Портреты

Снова я рыдаю на заднем сиденье чужой машины. Но сегодня меня не держит за руки мама и не утешает, она сразу поехала на место. Стоит звенящая тишина. Слезы бесшумно катятся по щекам неудержимыми потоками, я даже не пытаюсь их стереть или остановить. Мне нужно деть куда-то этот страх и боль. Фред, кажется, нарушает правила дорожного движения. На это мне тоже глубоко плевать. Я просто не хочу отключиться, поэтому стараюсь смотреть в окно. От момента моего звонка Оливии и до нынешней секунды прошло около сорока минут. Но никто не снимает трубку, никто не звонит. Неведение меня размазывает, как дождевую каплю по лобовому стеклу дворниками. Чувствую, как отчаяние в сердце растёт, прожигая там огромную дыру.

Мы вместе вышли из машины на месте пожара. Огонь почти потушен, но все в дыму и здесь по-прежнему много людей. Удушливый запах гари пробирается в легкие, опутывая внутренности страхом. Ну не может он быть там столько времени. Я отчаянно блуждаю глазами по все работающим спасателям. Не может же? Реанимационная машина, несколько пожарных, полиция. Фред Уокер разговаривает с кем-то, я прислушалась. Пожарные работают внутри здания, сбивая последние очаги и предотвращая шансы на повторное возгорание. Они еще долго будут здесь. Откуда появились репортёры никто не знает. Оставшегося в опасной ситуации Феликса пошли искать сразу после того, как он отказался по приказу покинуть помещение. Спасатели слышали сигнал бедствия, и пошли разбирать завал, больше на связь с ними никто не выходил, устройство связи не работает. Оповещение о том, что спасатель в опасном положении поступил бы в службу 911 только после того, как его устройство "без движения" начало бы сигналить. Оно отправляет в службу спасения номер пожарного и, конечно, дает возможность коллегам обнаружить спасаемого коллегу, как можно быстрее, благодаря громкому звуку и свечению. Грёбаные журналисты заявили во всеуслышание о поиске тех, кого ещё даже не теряли, то есть около 40 минут назад. Там что-то пошло не так. Пожарные вернулись, поменяли баллоны и снова вошли в здание совсем недавно. Больше слушать я не стала. На негнущихся ногах просто пошла к главному входу почерневшего многоквартирника. Последнее, что я помню чётко, буквально выползшего из главного входа мужчину в капитанской каске. Волочащего на себе экипированного пожарного, без каски и без респиратора. Следом на своих ногах вышли ещё пять человек. Это было лишь секундное замешательство, я сразу поняла, что это Грег Фергюсон вынес кого-то, повалившись рядом на землю. Сразу стали сбегаться люди в форме: медики, спасатели. Все будто остановилось передо мной в туманном замешательстве. Мозг отказывается верить в то, что происходит. Хотя ещё несколько секунд назад я была уверена, что сердце разорвется от боли. Я сделала рывок в сторону, Фред ухватил меня за руку, но я выдернула ее с такой силой, что она чуть не осталась у него. Бросив взгляд на папу Феликса я осознала, что он уже все понял. Взгляд остекленел, а рука ухватившая меня так и осталась в воздухе. В эту секунду я видела самую страшную картину в своей жизни: мужчина в форме парамедика проводит сердечно-легочную реанимацию. Страх пригвозил меня к месту, каждая клетка сжалась от ужаса. Оливия вскрикнула, закрыв рот ладонью. Грег приложил два пальца к шее спасаемого и отчаянно прокричал:

– Ну, давай же, мальчик мой! Давай! Возвращайся!

Все вдруг стало ясным. Я осознала, даже не смотря на то, что не приблизилась достаточно: мой родной, мой Феликс, он сейчас в руках этого человека. Каждое нажатие на его грудную клетку эхом отзываетя в моём сердце. Пять, десять... Еще пять? Сколько раз? Страх сжал сердце, запустив ритм до предела. Не могу становиться свидетелем этого кошмара. Звон в ушах заполнил мое сознание, а мир вокруг опустел. Только счёт шумит прямо в черпной коробке, только осознание того, что этих  уничтожающих мое нутро цифр, уже слишком много. Подоспевшая мама крепко схватила меня за плечи и прижала к себе.

– Все вышли, – шепнула она. Голос полон тревоги и печали: – Все будет хорошо.

Сердце сжалось в комок, я почувствовала, что все вокруг перестало иметь значение. Этот чёртов мир сгорел и рухнул, завалив обрушившимся небом того, кого я люблю больше всего на свете.

– Он жив? Скажи мне, мама?! Он жив? – голос звучит отчаянно, словно это последние слова, которые я могу сказать.

Едва нащупав ответ, мама лишь взглянула мне в глаза пытаясь передать ту искорку надежды, которая могла бы спасти меня, нас обоих.

– Они сделают все возможное, я уверена в этом. Все будет хорошо, – шепнула она.

Господь Всемогущий! Сколько же раз я слышала эту фразу за последний час? Я сорвалась с места, отпихнув, какого-то по пути бросилась к своему  самому храброму. Оливия утирает горькие слёзы смотря на сына, лежащего на каталке. У меня нет сил сказать ей что-то. Пусть мама сейчас побудет с Грегом ей это нужно, ему - нужно. Я хочу спросить миссис Уокер хоть о чём-то, но ни одна из нас не находит сил говорить. Каждая проживает боль по-своему, она что-то шепчет, говорят, материнская молитва возвращает даже с того света. Главное, чтобы сердечко спасателя билось. Я буду сильной ради него и нашего будущего малыша.

– Любимый, – жалобно прошептала я: – Зачем ты так? Вернись ко мне, пожалуйста...

День 1.

Когда я проснулась, увидела лишь серый свет пробивающийся сквозь жалюзи. Больше никаких уколов. Кажется, это уже следующая вечерняя смена. Однако внутри меня всё ещё царит темнота, после сна ничего не изменилось, это не кошмар, а настоящая реальность. Сердце колотится в груди с чудовищной силой, и ощущение тревоги не покидает. Я снова и снова ищу его взгляд, его улыбку, но реальность так безжалостна. Каждый миг, когда я остаюсь одна, моё сознание погружается в глубокую пропасть страхов. Я грежу о Феликсе, слышу его смех, как сумасшедшая, ощущаю его тепло, всё ещё чувствую его присутствие, руки на плечах. Но когда поднимаю глаза, пустота вокруг становится ещё более ощутимой.

Я сижу на стуле у его кровати, смотрю на тревожные блестящие приборы - они мечатся так же, как мои собственные мысли. Каждые звуковые сигналы, каждый электрический импульс, кажутся мне мракобесием. Непрерывное звучание мониторов, как адресованные мне крики: "Помоги! Спаси!" Но я бессильна. Время тянется и каждое его деление напоминает, что он не здесь, чтобы поддержать меня.

День 2.

Бессонная ночь. Дежурные врачи приходят и уходят обмениваясь лишь печальными взглядами. Здесь его папа. Почти всегда, сейчас он спит. Я чувствую, как меня разрывает от беспокойства. Оливия пытается утешить, но её слова звучат в моих ушах, как какое-то недоразумение . Конечно, она тоже не спит уже не первые сутки. "Всё будет хорошо". Как она может это знать? Как можно говорить об этом, когда каждый момент может и мог стать последним? Я знаю, что она тоже боится. Боится произносить вслух что-то, что может стать страшным  пророчеством. Ни коллеги, ни баллон полный сжатого воздуха не помогли, там что-то пошло не так во время спасения, а я не знаю что.

Я склонилась и прижалась щекой к его руке, чувствуя, как кожа холодна. В это мгновение тишина напомнила о нашем мире, где я больше не могу найти радости. Меня терзает чувство вины, будто я могла как-то еще повлиять на то, чтобы он был более осторожным. Но плакать, пока с ним рядом, я себе не позволю. Каждую минуту ожидания пытаюсь найти утешение. Совершаю многоразовые экскурсии по коридорам больницы, набираю номера Хлои и Вероники, своей мамы, когда ее здесь нет. Снова и снова слушаю набор гудков, а потом их, хоть немного, успокаивающие голоса. Слава Богу, что с капитаном всё хорошо. Он был здесь. Темнее самой черной тучи перед штормом. Негромко разговариваю с родителями Феликса. Слухи о его состоянии мелькают в голове, как серые тучи. Я практически не помню ничего из того, что говорят врачи: только что-то о том, что он молодой и сильный, что организм должен бороться, настолько я погружена в себя. Что будет, если он не вернётся? Как я буду без него? Я ненавижу эти мысли и не могу от них избавиться.

День 3.

Я стою у окна, глядя на унылый пейзаж за пределами больницы. Словно мир за стеклом продолжает жить своей жизнью, смеясь и радуясь, а я заперта в бесконечном туннеле страха. Моя беременность кажется мне сейчас пустотой, не имеющей значения, когда я не могу чувствовать Феликса рядом. Я же не справлюсь без него. Как же нелепо всё это! Вроде жизнь продолжается, но с каждым часом я всё больше осознаю разницу между мной и этим бешено крутящимся миром, я здесь застыла. Секунды сменяют минуты, минуты - часы, часы - дни. Сегодня я даже разозлилась, мне хочется встряхнуть его, ударить в грудь и кричать: "Вставай! Вставай! Хватит! Сколько ещё ты будешь пытать нас всех!?"
Я запуталась в своих мыслях. Границы между реальностью и страхом стираются каждый раз, когда кто-то подходит ко мне, спрашивая, как я, я отвечаю автоматическим, пустым:

– Всё в порядке.

Вечер, а я все там же. У его кровати. Стараюсь найти в себе силы, но слёзы снова побежали по щекам, оставляя за собой следы отчаяния. Не могу, не могу, не могу. Я обещала быть сильной, обещала не плакать. Не могу справляться больше. Я шепчу ему, уверяя:

– Все будет хорошо, – ненавижу эту фразу, но искренне хочу в нее верить.

В этих равнодушных стенах, в постоянной борьбе с тревогой, я приняла одно: теперь я буду ждать его до конца.

День 4.

Утром в палату вошёл доктор, которого я вижу впервые. Его лицо сосредоточенно, но в глазах сквозит мягкость. Он посмотрел на меня:

– Никаких изменений, – произнёс, и эти слова стали очередным ударом. Я кивнула, попыталась сохранить самообладание, но слёзы опять горько заструились вниз по щекам.
Доктор немного задержался, а затем, видя мою реакцию, тихо добавил:

– Состояние стабильное, а это уже хороший знак, миссис Уокер.

Я заставила себя улыбнуться, даже когда внутри всё было разорвано. Я даже не его жена. Кто ему подобное сказал? Жизнь дала нам крайне мало времени. Дверь закрылась, и я осталась в одиночестве с этим мнением. Время течет медленно, а вместо надежды, как будто смутная мечта. Я чувствую, как в мире вокруг меня, вне этой больничной палаты, происходит что-то великое и важное, а я тону в собственных страхах.

Полюбовалась пушистыми ресницами Феликса и даже выпила большую кружку кофе, такого же сладкого, как любит он. Вместе с моей мамой снова приходил капитан Фергюсон, они пытались оторвать меня от этого места, но я пустила здесь корни. Звук его сердечного ритма, напоминает мне о том, что Феликс все еще здесь, и это единственная нить связывающая меня с реальностью. 

Я не забуду моменты, когда мне было настолько больно, что он дышал за нас двоих. Никогда. Теперь и я буду дышать за него столько, сколько будет нужно. Пока не кончится весь кислород. И даже, если закончится, обрасту пышной зеленой листвой, чтобы снова помочь вырабатывать его. Буду дышать. Так я его люблю: безрассудно и абсолютно бескорыстно. Даже если в этой жизни он больше не даст мне ни одной эмоции, ни одного чувства, которые раньше позволял проживать, я не остановлюсь. Пока он сам не скажет: "Стоп." Должно быть вы думаете, что не так уж мне и больно, раз я так здорово держу себя в руках? Все не так. Это просто невыносимо. Но я стерплю любую боль, пока ему будет нужно это дыхание. Я верю, что он ко мне обязательно вернется, таким, каким я его знаю, каким полюбила. И я совершенно точно знаю, что Феликс поступил бы точно так же, ведь он не раз меня спасал.

В палате тихо, только звуки аппаратов нарушают мертвую тишину. Врачи тоже в постоянной борьбе. Я просто отступаю, когда им нужно провести какие-то манипуляции, даже не становлюсь наблюдателем. Каждая секунда тянется словно вечность. Я редко остаюсь здесь одна. Кто-то всегда находится с нами. Мистер Уокер принес в палату еду. Под его натиском я заставила себя съесть хоть что-то. Пусть обрушится мир, кончится радость в людях на всей Земле — я не замечу. У меня есть только одна цель: быть с ним, до тех пор пока я нужна здесь. Я хочу к нему. Это чувство, которое терзает меня, желание жить, а не существовать. Я сосредоточилась на его спокойном лице, на том, как он выглядит даже в таком состоянии, смахнула прядки волос со лба. Все так же красив. Я знаю, что он вернется. Скажу это, как всегда, с лёгким смехом. Феликс всегда так уверен в себе. Это убеждение - оно и есть его стержень. То, что укоренилось намертво. И если его вынуть, то мужчина, которого я знаю просто развалится. Ведь этот спасатель даже не "с приветом", а полное "здравствуйте."

5 день.

Оливия потребовала чтобы я сходила на ультразвук. Я, конечно, к ней прислушалась. С малышом все хорошо. Мне даже захотелось узнать вероятный пол ребенка, чтобы немного себя утешить. Но я помню о договоренности с Феликсом, мы узнаем об этом вместе, после рождения. Просто жду и постоянно повторяю:

– Ты держись, только держись, прошу тебя, потому что я здесь без тебя не справлюсь.

Фоновая боль не проходящая ни на секунду, кажется, преследует меня даже во сне. Все меньше плачу, а писк аппаратов меня больше не настораживает, просто звучит в ушах, порой я даже перестаю его слышать. Теперь только аппарат ИВЛ, который дышит за него всегда у меня на слуху. Я убедила себя, что пока я его люблю и жду, с ним ничего не случится. Больше всего на свете хочу стать для Феликса ангелом-хранителем. Наклонилась ближе требуя, чтобы надежда вновь обострилась.

– Возвращайся, когда будешь готов, – шепчу: – Вернись ко мне, мой родной. Я жду тебя здесь.

Представляю, как он, наконец, проснётся. Закрыв глаза, я на мгновение нарисовала эту картину, только не здесь, ни в этих стенах, он так не любит больницы. Это - наш дом, светлое утро. Пусть нам будет трудно, но я знаю, что он вернется. Я поверила в это, как никогда раньше.

– Ты не один, мой герой, – шепнула, прижавшись губами ко лбу: – Я с тобой на этом страшном вызове.

Я не знаю, что принесёт завтра, я просто хочу домой. Только с ним чувствую, что я дома. Он вернётся, скорее всего, на рассвете, запустит сквозняк, улыбнётся. И я скажу:

– Привет, дорогой. Я упаковала свои портреты. Поехали домой.