39
Чеён
— Как ты? — Дженни участливо глядит на меня.
— Отлично! — Отвечаю я и ныряю обратно в экран ноутбука. — Мне нужно быстрее закончить и сдать материал.
— Ты хоть спала ночью?
— Как младенец. — Отзываюсь я, ударяя пальцами по клавишам.
Не знаю, откуда берётся эта злость. Бесит даже не Дженни, и не материал, содержимое которого никак не хочет складываться в читабельные предложения, это я сама себя раздражаю — тупая, наивная овца, которая легла под первого встречного, возомнив, что это настоящая любовь. И ладно бы в первый раз! Так ведь нет!
И пусть с Тэхеном всё было совсем по-другому, но всё же.
— А как там Кимом? Никак не отстаёт? — Словно читая мои мысли, спрашивает Дженни.
— Вспомнишь дерьмо, вот и оно, — цежу я сквозь зубы, бросая взгляд на телефон, который в очередной раз начинает вибрировать.
Да я бы на него и не смотрела, но вот как дура (почему, кстати, «как»?), жду, что позвонит Чон, а тот не звонит. Хотя прошло уже сколько? Смотрю на часы — уже сутки с того момента, как я передала для него кольцо.
Я что, блин, не достойна даже элементарных объяснений?!
— Все мужики козлы! — Гневно произношу я. — Козлы!
— И Реджун? — Улыбается Дженн, бросая взгляд через плечо.
— Он в первую очередь! У него даже бородка есть!
Дженни смеётся, а я продолжаю долбить по клавишам, внося поправки в текст.
— А если серьёзно, — наклоняется ко мне подруга, — как ты себя чувствуешь? Может, мне поехать к этому доктору, натянуть ему кое-что кое-куда, чтобы жизнь раем не казалась?
— А если серьёзно. — Я убираю руки с клавиатуры и поднимаю на неё взгляд. — Если серьёзно, то я планирую сосредоточиться на своём здоровье и здоровье своего будущего малыша. Теперь меня ничто вокруг больше не волнует. Пойдёшь со мной на УЗИ?
— Да! — Радостно восклицает Дженни. — Когда?
— После выходных.
— С удовольствием!
— Вот и славно. — Я планирую продолжить печатать, но мой телефон вдруг начинает надрываться с новой силой. — Чёрт...
— Опять он? — Вытягивает шею Дженни. — Да пошли ты его подальше в лес! Сообразил, что никто перед ним стелиться не будет, и теперь наяривает! Пусть идёт к своей Юне!
— Он заявил, что хочет поговорить насчёт «нашего» ребёнка. «Нашего», представляешь, Дженн?
— Ещё чего захотел! Размечтался! Он кто? Просто оплодотворитель! Так что пусть идёт в баню! Говна ему на лопате, а не ребёнка!
Я наклоняюсь на стол и говорю тише:
— Знаешь, чего я боюсь?
— Чего? — Хмурится Дженни.
— Не того, что он ко мне клеиться будет, а того, что жизни потом не даст нам с сыном. Права начнёт качать, требовать признания отцовства, добиваться свиданий. Не нужны мне его деньги, боюсь я его. С одной стороны, хорошо, когда у ребёнка состоятельный отец, который может обеспечить достойное будущее, с другой — ну, какое воспитание может дать ему этот ветреный хлыщ? А если он вообще заберёт его у меня и куда-нибудь скроется?
— Сына, говоришь? — Улыбается Дженни.
— Что?
— Ты сказала, что у тебя будет сын.
— Да? — Я задумываюсь. — Хм...
— Ты думаешь, будет мальчик?
Я кладу ладонь на живот.
— Не знаю...
— А моей соседке Ирен уже на четырнадцатой неделе сказали, что у её пупсика писюлёк между ног болтается! Во-о-от такой крохотный, прикольно, да?
— Правда? — Теперь я кладу на живот уже обе ладони. — А я даже и не думала, хочу ли я знать, какого он пола. Разве это так важно?
— Ну, ты же не полоумная, чтобы тоннами скупать розовые или голубые ползунки? Значит, не важно. Оформим детскую в нейтральных тонах, наберём желтых, зеленых, белых пижам и бодиков, купим красную коляску... — Дженни мечтательно закатила глаза. — Слушай, а, может, попросим врача сказать пол ребёнка только мне?
— Хочешь, чтобы все узнали, скажи Дженни! — Смеюсь я.
— Чего-о-о? Хочешь сказать, что я болтлива?
— Ещё как!
— А кто старательно молчит про твою тайну, а? — Шепчет она.
— Девушки! — Прерывает нашу взаимную пикировку Манду.
Мы оборачиваемся и видим в его руках вазу, заполненную красными розами на длинной ножке.
— Ого, что это? — Спрыгивает с моего стола Дженни.
— А это Чеён. — Играя бровями, сообщает он. — И там ещё. — И кивает в сторону двери.
Мы оборачиваемся и видим, как шестеро молодых людей по очереди заходят в офис, ставят на пол вазы с различными букетами и выходят.
— Там целый грузовик, если я правильно понял. — Добавляет Манду. — И все для Чеён.
— Кому? Мне?! — Не верю я.
— Тебе, тебе. — С загадочным видом кивает коллега. — Ты же Пак Чеён? И вот, тут записка.
Он протягивает мне карточку.
«Я всё исправлю, клянусь, только дай мне шанс. Люблю тебя. Тэхен» — читаю я.
Поднимаю взгляд на Манду и понимаю, что тот уже в курсе содержимого этой записки.
— Ну-ка, дай. — Выхватывает её у меня Дженни.
— Я... я... — заикаюсь я, оглядывая всё возрастающее количество букетов в офисе.
— Лучше подумай, куда ты их денешь до прихода Джихе. — Советует Манду. — У неё аллергия, забыла?
— Да, конечно. — Растерянно бормочу я.
Но думать уже некогда, да и букеты выносить тоже, ведь в офис вслед за курьерами врывается Барракуда. Входит, с недоумением озирается, затем снимает солнечные очки и восклицает:
— Это что здесь происходит?! Кто посмел?!
— Это я.
Взгляд шеф-редактора мощным лазером движется по офису и, наконец, останавливается на мне. Он испепеляет, и я почти физически чувствую, как начинает попахивать жареным.
— Пак Чеён?!
— Простите. Эти цветы — они мои. — Пожимаю плечами.
— И зачем ты приволокла их все сюда?! — Джихе яростно взмахивает руками. — Смерти моей зах... зах... за-а-а-а-а-апч-ху-у-у-уй! — Вдруг чихает она.
И с трудом удерживает равновесие. Но очки от Chopard уже не спасти — они выпрыгивают из её пальцев и летят на пол. Хрясь! И одно из стёкол разлетается на части от удара.
Все замирают.
Манду хватается за сердце, Дженни испуганно отводит взгляд, и только курьерам всё равно — им хоть Шопар, хоть Скипидар, они не разбираются в стоимости очков, их дело- доставить заказ. Что они и продолжают делать, внося в офис всё новые и новые вазы с цветами и не обращая внимания на внезапно воцарившуюся тишину.
— Откуда?! — Дрожа, взвывает Барракуда. — А главное, зачем?! — Рявкает она на меня.
И смотрит на разбитый аксессуар, словно на погибшее дитя. Её глаза слезятся, нос беспощадно краснеет.
— Я не специально. Мне... мне прислали. — Бормочу я.
— Кто?! — Сокрушается она, изящно наклоняясь и подбирая очки (или, вернее, то, что от них осталось). Оглядывает и швыряет обратно на пол.
Её глаза наполняются влагой.
«Чёртова аллергия» — догадываюсь я.
Но, судя по лицу, гибель любимых очков тоже сыграла немалую роль. Джихе в бешенстве.
— Кто?! — Повторяет она.
Дженни прячет карточку за спину, а Манду молчит.
— Э... ну... — Я нервно чешу лоб.
— Ко мне в кабинет, жи-во-о-о! — Бросает она, а затем оборачивается к Владику. — Убрать здесь всё и проветрить!
— Конечно, Джихе, сейчас всё вынесем, сейчас всё... — И её прислужник бросается грудью на защиту офиса: прыгает, как отважный ниндзя, наперерез курьерам: — Так! Всё! Внимание! Стоп! А теперь берём всё и выносим отсюда, во-о-он в тот зал! В конце коридора, вон туда! Эвакуируем всё отсюда!
Через минуту я уже сижу в кабинете Барракуды.
Нас разделяет большой круглый стол. Начальница капает себе в стакан с водой какие-то капли, а я пялюсь через панорамные окна на крыши соседних домов и кусаю губы.
— И как это понимать, Пак Чеён? — Выпив залпом содержимое стакана, гремит редактор.
Достаёт зеркало и начинает поправлять макияж. Её безупречные стрелочки потекли, а веки опухли. Надо же было этому идиоту Тэхену прислать свои дебильные цветы в такой неподходящий момент! Да ещё и в таком количестве. Он будто решил подарить мне по букету за каждый день, что мы когда-то были вместе.
— А понимайте, как хотите. — Не выдерживаю я. — Не собираюсь я отчитываться за всех придурков, которые шлют мне свои веники!
И вдруг понимаю, что мне отчаянно хочется плакать. Достало всё! Один мужчина, которого не желаю видеть до конца своих дней, присылает мне цветы, а второй, от которого всё ещё жду объяснений, не соизволит даже позвонить! Да пошли они все! Козе в трещину!
— Чеён, ты к-как со мной разговариваешь? — Приподнимается с кресла Барракуда.
А я даже не смотрю на неё. И она пусть тоже идёт — вслед за ними.
— Да так, как вы заслуживаете. — Бросаю я. — Достали уже со своими воплями! Хотите, увольняйте, мне плевать с высокой колокольни и на вас, и на всё остальное!
И тут меня прорывает. Будто кто-то выстрелил слезами из стартового пистолета: бдыщ, и понеслась! Сопли, слюни, ручьи слёз — в пору нести ведро.
— Та-а-ак. — Джихе наливает стакан воды и ставит рядом со мной. — Выпей-ка, дорогуша, и давай, рассказывай, что там у тебя стряслось.
— Да ничего. — Всхлипываю я.
И утираю лицо рукавом. Светлая ткань пиджака щедро впитывает и мои слёзы, и косметику, и даже сопли.
— Держи. — Подаёт мне салфетку Барракуда. Она брезгливо морщится, но всё же её голос звучит непривычно тепло и мягко. — Говори, что там у тебя стряслось, Чеён?
— Ничего. — По-детски капризно отвечаю я.
Я устала быть сильной, и мне хочется, чтобы меня просто оставили в покое.
— Я ведь не глупая. — Говорит Барракуда. Придвигает кресло на колёсиках и садится рядом. — Вижу, что ты в последнее время сама не своя. Отлучаешься на полдня, ходишь то рассеянная, то напряжённая, переживаешь.
— Я...
— И то, что вырвало тебя прямо в офисе, я тоже знаю. — Вдруг добавляет она.
Я поднимаю испуганный взгляд.
— Манду донёс?
— Нет. — Джихе качает головой. В этот момент её лицо впервые не напоминает чертами холодный лик статуи. — Неважно кто. Это ведь правда, да?
— Угу. — Киваю я.
— Мне ли не знать, что может значить такое. — Женщина кладёт руку на стол и постукивает ногтями по полированной поверхности. — Ты беременна, да?
— Да. — Признаюсь я.
Шмыгаю носом, и меня накрывает новой волной слёз.
— Ну, тише-тише. — Она неуверенно касается моего плеча и похлопывает. — Что именно тебя расстраивает?
Я принимаюсь ещё громче всхлипывать.
— Вы! Вы ж меня выгоните! А я вот — беременна. И одна. А отец ребёнка, он... мы ему не нужны, он нас бросил! И у него уже и другая есть.
Джихе придвигает мне стакан:
— На, выпей ещё.
Я послушно пью, и мои зубы громко стучат о стекло.
— А отец... — Она покашливает.
— Тэхен! — Выпаливаю я. — Ким! Ну, всё, теперь вы меня точно уволите. — И моему пиджаку приходится принять в себя новую порцию косметики и слёз. Ну, и соплей — куда без них.
— Вот как... — Барракуда задумчиво откидывается на спинку кресла. Похоже, ей необходимо переварить услышанное. — Тогда понятно, почему он так на тебя смотрел в ресторане. Понятно... А цветы от кого?
— От него. — Мычу я, вспомнив про салфетку. Беру её и прикладываю по очереди к каждому глазу. — Не знаю, что ему нужно. Но после всего, что было, я точно его не прощу!
— Ясно. — Женщина закидывает ногу на ногу и начинает покачиваться в кресле. — Ясно.
Теперь точно уволит.
— Простите меня, Руководитель, я знаю, что мне нельзя было связываться с ним. Да и запрещено нам с теми, с кем работаем.
— Почему запрещено? Такого правила нигде нет. Каждый свою жизнь устраивает, как хочет. — Вдруг говорит она.
Я поднимаю взгляд.
— Да я не собиралась с ним крутить из-за того, что он известный, я же влюбилась — по уши. Честно!
— Конечно. Он молодой, приятный. Голову, кому хочешь, вскружит. — Начальница задумчиво смотрит в глянцевый потолок.
— Сначала мы тайно встречались, потом я к нему переехала. А когда сказала, что беременна, он меня выгнал. — Я постепенно успокаиваюсь, но меня всё ещё потряхивает. — Банальная история...
— Ну и гад! — Презрительно бросает шефиня, продолжая постукивать пальчиками по столу.
— Да. — Соглашаюсь я. — Спасибо.
— А реветь тут нечего, Чеён. — Вдруг строго говорит Джихе и, выпрямившись, устремляет свой взор на меня. — Ты — ценный сотрудник и успешная женщина. В наше время мать-одиночка не что-то ущербное и неполноценное, я уверена, ты добьёшься больших успехов в карьере.
— Правда? — Я часто-часто моргаю от удивления.
— Конечно. Я же добилась. — Она с гордостью указывает на себя.
— Вы?
— Я. — Кивает начальница. — Моему сыну пятнадцать. Я когда начинала работу в журнале, дважды в день бегала в ясли его грудью кормить, недоедала, недосыпала, а сейчас всё проще, перед тобой открыты все возможности: будешь хорошо работать, наймёшь няню, устроишь малыша в частный садик — у нас в соседнем крыле имеется такой для наших сотрудников. Несколько раз в день будешь приходить туда, кормить его, навещать. Ничто в наше время не мешает женщине быть успешной, и не надо ставить на себе крест, поняла?
— Так вы меня не увольняете? Я думала...
— Будешь работать столько, сколько будешь чувствовать в себе силы. — Улыбается она. — Хоть до самых родов! А по поводу Тэхена этого я тебе так скажу: я с этими павлинами из шоу-бизнеса, капризными, пафосными и не в меру зазвездившимися, имею дело уже не первый год, и у меня имеются обширные связи. Считаю, что ты должна если не хитростью, то силой заставить Кима помогать ребёнку материально: это его долг, почему ты обязана одна гнуть спину? Не умеет предохраняться, так пусть содержит! А не захочет, я знаю нужных людей, у которых имеются рычаги давления на такое молодое талантливое хамьё, как этот Тэхен. Пусть несёт ответственность! А мы тебе поможем.
— Джихе, вы такая... — у меня перехватывает дух, — я даже и не знала.
Женщина позволяет себе ещё одну улыбку.
— Только никому не рассказывай. Я должна оставаться для всех Барракудой: злой и беспощадной. Никто не должен знать моих слабых мест, иначе мне не удастся держать всё в кулаке. Никто не станет воспринимать всерьёз женщину, если показывать свою слабость. Нужно быть сильной, Пак, слышишь? — Она сжимает руку в кулак. — Сильной!
Значит, она знает про Барракуду. Упс.
— Да, я буду. — Воодушевлённо киваю я. — Буду сильной. Спасибо, спасибо вам! Спасибо, что поддержали!
Улыбка слетает с её лица. Какая-то секунда, и ничто больше не намекает на то, что она там была.
— Иди-ка, умойся, и продолжай работу.
— Х-хорошо. — Вскакиваю я.
— Ах, да. — Останавливает она меня и брезгливо указывает на мой рукав. — И постирай пиджак, Пак! Мы всегда должны держать марку!