22
— С каких это пор мы прогоняем пациентов? — Интересуюсь я у Йеджи.
Операция длилась несколько часов, она прошла успешно, но отняла у меня последние силы. Я беру кружку с кофе и понимаю, что пальцы еле удерживают её на весу.
— Прогоняем? — Девушка словно не слышит меня.
— Да, ты буквально выпроводила сейчас Пак Чеён.
Я отворачиваюсь и больше не смотрю в сторону Хван, у меня с трудом получается сдерживать раздражение, вызванное её поведением.
— Это называется заботой, Доктор Чон. — Деловито отвечает она. — Давайте налью вам молока. — Ординатор берёт из мини-холодильника коробку и подходит ко мне. Льёт её содержимое в мой кофе, не отрывая взгляда от моего лица. Если она сейчас не остановится, то молоко польётся прямо на мою обувь.
Похоже, девушка осмелела настолько, что решила перейти в наступление.
— Хватит, спасибо. — Выразительно гляжу на неё я.
Йеджи расплывается в улыбке и приводит пакет в вертикальное состояние.
— Прости... — шепчет она, по-прежнему не отрывая взгляда от моего лица, и тихо добавляет: — те...
Очевидно, полагает, что полдня в операционной сблизили нас сильнее.
Сделав вид, что ничего не заметил, я отхожу со своим кофе к окну.
— Представьте, насколько тяжело провести несколько дней в замызганной больнице с чудовищными болями. — Спешно добавляет Йеджи. — Конечно, пациентка торопилась домой. Они же все спешат убежать отсюда, как только им дают «зеленый свет»!
Теперь она ещё и оправдывается.
Я застываю с краю от окна, за занавеской, и пью обжигающий кофе мелкими глотками. Наблюдаю, как ветер вздымает с земли желто-красные листья и красиво кружит в воздухе. Краски осени настолько сочные, что хочется достать телефон и сделать пару снимков — без какой-то определённой цели, просто, чтобы были.
— Да и вы, Доктор Чон, очень устали после операции. — Добавляет Йеджи. Моё молчание заставляет её нервничать сильнее. — Вам нужно отдохнуть, прийти в себя. Разве пациентам это понять? Они думают только о себе: о том, что им нужно получить вашу подпись, собрать вещи и поскорее убраться отсюда. Если бы они хоть немного думали о врачах, то были бы благодарнее! Так редко сейчас увидишь кого-то с цветами и конфетами, как будто им тяжело даже просто сказать «спасибо»!
Я оборачиваюсь и смотрю на неё во все глаза.
— Мы работаем ни ради спасибо, Йеджи. Мы помогаем людям, спасаем жизни.
— Да. — Спохватывается она. — Да, конечно, но...
— Это нормально, что пациенты думают только о себе, о своём здоровье. Многие из них переживают такое, что их желание сбежать отсюда и забыть происходившее, как страшный сон, становится вполне очевидным.
— Да, вы правы... — Неохотно соглашается Хван. На её лице отображается серьёзный мыслительный процесс. Видимо, она размышляет, как исправить ситуацию. — Тяжело пришлось этой Пак, она ведь беременная.
— Надеюсь, теперь у неё всё будет хорошо. — Замечаю я и отворачиваюсь к окну.
Если повезёт, смогу увидеть, как Чеён будет уходить. Мне интересно, встретит ли её кто-то. И придёт ли тот мужчина, который получил букетом по голове?
— А я ведь у неё спросила. Она реально работает в журнале и берёт интервью у настоящих звёзд.
Я молчу.
— На такой должности есть шанс познакомиться с кем-то знаменитым. Правда, она совсем невзрачная...
Люда говорит что-то ещё, а я чувствую, как у меня холодеет желудок. Хрупкая женская фигурка медленно спускается по лестнице и мелкими шажками движется к парку. На Чеён плащ до колен, на ногах изящные шпильки, в руке она несёт пакет с вещами. Ветер треплет её светлые волосы, и девушка торопливо поднимает воротник. Ей холодно.
А ещё её никто не встречает.
Уже через несколько дней больничная круговерть засасывает меня в свою воронку. Новые пациенты, новые проблемы, новые диагнозы. Я думаю, решаю, делаю сложные операции, но неизменным остаётся одно: каждый раз, когда я вхожу в ту палату, в которой лежала Пак, мне кажется, что я увижу её. Мне не хватает её улыбки, её растерянного, беззащитного взгляда, света её зелёных глаз.
Но труднее всего приходится на крыше.
Каждый раз, когда я поднимаюсь туда, я всё ещё чувствую в холодном осеннем воздухе её запах. Всё ещё ощущаю тепло её тела. Я больше не чувствую одиночества: воспоминания об этой девушке наполняют собой прежнюю, разрывающую пустоту в душе.
Я хочу увидеть. Зачем — не знаю сам.
Просто хочу, и всё
Просматриваю её профили в соцсетях, читаю надписи под фото, улыбаюсь самому себе. А вчера купил тот самый журнал и ознакомился с её статьями. Они живые и яркие — как и она сама.
Я приказываю себе не вспоминать об этой девушке, зная, что это не сулит нам обоим ничего хорошего, но делаю это снова и снова: то застаю себя думающим о ней в обеденный перерыв, то вижу её, закрывая глаза, перед сном. Кажется, я теперь думаю о ней всегда.
— Так что ты решил? — Спрашивает меня супруга, когда мы опускаемся на траву в парке под нашим любимым деревом.
Сынишка бежит к пруду и осторожно опускает на воду кораблик:
— Пап, смотри! Он держится!
Я показываю вверх большой палец, улыбаюсь, а затем поворачиваюсь к ней. На лице Енро пляшут солнечные лучики, её веснушки красиво золотятся в последних тёплых осенних лучах.
— Насчёт чего?
— Насчёт той пациентки, Чеён. — Она понимающе склоняет голову набок.
— Я не пойду. — Хрипло отвечаю я.
Под её взглядом трудно сохранять самообладание.
— Но ты же хочешь? — Уголки её губ дрожат.
— Нет. — Заверяю я.
— Но ты думаешь о ней.
По моей спине несутся мурашки.
— С чего ты взяла?
— Думаешь. — Уверенно говорит Енро. Бросает взгляда на нашего сына, а затем возвращает его на моё лицо. — Я слишком хорошо тебя знаю, Чонгук, чтобы утверждать это с уверенностью.
— Даже если это и так... — Качаю я головой. — Я не...
— Ты должен пойти. — Её рука ложится на мою ладонь. — Имеешь полное право. Сходи.
Мне хочется что-то сказать, чтобы убедить её, что мне это совсем не нужно, что я всё для себя уже решил, но в это время Чуно звонко кричит:
— Пап, пап! Смотри! Он поплыл, поплыл!
...
Чеён
Что может сказать одинокая женщина о своей одинокой жизни? Если она наслаждается свободой — ей комфортно, а если она в поиске своего единственного, то она может ощущать дискомфорт холодными осенними вечерами в холодной, одинокой постели.
А что скажет вам одинокая беременная женщина? Она признается, что ей очень невесело, и это будет лишь частью правды.
Все эти дни в бесплодных попытках заснуть, я прокручивала в мыслях различные модели своей будущей жизни.
Единственное, что я понимала — это то, что с ребёнком на руках мне больше некогда будет думать об одиночестве. Я не буду одна, зато у меня появится много времени на думы о том, как и чем прокормить своего малыша. Женщина с младенцем на руках — самый уязвимый член общества: ей больше всего требуются спокойствие и положительные эмоции, но она со всех сторон окружена сыплющимися на неё проблемами, особенно материального толка.
Грубо говоря, трудно заработать на кусок хлеба себе и на подгузники малышу, если этот самый малыш буквально круглосуточно к тебе привязан, вы с ним отныне представляете одно единое целое, и ты, по сути, теперь абсолютно неработоспособна.
Эти мысли собирались в тревожный ком и ночь за ночью лишали меня сна.
Мне. Было. Страшно.
Дико страшно.
Нужно отдать должное Дженни — подруга делала всё, чтобы чем-то меня занять. Вытаскивала на прогулки вечерами, спала со мной в очереди на сдачу крови в женской консультации по утрам, помогала привести в порядок моё новое жилье, и даже сама пошила шторы для гостиной! А повесив их, поняла, что они уродливые, давясь от смеха, содрала и помогла мне выбрать в магазине аккуратные, новые белые жалюзи.
Дженни развлекала меня, как могла. Не давала унывать ни на секунду. Следила за моим питанием, заставляла пить витамины и даже уговорила потратить последние деньги перед зарплатой на красивые кружевные трусы — мой подарок самой себе на грядущий день рождения.
Я сопротивлялась этой покупке, говорила, что скоро буду выглядеть, как слон, а сексуальные трусы слонам к чему, и мне впору покупать бабушкины утягивающие панталоны, но Дженн была убедительна: «Ты — красивая, молодая женщина, тебе нужно чувствовать себя уверенно и выглядеть шикарно, и даже если никто не увидит этих развратных трусов, ты сама будешь знать, что они там есть! К тому же, они пригодятся тебе для соблазнения Доктора Красавчика!»
Я не собиралась никого соблазнять, а про доктора вообще старалась не думать. Но... трусы купила. Просто, чтобы были. И заодно пообещала себе, что это последняя трата во имя моей красоты, дальше — всё только для малыша.
Если с одинокими вечерами и страданиями по поводу доктора всё было более-менее понятно, то с работой всё обстояло сложнее. После больничного мне тяжело было влиться обратно в дикий темп, которому в журнале было подчинено абсолютно всё.
Все куда-то носятся, что-то делают, кому-то звонят, что-то от тебя требуют, торопят, а ты сидишь и понимаешь, что просто хочешь спать. Дико, невыносимо, яростно — просто спать, мать вашу. И больше ничего.
А коллеги тебя треплют, достают, спрашивают, отправила ли ты какие-то мейлы, разобрала ли бумаги, приготовила ли к сдаче отчёты. Какие ещё отчёты?
И ты зависаешь, как затупивший старый компьютер, и хочешь расплакаться. А потом на смену почти накатившим слезам вдруг приходит злость, и все вокруг начинают отчаянно тебя бесить — каждым словом, звуком, движением, взглядом.
И вместо того, чтобы работать, ты сидишь и записываешь в столбик способы убийства, которыми воспользуешься, если тебя в очередной раз допекут. С загадочной улыбкой разглядываешь степлер и дырокол, представляешь, что было бы эффективнее — швырнуть их в Барракуду или проколоть ими её длинный язык? А потом вспоминаешь, что ты, в общем-то, адекватный человек, и уговариваешь себя успокоиться, а потом вдруг тебе резко хочется завести кошечку или собачку, ведь они такие, блин, милые.
А-а-а-а!!!
Гормоны скачут.
Иначе, как ещё объяснить всё то, что происходит в твоей голове на протяжении рабочего дня?
И нет бы, собраться, да взять себя в руки и пахать в поте лица на благо журнала, но даже такой эффективный способ взбодриться, как свежее сваренный кофе, мне теперь не доступен — выпью, и давление скачет, как ненормальное, да сердце стучит.
Что происходит?
— Это беременность, детка, — шепчет Дженн, наклоняясь на мой стол. — Твой организм в шоке и пытается приспособиться к новым обстоятельствам.
— Это невыносимо. — Признаюсь я. — У меня совершенно не получается сосредоточиться. Настроение скачет с отметки «жизнь прекрасна» до состояния «дайте пистолет, я застрелюсь»!
— Держи, котёнок, я принесла тебе какао. — Она протягивает мне свой стакан. — Сладенький.
— Это мне? — Я жалобно складываю губы трубочкой.
Это так мило. Мне хочется обнять весь мир.
— Тебе. — Подтверждает она.
Я отгибаю клапан на крышечке и делаю глоток:
— Спасибо, ты — чудо, я больше не хочу убивать людей.
— Некоторые этого заслуживают, дорогая, поэтому не сдерживайся. — Подмигивает мне Дженни. — Знаешь, я часто думаю об этом, глядя на канцелярский нож...
«Она ещё не знает про дырокол», — улыбаюсь я.
Дженн подвигает стул на колёсиках и садится напротив, рискуя, что шефиня застанет её за ничегонеделаньем. К бездельникам в этом офисе относят каждого, кого хоть раз застали за размеренным и спокойным выполнением работы. По мнению Барракуды все её подчинённые должны носиться, как в задницу ужаленные — она ценит особое служебное рвение. Засиживаться на рабочем месте долго нельзя, в поисках горячего материала нужно рыть носом землю! Рыть!
— Вкусняшка. — Стону я, закатывая глаза от удовольствия.
Кажется, я становлюсь слишком сентиментальной, но Дженнин забота вызывает у меня прилив нежности. Или слёз. Или слёз от нежности.
— Лучше скажи, — подруга ставит локти на стол, — ты подумала, что приготовишь к приходу Чона?
Я отмахиваюсь.
— Не-а. Я не думаю, что он придёт.
— Как это? Вы же договорились!
— Я уж и сама не помню, о чём точно мы договаривались. — Я пожимаю плечами. — Может, мне приснилось? Да и вдруг он уже передумал?
— А ты спроси у него. — Улыбается Дженни.
— Каким это образом?
— Напиши ему. Ты же знаешь его страничку в соцсетях? Вот возьми и напиши. А что такого? Спроси: «Мне вас ждать»? А если откажется, отменяй эпиляцию, маникюр, стрижку, и устроим мощный девичник! Погудим!
— Эпиляцию? — Чуть не подпрыгиваю я.
— А ты не собиралась делать эпиляцию? — Удивлённо распахивает глаза подруга. — Че-ё-ён, неужели, ты собралась напугать его зарослями?
— Я не такая! — С возмущением восклицаю я. — В смысле, нет, такая, но я не собиралась... ну... соблазнять доктора, и всё такое...
К моим щекам неумолимо приливает жар.
— Не такая, жду трамвая! — Всплёскивает руками Дженни. — А ты с ним чем собиралась заниматься, вообще-то? Чаи распивать?! — Она хохочет. — Я не могу с тебя, Пак! Сейчас самое время заниматься сексом с горячими докторами, а потом у тебя пузо полезет — чисто физически не очень-то и удобно будет!
— Девочки, что обсуждаем? — Как всегда не вовремя вклинивается в наш разговор Манду.
На нём свитерок в облипочку и спортивные брючки с вышитыми на них яркими гербами из последней коллекции Dolce & Gabbana. Тот случай, когда человек хочет быть павлином, а выглядит, точно попугай.
Я кашляю, поперхнувшись какао. Надеюсь, он не слышал про пузо.
— Обсуждаем твои штанишки, солнышко. — Улыбается ему Дженни. — Джихе скидочку для тебя пробила в бутике на Каннаме?
Манду прищуривается, делая вид, что оценил её насмешку.
— Ладно, не буду кусать тебя сегодня, милая. — Он ставит перед нами на стол коробку из-под торта. — Угощайтесь!
— Что это? — Хмурится Дженн.
— Моя невеста испекла пирог к моему дню рождения, так что принимаю поздравления!
Я подтягиваюсь, чтобы заглянуть в коробку, и в этот момент до меня доносится запах специй, картофеля, масла и какого-то мяса. Пахнет омерзитель... о-ой!
Я ставлю какао на стол и закрываю рот рукой.
— У тебя есть невеста? — Удивляется Дженни. — Я думала, ты гей! Вот это новости!
— Кто гей? Я?
В этот момент я не нахожу ничего более разумного, чем вытащить из-под стола корзину для мусора и поднести к лицу. В следующий момент меня тошнит прямо в неё.
— Боже! Что с ней? — Вскрикивает Мандуш, пока я утробными звуками распугиваю всех коллег.
— С детства ненавидит баранину! — Объясняет подруга, вскакивает и бросается ко мне. Поддерживает мои волосы, пока я, склонившись над ведром, извергаю из себя остатки завтрака, а затем поворачивается к Манду. — Ну, что ты стоишь?! Убери! Убери свой пирог подальше! Живо!
Через минуту я уже умываюсь в туалете, а Дженни отправляет содержимое моего мусорного ведра в пакет. Затем она швыряет его в общее ведро, закрывает крышку, отмывает руки, и мы стоим, уставившись друг на друга, и молчим.
— Думаешь, он всё понял? — Наконец, спрашиваю я, вытирая щёки бумажным полотенцем.
— Он — дебил. — Отмахивается подруга. — А вот остальные — нет. Сейчас, давай, соври, что сточила утром несвежую шаурму возле вокзала, а вот в следующий раз, когда тебя затошнит от запаха чьего-то обеда, выкрутиться будет сложнее.
— Блин...
— Да не ссы! — Дженни ударяет меня ладонью по плечу. — Прорвёмся, Бурундучок! — Она бросает взгляд на часы. — Ой, летучка уже началась! Срочно бежим!
Мы подрываемся и выбегаем из туалета. Едва успев прихватить свои планшеты, врываемся в переговорную и падаем на свои места. Через секунду в помещение входит Барракуда.
Она делает несколько шагов, ставит свой кофе на стол, бросает на стул сумочку, а затем медленно обводит присутствующих взглядом. Коллеги, которые одновременно вжали головы в плечи, с облегчением выдыхают, когда этот взгляд останавливается на нас с Дженни.
— А вот и лучшие сотрудники моей редакции. — Хищно ухмыляется Джихе. — Пожалуй, начнём с вас.
Это было вполне ожидаемо.
Вряд ли, как прогрессивный руководитель, Джихе запросит материал о моих приключениях в рядовой городской больнице. Её не волнует ни моё состояние, ни состояние коечного фонда страны. Ясно, как белый день, что сейчас на нас посыплется дождь из упрёков и возмущений по разным поводам.
— Дорогая Дженни. — Начинает начальница с елейной улыбочкой на суховатом лице.
Она эффектно закидывает на край стола своё костлявое бедро и принимает удобную позу, опершись ладонью на столешницу. В изящности с ней может посоревноваться разве что Гурченко, которая в одном из старых советских фильмов так гениально садится в автомобиль, что умудряется, не расклячившись, устроить на сидение сначала вёрткую задницу, а потом и стройные ножки — и всё это в узкой юбке. Гениально!
Вот и сейчас, наблюдая за движениями Барракуды, каждый сидящий за круглым столом понимает, почему именно она занимает этот пост, и почему каждый выпуск журнала имеет ошеломительный успех.
— Да-а? — Закусывает губу Дженн.
Шеф-редактор хмурится, и её идеальной формы брови встречаются на переносице. Дальше, судя по всему, последует взрыв негодования, либо шефиня продолжит травить мою подругу сладким, саркастичным ядом.
— Сегодня ночью я имела удовольствие ознакомиться с материалом, который ты подготовила к сдаче...
— И? — Имеет неосторожность растерянно протянуть подруга.
За что тут же навлекает на себя десять казней египетских.
— Какие «и-и-и», Ким Дженни?! — Взрывается Джихе и бьёт ладонью по столу. Она подскакивает, сбивает рукой стопку бумаг, те разлетаются в воздухе и обрушиваются на пол. Перешагнув их, начальница уже яростно вышагивает вокруг стола по направлению к нам. — По моему лицу заметно, что я довольна тем, что ты мне прислала?!
Она останавливается за нашими спинами, и нам с Дженни приходится немного развернуться на стульях, чтобы видеть её лицо.
— Но вы только что сказали, что «имели удовольствие» ознакомиться... — хмыкает подруга.
Ох, зря она это...
Барракуда не любит, когда ей дерзят.
Я едва не зажмуриваюсь, боясь, что сейчас они сцепятся друг с другом, но в последний момент вижу, как под взглядом шефини Дженни нехотя опускает взгляд.