденчик решил порезвиться с другой…

Я дал ей пощёчину.

То ли это, то ли ещё что; мутно-насмешливо уставившись на меня, Ана буквально упала, натолкнулась, ткнулась полураскрытыми губами в мои губы.

Внезапно я почти отпустил её запястья, метнувшиеся тут же на мои плечи.

Она часто-часто дышала. Вкус её губ до отвращения тухлым, прокисшим, что ли, как, впрочем, и дыхание… А, да, рвота, конечно. Её омерзительно скользкий язык сделал несколько скачущих нервных рывков по моей челюсти. Я попросту не знал, куда даже руки деть, не желая прикасаться ни к чему, что было бы мокрым, грязным, угловатым или костлявым (ну, последнее-то неизбежно). И так как это не было брезгливостью, то происходящее и не было поцелуем. В меня упёрлись её изюмины.

Я отстранил её мягче, чем хотелось бы.

- После рвоты самое оно целоваться, - заметил я.

- Привыкай, - серьёзно заявила Ана. Бред какой-то.

- То есть?

- Гм… Есть то. – Убогое остроумие. – Я сейчас, будь здесь.

Ана выскользнула из кухни. В принципе, всё не так плохо. Особенно если учесть, что мебель не тронута, а пострадали только продукты и ковёр.

Ана впихнулась в кухню, закрывая дверь и открывая сумку.

Затем, опираясь зачем-то о стену, порылась в кошельке, выудила оттуда деньги и протянула мне.

- Вот. Те же 1400. Спасибо, но я передумала их тратить, потому что решила, что меня всё устраивает. – Ну нельзя же так «делать тайну», специально выходя за рамки скрытого и жалкими способами пытаясь разжечь интерес! – Зато теперь я знаю, откуда можно взять деньги, - она нахально улыбнулась.

- Очень рад, что тебе мерещатся мешки с деньгами вместо людей, - пробубнил я.

- Ну что ты… - нехотя возразила Ана.

Она яростно принялась рыться в кошельке, будто там была бомба.

- Да тут как бы все 1400, - напомнил я этой недотёпе.

- Знаю, - кивнула она, не отрываясь от кошелька. – Я... Ищу… Да где они?! Таблетки…

- Какие именно?

- Да чтобы поспать уже, ничего наркотического, ничего интересного… - пробубнила она.

Что-то звонко зашуршало. Ана, выудив на свет плитку пустых таблеточных гробиков, выругалась и бросила в кучу еды на пол.

- Да попробуй считать, или валерьянки попить, - предложил я, задравшись стоять и усаживаясь на самое чистое место.

Ана то ли горько, то ли высокомерно усмехнулась, усаживаясь опять почему-то на подоконник. Её юбка задралась. Или она её задрала.

- Не хочу считать. Ненавижу цифры. А валерианка слишком слабая по сравнению с флу.

- Флу? – переспросил я.

- Флуоксетин, - произнесла она таким тоном, как и молящиеся произносят «Аллилуйя». Или таким же, каким она говорила со мной о своих чувствах.

- Это ты его недавно три таблетки навернула?

- Ага.

- Значит, не такой уж и действенный этот флу.

- Нет, просто я слишком привыкла.

- Ну так сделай перерыв. Это же очевидно.

- Если сделаю перерыв, то будет плохо.

- Как именно?

- Будет всегда грустно, стыдно и страшно. Появиться вечный голод.

- Немного стыда тебе не помешало бы. С грустью и страхом борешься не ты одна. А голод… У тебя что, денег не хватает на еду? Так давай я сейчас выдам уже тебе зарплату, или часть…

- Нет, у меня хватает денег на еду. Пожалуйста, не будем об этом. Забудь. Всё отлично. Хочешь бутер?

- С пола – нет.

- Не с пола, - Ана рассмеялась. – С чем?

- С Нутеллой.

Она нашла относительно чистый нож и принялась сооружать из белого хлеба и Нутеллы что-то адекватное. Я вперил взгляд в её движения – сильно дрожащие пальцы, выражение восторга на лице, аккуратная попытка отрезать идеально ровный кусочек хлеба, осмотр его близко к свету, выражение лица сменяется на отображение безумного экстаза, вздёрнутый бледный нос, так и льнущий к Нутелле и вдыхающий её глубоко и с наслаждением, словно кокаин, очередная улыбка, полностью ровное и аккуратное покрытие Нутеллой поверхности хлеба и созерцание этого бутерброда с любовью и восторгом, так, словно это был её только что рождённый желанный ребёнок.
- У тебя странное что-то с едой, - выпалил я, глядя на этот чуть ли не фетишизм.

- Я же сказала, не будем об этом, - рассердилась Ана.

- Но это так, - не унимался я.

- Нет, - холодно ответила Ана. – Я ем? Ем. Вот и всё.

Я не мог не согласиться. На деле всё как-то проще.

- Хочешь…. Тоже, - немного нелепо предложил я, решив, что она по каким-то причинам без разрешения не ест в гостях. Это Ана-то! Хотя всякое бывает.

- Я недавно поела, - она качнула головой.

- Да я вижу, - фыркнул я, имея в виду, обстановку на кухне и принимаясь за бутерброд. Она, тем временем, сооружала второй. – Почему чтобы поесть, нужно обязательно рушить всю кухню?

- Не суть, - мрачно отозвалась Ана, не спуская с меня глаз и глядя исподлобья.

- Ещё как суть. Если так будет каждый раз, когда ты проголодаешься, то мне придётся тебе уволить.

Она будто бы вздрогнула. Как, например, от неожиданно ледяной воды. Или пощёчины. Как недавно.

- Это больше не повторится, - глухо и отчего-то виновато произнесла она. – Я обещала себе. Только через год.

- То есть ты заранее знаешь, что очень проголодаешься через год? Или, нет, точнее, слетишь с катушек?

Ана рассмеялась. Она ржала невероятно долго, закидывая голову, покачиваясь, хватаясь за живот, за горло, а то и за живот, и за горло, повизгивая, раскачиваясь и дрожа. Зато тихо. Видимо, из-за охриплости.

- С катушек! Скажешь тоже! Ха-ха! – Внезапно она прекратила ржать и стала опять серьёзной. – Давай не будем это разбирать. Просто как бы тебе не понять.

- В умственном смысле? – это звучало немного по-гопски, ну да ладно.

- В том смысле, что это долго объяснять. В эмоциональном смысле. У всех разные взгляды на разные вещи, ну и всё в таком духе.

- И у всех могут быть разные взгляды на разбитые банки и разлитые тонны воды в туалете?

- Конечно. И сколько можно об этом говорить?!

- Ты знаешь, долго. Да я просто не понимаю…

- Заткнись, - она поморщилась. – Заткнись, заткнись, заткнись… - повторяла Ана, будто мантру.

Она снова прильнула к моим губам, и мой язык уже каким-то образом чувствовал настойчивые движения языка. Честно говоря, мне было почти всё равно. Впрочем, это не совсем так. Я не хотел, конечно, чтобы Одри знала об этом, но поцелуй, что же с того? Что-то же могло быть, что заставляет черпать в отвращении удовольствии. Её губы были словно неживые, язык же – наоборот. Это как-то неправильно.

Ана наклонила голову, тем самым уменьшив между нами расстояние. Расстояние – в данном случае звучит смешно, так между нами ничего. Кроме одежды.

Я плотнее прижался к её застывшим отчего-то губам, вбирая каждый её вдох. Одри спит, Одри спит, спит, как сурок… Я точно не усну…

Руки Аны снова на моих печах – Ана такая Ана. Я ощущал её движения, нервный перебор по моей спине, но отдалённо, будто через что-то, или будто был частично парализован, так как в данный момент моё ощущение сгрудилось у её губ, моё действие сгустилось вокруг её майки – надо было как-то её снять, правда, похерив поцелуй, а желание сосредоточилось между ног.

Ещё секундочку… Ещё секундочку… Но нет, дело оказалось проще с юбкой, через некоторое время упавшей к её ногам.

Ана медленно прервала поцелуй, ошеломлённо смотря на меня.

- Вау, - произнесла она, счастливо улыбаясь. – Давно пора.

Хоть сейчас-то она искренняя. И это шло ей невероятно.

- Прямо здесь, - сказал я.

- Да, - прошептала Ана.

- Это не вопрос.

- Тем лучше.

Стащив с меня халат и отправив его туда же, куда и юбку, а именно: в кучу еды, объедков и грязи, Ана сняла майку и занялась чулками, присев на табуретку.

Оказалось, её бюстгальтер с поролонками. Оказалось, сверху её ключицы ещё резче выступают. Или что у неё красивое нижнее бельё. Впрочем, единственное красивое, так я не мог сказать, что могло вообще меня возбудить в Ане, так как наиболее точное определение её внешности: «никакая». Или же ей могло подойти «угловатая» - как в поведении, так и в отсутствии изгибов – женских изгибов, скажем (изгибаться, фактически, было нечего, потому как ни о груди, ни о бёдрах, ни о попе речи не было, один желудок, кажется, изгибался внутрь). Её ляжки могли бы сойти за запястья. Пиздец, да она худее, чем я предполагал.

Я снял трусы. Ана всё ещё возилась с чулками, не сняв ни одного. Такая забавная, когда сосредоточенная!

Она сдалась и посмотрела на меня. Точнее сначала на пол, потом на мой практически вставший и набухший член, затем мне в глаза, и затем снова на член, выдохнув при это что-то вроде:

- О, вау… О…

Бьюсь об заклад, она потекла. Впрочем, кто знает. Из-за чёрного белья этого было не видно.

- Давай помогу, - я попробовал отстегнуть её чулок, но Ана тут же как-то странно дёрнулась и, встав, отскочила:

- Не снимай!

- Почему?

- Я не хочу! – она была в таком страхе, будто я чуть её не убил. – Не снимай!

Она поспешно сняла нижнее бельё. Точнее, трусики-то она приспустила, чтобы остаться по каким-то странным причинам в чулках.

Она была определённо хороша, но чем именно, я всё ещё не понимал. Будто бы вместе с одеждой она освободилась от всей дури, от всей пыли, которую пускала в глаза. То есть, к примеру, я откуда-то понимал, что Ана пялится в пол не от того, чтобы изображать робкую и неопытную, а потому, что действительно испытывает смущение. Другой вопрос был таков, что смущение-то ей как раз и несвойственно…

На её лицо отчётливо читалась тревога. Руки омертвело лежали по швам, ноги скрещены, не как у ждущей шлюхи, скорее, как у выступающей на сцене школьницы.

Мы неловко тонули в этом молчании, как насекомые в янтаре.

- Будем здесь? – с большей хрипотцой произнесла Ана.

- Почему бы и нет? Давай, иди сюда, только не шуми, - я притянул её к себе.

С Аной что-то творилось. Она была холодной во все смыслах этого слова. Я кое-как отстранил её отчего-то скрещённые руки. Скрещенные руки? Волнение? Маленький опыт? Смущение, всегда прикрываемое наигранной пошлостью? Желание возбудить с помощью неприступности или робости? Я совершенно этого не понимал. Не понимал её странного протеста, возникшего после все этих откровенных намёков и попыток переспать со мной. Что ж, это происходит, но что вообще с ней твориться? Это же просто глупо!

- Нет… Нет… - Могло ли мне послышаться это?

И почему она казалась (была?) настолько притягательной, что мне снова захотелось её поцеловать? Снова ощутить эту вязкость её мало шевелящихся губ. Целовать, целовать, целовать, чувствовать её быстрый язычок, затем чувствовать трепет её вагины (такой же узкой как и всё её тело?), гладить её задранные ножки…

Мы целовались. Ана давала своим рукам как бы струиться, как каплям дождя по стеклу, несколькими неуверенными движениями усиливая мою эрекцию. Мне захотелось ласкать её грудь, и в тот момент обнаружилось нечто странное.

Я слегка зажал указательными и средними пальцами её соски, погладив затем её груди ладонями. Снова зажал соски сильнее и сильнее, обвив один из них кончиком большого пальца, прямо там, где были мурашки.

Ничего. Я повторял эти манипуляции снова и снова, но её соски не напрягались совершенно, оставаясь такими, словно Ана смотрела бы передачу про домино (разумеется, не мастурбирую при этом. Хотя кто же мастурбирует на передачу про домино?..). Они нисколько не возбуждалась. Только чего-то боялась. Её руки безвольно повили вдоль тела. Вдоль её тела, Ана была словно скульптура.

Словно её волнение, я попытался наклонить её голову, чтобы полностью чувствовать вкус её губ. Её волосы были жёсткими на ощупь. В каком-то исступлении я принялся гладить Ану по волосам, как если бы хвалил ребёнка. На несколько секунд она совершенно застыла, даже не дышала. Я снова и снова запускал руки в её волосы, её голова практически приняли горизонтальное положение, губы раскрылись больше…

На землю меня вернула как ни странно, Ана. Это можно было бы сравнить с моментом, когда резко просыпаешься ото сна с ощущением, что не иначе как упал на кровать. Такое вроде бы обычно от перегрузки мозга, или как-то так… Да не суть.

- Перестань! – взвизгнула Ана, к моему удивлению,, оттолкнув меня довольно нехило для своего телосложения.

Всё ещё недоумевая, я обнаружил, что в моих руках находится нереально огромное число Альбининых волос. Ощущение было странное, такое, словно она осыпалась, как пыльца с бабочки.

- Нет-нет-нет, только не это! – она будто бы отгонялась от мух, вжав голову в плечи. – Я что, кошка, что ли, чтобы меня гладить!

- Нет, но как это понять? – я всё ещё пялился на эти зелёные клубки. – И что, всегда так?

- Что значит «всегда»? – раздражённо переспросила Ана. – Можно подумать, я только и делаю, что трусь рядом с мужчинами.

- Судя по всему, да.

- Нет! Нет, нет и нет! И вообще, я пойду!

Ана принялась с бешеным ритмом одеваться. Стряхнув с себя её волосню,  некоторое время не знал, что и делать, зная, что хотел бы Ану.

- Нет, подожди, - я попытался хотя бы прервать её от натягивания юбки, взяв её руки в свои.

- Пусти! – возмутилась Ана.

- Ну уж извини, я же не знал, до чего ты довела свои волосы! Разве это повод психовать и так всё бросать!

- Ах, извини, что вынуждена всё же бросить твоё хозяйство по причине отсутствия желания!

- Так вот в чём дело! Ну да, я и начинал подозревать, что ты фригидна.

- И ты туда же! – Ана поспешила на выход.

- Куда же, интересно?!

- Неважно. В любом случае, жаль, что ты самостоятельно испортил свой перепихон.

- М-да, думаю, что упустил чудесный шанс порезвиться с фригидным суповым набором, обсыпающимся на глазах…

Ана, метавшаяся в поисках ключа, резко обернулась и дала мне пощёчину.

- Я, кажется, сказала, что хочу уйти, а не метаться в поисках ключа и выслушивать твои дебильные оскорбления!

- Пожалуйста, пожалуйста! – практически из-под её носа я выудил ключ и открыл.

- Спасибо, спасибо! – язвительно ответила она. Затем развернулась на пороге, добавив: - И всё-таки жди завтра. Спи спокойно, и всё такое…

Судя по её топтанию, уходить Ане не хотелось.

- Да-да, пока. Не попадай на ветер! – шутливо добавил я.

Рассмеявшись, Ана начала скрываться из виду.

Некоторое время я смотрел ей вслед, отмечая её походку – нелепое покачивание… нет, скорее подёргивание бёдрами, размахивание руками, от чего её лопатки словно танцевали, неловкая перестановка окаблученных ножек. Забавно.

Хорошо, что она придёт завтра.

Что есть что

Песах

– как Пасха, только у евреев, в данном случае, у Яная.

«

Broward

Mall

»

- маленький торговый центр в Форт-Лодердейле.

Синдром Вольфа-Паркинсона-Уайта -

врождённая аномалия строения сердца.

«Это была ненависть с первого взгляда, с последнего взгляда, с извечного взгляда»

- переиначенная цитата из романа Набокова «Лолита»: «Это была любовь с первого взгляда, с последнего взгляда, с извечного взгляда».

«

As

It

Lays

»

- импровизированное ток-шоу Алекса Израэля, состоящее из небольших интервью с известными жителями Лос-Анджелеса.

Конец 1 части