Глава 11
Юлия
Мой ежедневник выглядит теперь совсем не так, как еще буквально неделю назад.
Тогда, как обычно, я всегда составляла план на день, основываясь на учебном расписании, работе оргкомитета и подготовке к Оксфорду, сейчас же у меня не было никаких причин вставать по утрам к определенному времени или выполнять домашнее задание. Первые два дня полностью выбили меня из колеи, но потом я решила, что не собираюсь тонуть в пучине уныния, и по-быстрому составила себе новый распорядок дня.
Первую половину дня я провожу в небольшой местной библиотеке Гормси, где читаю необходимую литературу для Оксфорда и в то же время начинаю подготовку к тестам. После уроков ко мне домой приходят Даня или Рина и снабжают меня учебным материалом прошедшего дня, который я до вечера, по мере возможности, прорабатываю.
Это так странно – не ходить в школу. С каждым днем становится сложнее избавиться от этого невыносимого страха, который с понедельника все ползет и ползет по моим венам и, кажется, буквально душит меня. Он терзает меня по дороге в библиотеку и в течение пятнадцати минут, которые я иду назад домой. Он присутствует, когда я сижу с семьей, и мешает мне заснуть, хотя Даня на другом конце трубки отвлекает меня разговорами обо всем.
Но я не дам себя сломить. И я отказываюсь принимать эту ситуацию. Даня поставил Олегу ультиматум, и пока его срок не истек, я цепляюсь за надежду, что Лексингтон узнает правду и вернет меня в школу Сейчас я и думать не могу о том, что будет, если этот план не сработает. А если все-таки задумываюсь, то мое будущее лопается как мыльный пузырь у меня перед глазами. И я не могу этого выдержать.
Соня же каждый день представляет мне новую альтернативу на случай, если план А (Оксфорд. Любым путем) не сработает.
Ее фаворитами пока остаются план Б (Пойти на стажировку к Элис Кэмпбелл, чтобы потом устроиться на работу в ее культурный фонд) и план В (Бросить все и основать вместе с Соней империю моды), причем план В вдохновлял ее определенно больше, чем меня.
Я откинулась назад и вытянула руки над головой. Стулья в библиотеке, обитые серым материалом, были крайне неудобные. И неустойчивые. За последние три дня я выяснила, что лишь два стула не шатаются, причем у одного из них регулярно выскакивают болты. За время занятия я два раза чуть не пережила сердечный приступ, потому что сиденье вдруг уезжало из-под меня, и я думала, что сейчас же рухну на пол.
Но пока все было хорошо. Хотя я уверена, что Вильям, пенсионер, который каждый день ходит в библиотеку, тоже в курсе этих поломок. Каждый раз, когда он приходил раньше меня, он забирал себе единственный не скрипящий и не разваливающийся стул и с искорками любопытства в глазах наблюдал за тем, как я тащу к своему столу один из оставшихся стульев.
Но он все равно мне симпатичен.
Когда я пришла к библиотеке в пятницу утром, она оказалась закрыта на инвентаризацию и должна была открыться лишь к обеду. Это немного выбило меня из колеи, но, в конце концов, я села с книгой в маленьком кафе и скоротала там время. Когда ровно в тринадцать часов я подошла к дверям библиотеки, Вильям уже ждал меня там. Он впервые улыбнулся мне, и вечером, когда я собрала вещи, чтобы уйти из своего уголка, я помахала ему. Радуясь этому маленькому успеху, я направилась домой.
— Я вернулась! – крикнула я, открыв дверь.
— На кухне! – тотчас раздался папин ответ.
Я выскользнула из своих ботинок и повесила в гардероб легкую курточку.
— Сегодня Вильям впервые улыбнулся мне, – сказала я, идя по коридору. – Я думаю, он…
Я остановилась и заморгала.
Папа был на кухне не один.
Рядом с ним у разделочного стола стоял Даня.
Рукава его белой рубашки были закатаны до локтей. В одной руке он держал картофелину, в другой овощечистку. Мой папа сидел рядом и нарезал картошку тонкими ломтиками.
Какое-то время я была не уверена, реальность ли это или же очень странный сон.
— Что… что это вы тут делаете? – выдавила я.
— Картофельный гратен, – ответил папа, не отвлекаясь от разделочной доски.
Присмотревшись к Дане, я сразу заметила, что здесь что-то не так.
Я поняла это по его глазам, его позе и мрачной атмосфере, окружавшей их.
— Все в порядке? – спросила я. Я старалась говорить спокойно, но ничего не могла поделать с тем, что мои плечи окаменели и пальцы впились в ремешки рюкзака.
Даня откашлялся. Он посмотрел на свои руки, как будто забыл, что, собственно, делает. Затем снова поднял взгляд. Уголки его губ чуть дернулись вверх. Это была не настоящая улыбка, а жалкая попытка ее изобразить. Желудок свело от этой сцены.
— Я пришел тебя навестить, но никого не нашел, кроме… – Он кивнул в сторону папы. – Так что меня взяли в помощники на кухне.
Наморщив лоб, я переводила взгляд с одного из них на другого.
— Я вовсе не так плох, как боялся, – сказал Даня, и папа утвердительно кивнул:
— Определенно. Сейчас картошки больше, чем очистков.
При обычных обстоятельствах я бы улыбнулась этой подколке, но что-то мне подсказывало, что ситуация совсем не веселая. То, как Даня стоял – с закатанными рукавами и взъерошенными волосами, как будто не раз запускал в них руки, как бы намекало, что все куда серьезней. Таким я его еще не видела. Обычно своим присутствием он заполняет самые большие пространства, но сейчас он выглядит неуверенным и нерешительным. Как будто не знает, где находится, не говоря уже о том, что ему делать.
— Почему бы вам не пойти наверх и не поговорить, пока еда не будет готова? – внезапно предложил папа. – Ты мне очень помог, Даня, но с остальным я справлюсь один.
Даня немного помедлил, но кивнул и отдал папе овощечистку. Он положил картофелину на доску, пошел к раковине и помыл руки.
Я с благодарностью посмотрела на папу. Он ответил на мой взгляд, хотя в его глазах и было заметно беспокойство. Тревожился ли он за меня или за Даню, я не знала.
Я подождала, пока он закончит, и мы вместе пошли наверх в мою комнату. Положив рюкзак на кровать, я повернулась к Дане, который нерешительно стоял посреди комнаты.
Осторожно подойдя ближе к нему, я посмотрела ему в глаза. Он ответил на мой взгляд, и мне снова показалось, будто он заставляет себя улыбнуться.
— Ты не должен улыбаться, если тебе не хочется, Даня, – шепнула я, боясь, что он сбежит от малейшего шороха. Наверное, потому, что я еще никогда его таким не видела. Я не знала, что мне делать. Единственно разумным я посчитала дать ему время.
— Я сделал это, – наконец хрипло сказал он. – Я ушел из «Милохины».
Я не сразу поняла смысл его слов.
— Что? – переспросила я едва слышно.
— Я застал сцену, как отец хотел подкупить Виктора, чтобы тот держался от Насти подальше. – Он покачал головой и нервно провел рукой по волосам. – Я не знаю, что произошло, но во мне что-то переклинило. Я понял, насколько все это неправильно. И что я так больше не могу.
Я непроизвольно положила руки ему на пояс.
— Я сказал ему, что не хочу иметь ничего общего с «Милохины» и продам свою долю.
У меня перехватило дыхание.
Еще несколько недель назад Даня признавался мне, что боится разочаровать мать и разрушить дело ее жизни, в случае, если ему не удастся правильно управлять компанией «Милохины». Отречься от отца было заветной, но неосуществимой мечтой Дани. Не важно, насколько сильно я для него этого хотела. То, что он сегодня сделал – осознавая все последствия своего решения – было для меня невообразимо.
— Как он отреагировал? – прошептала я.
— Он сказал, что мне не нужно возвращаться домой.
Я почувствовала болезненное покалывание в груди, прежде всего от вида того, как тяжело было Дане сохранять самообладание. Его лицо побелело, а когда я взяла его за обе руки, они оказались ледяными.
— У меня больше нет семьи, Юля.
Я обвила его руками.
Плечи у него задрожали, как только он обнял меня в ответ. Он буквально уцепился за меня, и я неизбежно вспомнила тот день, когда приехала к нему домой после смерти его мамы и он плакал на моих руках. Сейчас я чувствовала то же самое.
Не знаю, как долго мы так стояли. В комнате было слышно лишь наше дыхание.
Спустя какое-то время
Даня немного отстранился и посмотрел на меня. Его щеки, как и глаза, были красными.
— Я… хотел к тебе. Прости, что так неожиданно нагрянул.
Я моментально замотала головой:
— Я рада, что ты пришел. Я все для тебя сделаю.
— Когда я вышел из «Милохины»… – Даня громко выдохнул. – Я почувствовал свободу. Как будто теперь могу делать все, что захочу.
Я выжидательно смотрела на него.
— Но вскоре я осознал, что натворил. – Он тяжело сглотнул. – И что это значит для моей дальнейшей жизни.
Я взяла его за руку и повела к кровати. После того, как мы сели, я повернулась к нему, мои пальцы крепко сплелись с его.
— Что бы ни произошло, мы справимся с этим вместе.
Даня посмотрел на наши руки. Волосы упали ему на лоб, и мне захотелось снова обнять его.
— Тебе что-нибудь нужно? – спросила я вместо этого. – Может, нам стоит забрать твои вещи из вашего дома?
— Нет, – сказал он и откашлялся. – Я уже забрал все необходимое. Свою машину тоже. И у меня есть счет, к которому у отца нет доступа – туда приходила зарплата от «Милохины» и все, что я сэкономил за несколько лет. – Он помедлил. – Я забронировал на неделю номер в гостинице. Здесь неподалеку.
Я почувствовала, как к глазам подступают слезы.
— Тебе не обязательно идти в гостиницу, – робко произнесла я. – Я уверена, что ничего страшного не случится, если ты первое время поживешь тут.
— Я не могу об этом просить. У вас и своих забот хватает.
Я отрицательно покачала головой:
— Я не отпущу тебя в гостиницу после того, что случилось.
Даня вздохнул, но прежде чем он успел что-нибудь сказать, я сжала его щеки обеими ладонями:
— Оставайся с нами. Со мной.
Даня закрыл глаза и наклонил голову, коснувшись лбом моего лба. Я нежно гладила его кожу пальцами.
— Я люблю тебя, Юля.
На этих словах я тоже закрыла глаза.
Этот момент казался особенным – концом чего-то важного и в то же время началом нового – полным надежды и возможностей. Даня заслужил это. Он самый отважный парень, которого я знала, и я так гордилась им.
И пока мы тихо сидели, держась друг за друга, я шептала ему это снова и снова