Он Не «Тот Самый»

Старые часы на стене равномерно тикали, отмеряя время стрелками. Адам стоял у окна, сжимая рукой бокал с остатками бурбона. Его плечи были напряжены, а в памяти еще оставался вчерашний обручальный поцелуй с Дженни на свадьбе. Его не волновало, куда пропала его жена сразу после того, как свет погас в каждом окне особняка. Он уже знал. Знал, к кому она поехала, и знал, почему вернулась так скоро. Ведь приоритеты у его сестры были еще те, и для того, чтобы добиться ее, Дженни пришлось бы знатно попотеть.

Кто-то вошел в комнату, и парень повернул голову, замечая свою жену в простой черной футболке и обтягивающих джинсах.

— Ну что? — первым напал Адам, имитировав нахальную улыбку. — Пришла сказать, что жалеешь? Что все это была ошибка?

— Я пришла сказать, что разрываю контракт и наш брак.

Его плечи дрогнули в порыве резкого смешка и бокал моментально полетел в камин. Стекло разбилось, капли бурбона брызнули на стены.

— Ты с ума сошла?! — закричал он. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Что ты все разрушаешь? И ради чего? Неё? — его вены на руках показались так четко, что на секунду Дженни опешила.

— Ради себя.

— Ты и она... Вы обе... — он тяжело дышал, губы дрожали от сдерживаемой злости. — Вы разрушили всё. Я должен был быть женат на тебе. Мы должны были быть семьей. И знаешь, я бы мог даже терпеть, если бы все это было ложью. Ради отца. Ради статуса. Ради чертовых фотографий для журналов, в конце концов!

Шатенка с сожалением смотрела на него, но сострадания и не было. Адам тяжело вздымал грудью, хватаясь за спинку стула возле себя.

— Но я любил тебя. Правда.

А потом медленно она подошла к мужу. Осторожно. Его голова поникла, будто он больше не мог смотреть ей в лицо. Тогда она нежно взяла его лицо в свои ладони и подняля его взгляд на себя.

— Ты любил идею обо мне, Адам, — она смотрела прямо в его глаза, наполненные огнем и кровью. — Я тоже пыталась полюбить тебя. Меня убивала мысль о том, что я не могу этого сделать. Честно... Но у любви нет смысла, если ты в ней не настоящий.

Он накрыл своей ладонью руку девушки.
— Давай не будем...

— Прости, — прошептала она, мотая головой. — Ты заслуживаешь быть с кем-то, кто выберет тебя. А я уже выбрала...

Она постаралась высвободиться из его хватки, однако он не давал этого сделать. Не отпускал.

— Дженни, пожалуйста...

И тут его рука ослабла. Она не сказала ни слова, прежде чем направиться к выходу, зато Пак пошел за ней, умоляя ее остаться.

— Хочешь я стану на колени? Хочешь? — судорожно спросил он, падая на колени прямо перед ее ногами.

— Адам... Все окончено. Я иду рассказывать мистеру Паку обо всем. Если имеешь хоть каплю совести, то пойдешь со мной. В противном случае — оставайся здесь и слушай, как твой отец выгоняет меня отсюда... Увидишь меня в этом окне, — фыркнула Пак, смотря на парня сверху вниз.

Она шла по коридору одна, казалось, до сих пор прокручивая в голове тот момент, когда Адам упал на колени ради нее, умоляя остаться с ним. Она тоже умоляла себя не поддаваться своей уязвимости, а идти вперед. Вперед и вперед по коридору, улавливая взгляды герцогов и прапрабабушек этого семейства, изображенных на картинах, повисших на стенах.

Рука сжалась в кулак, прежде чем дотронулась до поверхности плотной, деревянной двери кабинета мистера Пака. Он часто бывал здесь утром, наверняка раздумывая над правописанием завещания, не смея отвлекать дворецкого Шона от своей светской работы в поместье, вроде как контролирования стрижки виноградных лоз. Он и сам пару раз пытался, однако после падения с лестницы покончил с этим делом еще последующие несколько часов бормоча себе что-то под нос.

Она постучала один раз.

— Входите, — услышала в ответ низкий, усталый голос.

Шатенка хотела надеяться, что тот ужасающий мужчина в смоки все таки решил дать второй шанс стрижке виноградных лоз, а не предпочел попивать вино на диване в этом кабинете. Ведь лишние уши ей были ни к чему.

— Ваш дворецкий сегодня стрижет виноградные лозы? — улыбнулась сама себе Дженни, пока мистер даже не соизволил поднять на гостю глаза.

— Полагаю, что да, — хохотнул он, уловив взгляд и отложив ручку с бумагой в сторону.

В помещении пахло вином и сигаретами. Теми самыми, с приятным и дорогим запахом, которые так и хочется воткнуть между своих губ. А вино Дженни недолюбливала, поэтому именно это и стало причиной ее внезапной спешки и желания побыстрее уйти отсюда.

— Могу ли я поговорить с вами?

Мужчина не указал рукой на стул неподалеку от своего стола, как делал это почти всегда. А встал со стула, чего не делал ни разу в присутствии Ким Дженни, прошел с ней к двум диванам, между которых был прозрачный круглый столик, и указал на диван напротив своего.

— Будешь вино? — из кувшина потекла красная жидкость в прозрачный сосуд.

Та помотала головой.

— Я знаю, что ты не любительница, но это тебе понравится, поверь.

Конечно, должна же она была уйти отсюда, хоть раз попробовав вино, сделанное из винограда, выращенного в самом Виноградном Дворце.

Пахло насыщенно, терпко. Она не разбиралась в винах, да никогда и не стремилась, но этот запах был почти уютным, напоминающим что-то домашнее.

Она сделала глоток. Вино оказалось кислее, чем ожидалось. Скривилась на секунду, стараясь скрыть это.

— Неплохо, — выдохнула она, поставив бокал на стол. — Кисловатое... Не отталкивающее.

Пак ухмыльнулся, откидываясь на спинку дивана, якобы подавая знак, что госте разрешено говорить.

— Вчера прошла свадьба, я официально стала женой вашего сына, но я не уверена, что смогу сказать, что я рада...

— Что ты имеешь в виду?

Она невольно схватила стакан, крепко сжимая его пальцами. Отпила еще пару глотков.

— Мистер Пак, я просто пришла сюда, чтобы рассказать всю правду. До конца, без прикрас.

Он не перебивал. В его взгляде не было ни злобы, ни ожиданий. Он не казался напряженным, что только прибавляло тревогу. Несмотря ни на что, Пак продолжила.

— Наш брак с Адамом не был настоящим. Он был соглашением. Контрактом. Ради статуса, бизнеса, ради того, чтобы укрепить имидж вашей семьи. Чтобы в первую очередь вы были довольны Адамом и его женой... Я согласилась на это. Добровольно. Просто потому, что хотела продвинуться как художница. И Адам помог бы мне в этом. Никто не заставлял меня. Это был мой выбор, и первое время я не жалела, что сделала его. Я хотела быть полезной, хотела соответствовать всем вашим ожиданиям о прекрасной девушке вашему сыну... Но со временем я начала осознавать, что теряю себя. Я устала притворяться, устала быть кем-то, кем меня хотят видеть и знать.

— И?.. — спросил мистер Пак.

Дженни опешила, ожидая худшего исхода. Тот сидел с невозмутимым видом человека, уже давно всё знающего.

— И я знаю, что поступила неверно, рассказав вам об этом после свадьбы. Я должна была сделать это гораздо раньше, не запускать все так далеко, но я.. — она покачала головой в знак непринятия, — я не могла, — шепот и долгая пауза, в которой Дженни от волнения отпила еще несколько глотков напитка.

— Я хочу расторгнуть брак как можно быстрее. Хочу жить со спокойной душой. И я не знаю, что вы сделаете. Вы можете выгнать меня. Можете объявить публично, что брак был недействителен. Можете сделать вид, что этого разговора не было. Я приму все, что бы вы ни решили. Но я больше не могу жить в этой лжи.

— И все это ради свободы, Дженни? Ради спокойной души?

— Ради себя. Ради...

Она запнулась. Почувствовала, как язык намеренно не хочет произносить ее имя. Имя, которое было в мыслях каждую ночь и каждый день.

— Ради кого? — Пак внимательно посмотрел на нее. — Ради моей дочери?

Девушка резко подняла взгляд. Поймана с поличным. Он знал.

— Я не упоминала ее...

— Но и не нужно, — он медленно поднес бокал к губам. — Ты не умеешь скрывать то, что действительно значимо для тебя. Я это видел с самого начала ваших... — остановился, думая над правильным словом.

— Я поняла, — не утруждая жизнь старому, Пак еле улыбнулась.

— И насколько же сильно ты ее любишь? — Кеван сощурил глаза.

Дженни ответила не сразу. Потому что не было слов. Не было тех букв, которыми можно было бы сложить весь внутренний хаос в единое признание.

— Я не могу описать это словами. Это не то чувство, которое можно... Разложить по полочкам. Это не влюбленность, не привязанность. Это — всё. Всё, что есть во мне. Всё, что делает меня мной. Я боюсь ее потерять так же, как боюсь потерять воздух...

Мистер Пак не сводил глаз со своей невестки, якобы читая ее, как книгу. И видел он страх в ее глазах, и видел решимость, но одно было ясно точно: она не лгала. Ни на на секунду.

Молчание затянулось, как тугая струна на скрипке, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Дженни уже приготовилась к худшему. Она думала, он вскочит, закричит, велит охране выставить ее из дома. Ожидала тяжелых слов, унижений, разочарования. И была готова принять их. Каждое из них. Но вместо этого он опустил взгляд на бокал, крутанул вино по стенкам и чуть склонил голову.

— Ты хоть понимаешь, во что ты всех нас втянула? — голос его был не гневным, а уставшим. — Насколько это разрушительно — для меня, для Адама, для твоей собственной жизни?

Она кивнула.

— Я понимаю.

— Это...— он откинулся назад, взглянув на темный потолок. — Это ужасно глупо. Безрассудно. Вся ваша затея была опрометчивой, которая теперь несет ужасные последствия, — он схватил пачку сигарет со стола, мигом закуривая одну. — Это то, чего ты хотела, Дженни. Это то, чего хотел Адам. Вот оно, наслаждайтесь! — он расхохотался.

— Я не жду вашего одобрения. Но я больше не могу вот так нагло врать вам, лгать Адаму, себе...

— Лгать? — переспросил он, выдыхая дым. — А что, не ты ли в этом доме клялась, что хочешь стать частью этой семьи?

— Я клялась в том, во что верила тогда. И это не было про любовь. Не про то, ради чего стоит продолжать все это шоу.

— А что тогда про любовь, Дженни? — он приподнял брови. — Женщина с женщиной?

Женщина с женщиной.

И Дженни не смогла найти ответа на это.

— Я думаю, что смогу отпустить это, — начал Кеван. — Только если Розэ будет счастлива. Я всегда обделял ее и не ценил так, как ценил Адама, — констатировал он факт.

Тем же днем Дженни нашла контракт, подписанный ею еще во Франции. Разрывая его на части, она чувствовала, как с каждой полоской бумаги, падающей на пол, из нее выходит тяжесть. Не сразу, не мгновенно. И хотя эта бумажка не давала Дженни права любить Розэ так свободно, как ей хотелось бы, она чувствовала, как выдиралась заноза, давно вросшая в кожу.