О возвращении домой
Прошлое, да?
Им нельзя жить, верно? Теми воспоминаниями, былыми поступками, несказанными словами. Песни, запахи, переписки. Они нас возвращают. Но мы не вольны предаваться воспоминаниям. И желать вернуться туда. Просто так или чтобы что-то исправить.
Гнать прочь по пыльной дороге. Прочь из города, прочь от английского языка. Прочь от Тебя. О, нет. Твоё имя не достойно того, чтобы его писали с большой буквы. Прочь от тебя. Да.
Когда уже ни мысли, ни шум мотора, ни слёзы тебе не застилают путь.
Дом. Какой он? Такой, когда к нему подходишь, всё сжимается, будто ты подходишь к человеку, которого не видел так давно, который тебе так дорог.
Мы себе представить не можем, как хотим уехать из дома, как рвёмся сбежать. Думаем, что не будем скучать, а может и будем. Но мы и на крохотную долю не можем вообразить ту боль, которую испытываешь, когда покидаешь родной тебе дом.
Высокая ограда из красного кирпича, а за ней виден дом. Дом, куда можешь прибежать с избитыми коленками, куда можешь постыдно приползти после плохой оценки, где тебя так ждут, даже когда ты никого не предупредил.
Широкое крыльцо, да ещё и с плюшевыми подушками на шезлонге и маленьким столиком при нём. Как чудно пахнут цветы на деревьях. Чего тут только нет: и яблоня, и апельсин, и вишня, и персик. А ведь ты говорила, что никогда не захочешь огородничать. Но сколько помню себя, ты была рада покопаться в саду.
Такой широкий холл. И из кухни пахнет запахом детства. Широкая лестница с фотографиями над ней и гирляндами из цветов на перилах. Столько воспоминаний. И зал. Тот словно не изменился, и диван, и шкафы, и извечные рисунки, не картины великих художников, не творения отца, а собственные каракули, что дороже всяких, шедевров украшают эти стены.
А она сидит на диване, вытянув тонкие ноги. Держит маленькими пухлыми пальчиками пяльцы и вышивает, уж сколько лет. С распущенными каштановыми волосами, с чуть уставшим и едва постаревшим лицом.
В комнате тихо, словно и ни души, только игла чуть слышно скрипит, пронизывая канву и нити, что сплетаются во всегда свой, неповторимый узор. Да ветер из распахнутых дверей, выходящих в душистый сад, обнимает невесомые белые тюли, колыша их на своих волнах.
— Мам, — голоса будто и нет, а руки отяжеляют сумки.
Она поднимает голову, чуть вздрагивая. И радостно вскакивает, быстро и бережно укладывая вышивку на мягкую обивку дивана. Подбегает ко мне, крепко обнимает, кладя голову на плечи.
— Майя! — ликует едва дрожащим голосом. Ноша сама падает из рук, глухо стукаясь о деревянный пол с лёгких хлопком. Руки опускаются на её спину.
Мама выскальзывает из объятий, берёт в руки моё лицо. Такие нежные, такие ласковые маленькие мамины ручки. Чуть сжимает щёки и так широко улыбается, что личико почти светится.
— Счастье моё, почему же ты не предупредила?
— Мам, — он опять начинает дрожать. Я точно как она, чуть что — сразу в слёзы. И сейчас, они вот-вот польются ручьём прямо на босые ноги. — Он бросил меня.
Почему он? Потому что именно он бросил меня, а не «мы расстались». Я его не бросала. Я от него просто ушла.
Она тут же серьёзнеет, и глаза, цвета не то бледной болотной воды, не то серо-голубых камней, тут же наливаются печалью и жалостью. Мама прижимается ко мне, проводит рукой по спине и обхватывает одной рукой плечи, другую положив на живот, ведёт на кухню. Усаживает на прохладный стул с мягкой подушечкой из разноцветных узоров, ставит чайник, насыпает в две кружки чаинки. Садится рядом и снова обнимает, вновь гладя спину тёплой рукой.
— О, детка моя, — ласково молвит мама, — от этого нет лекарства.
Отстраняется и, чуть улыбаясь, прикасается к щеке. Хочется в этой ладони утонуть, вжаться в неё, чтобы она никогда тебя не отпускала. Закрыть глаза.
Вода льётся в чашки, затапливая чаинки, спасающиеся бегством, кидающимися из стороны в сторону по белой керамике, успокаиваясь и медленно плавая по поверхности, и опускающимися на дно.
Мама ставит чашки на стол, поднимая свою и делая пару глотков. Пар восходит над водой, словно туман в прохладное утро.
Её рука ложится на плечи, съезжает чуть ниже и ласково сжимает руку чуть выше локтя. После отстраняется и складывает руки на коленях, положив одну и одну. Мама не давит, не наседает, даёт собраться с мыслями и рассказать.
— Детка, сейчас тебе мало что поможет. Боль не отступит. Она не пройдёт даже когда ты встретишь кого-то вновь. Боль не уйдёт до тех пор, пока ты не прокопаешься в ней до самого конца, пока не прояснишь все детали этой истории и не поймёшь каждую её частицу. Только тогда, когда боль рассеется и поглотит себя, тебе станет легче, - говорила она.
— А как же всё, что было? — спрашиваю я.
Мама немного помолчала.
— Когда мне было шестнадцать, я познакомилась, точнее, я уже давно его знала, с парнем. Мы не общались, хоть и учились в одном классе. Мы подружились. У нас было много фотографий, открыток, шуток, большая переписка. И мне казалось, что всё будет вечно, что мы также будем вместе и сейчас, также дружны, — она стихла. — Наше общение длилось год. После у меня осталось много воспоминаний, этих фотографий и открыток. Они все и сейчас где-то хранятся. Я не перечитывала переписку, не пересматривала фотографий. Но мысль о том, что они всё ещё есть, грела и греет мне душу. Потому что он был лучшим человеком для меня. Я очень любила его, гораздо больше, чем парня или друга. Все зависит от того, насколько долго вы с ним были близки. Наше общение медленно потухало, как свеча. А потом просто прекратилось. Он был важен для меня и не причинил мне боли такой, какой мог бы. Он просто медленно ушёл из моей жизни. И я оставила о нём лишь лучшие воспоминания о временах, когда мы были вместе. Ты можешь оставить его в своём сердце, если при воспоминании о нём ты не будешь чувствовать боль и разочарование.
Входит он. Постаревший чуть больше неё, с бородой цвета осенних опавших листьев, сразу не поймёшь. С нотками седины в чуть кучерявых тёмно-рыжих волосах. Старая рубашка в клетку, закатанные рукава, измазанные в карандаше руки с морщинками и вздутыми венами. Всё та же улыбка на том же тёплом и любимом, пусть и уставшем отцовском лице.
— Родная! — восклицает папа.
Подбегает, я чуть привстаю, он обнимает меня, едва ли крепче мамы, отпускает. Становится рядом с ней, кладёт руку ей на плечо, чуть сжимает его. Папа замечает моё заплаканное лицо, полу опустевшие чашки, понимает, в чём дело. Мама пытается незаметно ущипнуть его за бок, он поворачивается к ней, короткие взгляды.
Они научились говорить друг другу за секунду без слов больше, чем кто-либо сможет рассказать в самой огромной книге. Папа, моргнув, поворачивается ко мне, улыбаясь.
— Когда приехала? Без звонка даже.
— Да вот, недавно, — отвечаю я, пытаясь улыбнуться.
Тишина.
— Ну, ладно, — произносит мама, хлопнув себя по ногам, — вы тут поболтайте, а я пойду постелю тебе новое бельё.
Крепко обнимает меня, встаёт со стула, поворачиваясь к папе, и вновь намекает ему. Уходит, чуть подпрыгивая, будто идёт на пружинках, и скрывается на лестнице.
Папа садится на стул, издаёт едва слышный стон. Возраст берёт своё. Он смотрит на меня, видно, что боится начать разговор. Как и всегда. Он такой нерешительный.
— Ты же не доверял ему, — говорю я со вздохом раздосадовано. — Ты был прав.
Он усмехается, но очень тихо и очень добро. Улыбается, смотря мне в глаза, чуть откидывается назад, запрокидывает руку на спинку моего стула.
— Майя, я всегда видел и всегда буду видеть в каждом человеке, который пытается забрать у меня моё дитя, проходимца и негодяя. Таков отцовский ум и сердце, — он помолчал. — Но все ошибаются, родная. Ты не первая, и он не последний. Лишь запомни, что когда встретишь одного человека, то уже никогда его не потеряешь.
Папа улыбнулся так, как умеет лишь он. Этой непередаваемой улыбкой счастья и понимания, в которой прячется успокоение.
— И ты его примешь? — усмехнулась я почти сквозь слёзы.
Он рассмеялся вслед за мной.
— Да, котёнок, я его приму, — он положил руку на моё плечо и похлопал по нему, прижав меня ближе к себе.
Повисла тишина. Глухой стук часов и мягкое гудение холодильника разрывали эту пелену уединения.
— Ты всё ещё это делаешь, пап? — я чуть отстранилась. — Рисуешь?
— М, — он будто немного сонный. — Да, конечно. То есть, это хорошо, любимое дело, столько лет. Да и твоя мама всегда рядом, это отлично.
— Ведь это важно, да? — спрашиваю я, чуть улыбаясь. — Встретить... человека.
Папа немного молчит, глядя куда-то в пустоту, и через миг кивает.
— Да, — соглашается, переводя взгляд на меня. — Мы с мамой сегодня хотели разгрузочный день себе устроить. Но по такому случаю, может, стоит приготовить запеканку, м?
Он улыбнулся и посмотрел на меня так, как смотрел в детстве, предлагая какое-нибудь яство.
— Твою старую добрую запеканку? — смеюсь я и киваю. — Конечно.
Слышны шаги на лестнице. Приходит мама.
— Ну, что, — она становится позади папы, обнимая его. — Как насчёт запеканки сегодня? Мы хотели поголодать, но раз так.
Я хохотнула.
— Вы так похожи.
— Я сам только что предложил ей запеканку, — сказал папа, подняв голову. Она рассмеялась.
— Я пойду вещи разложу, — говорю я.
— Помогу тебе, — папа поднялся со стула.
— Тогда и я с вами, — усмехнулась мама, проследовав за нами.
И дверь, и стены, и окно. И всё здесь было так, будто бы я и не уезжала, будто бы и не жила где-то ещё. Словно вернулась со школы или прогулки, а Феликса и Джеймса просто ещё нет дома, от того и тишина в соседней комнате.
Я опустила сумку на кровать, проведя ладонью по свежему мягкому белью. Подошла к окну, распахнула его. Нет ничего прекраснее.
— Ну, наверное, пора готовить ужин, — сказала мама, обняв папу за талию и волоча из комнаты. — Отдыхай, детка.
Они оба улыбнулись и, прикрыв дверь, вышли.
— Как тактично, — донёсся голос папы с лестницы.
— О, ты тоже хорош.
— Я?
— Ой, брось! — они засмеялись и голоса стихли.
Я стою у окна в комнате.
— Я тут тебе принесла чистых полотенчиков, — входит мама, нежно и бережно укладывая их на кровать.
Я не вижу её, но чувствую этот взгляд. Она подходит сзади, кладёт одну руку на плечо, а другой обнимает живот, опускает голову на плечо и упирается в него подбородком.
— Я помню, — этот голос никогда не перестанет дрожать, — как я прибежала домой. Скидывала вещи прямо на ходу. Носок один за другим оставался на лестнице. Раскидала вещи по комнате. Вымылась в душе, переоделась и припустилась по лестнице. И поскользнулась, — я сделала паузу. Как и после каждого сказанного предложения. Я молчала. — Я сломала бы шею. Если бы не ты. Ты поймала меня, ты оказалась в нужном месте. Ты спасла меня.
Я вновь замолчала.
Мамины руки крепче сжали меня.
— А я бежала к нему. Я могла пострадать, если бы не ты. И все ради чего? — Я почти перешла на крик. Гнев было удержать невозможно. Я развернулась. Мама отстранилась. Щёки полыхнули огнём. — Ради того, чтобы вновь оказаться здесь? Чтобы прийти к тому, с чего всё начиналось?
Тишина.
— Ты закончила? — спокойно спросила она.
Дыхание вылетало так, что казалось, оттуда сейчас повалит дым. Я тяжело сглотнула, отвернулась к окну.
— Ты думаешь, ты одна такая? — она говорила строго, но не жёстко, не властно. — Ты думаешь, что лишь ты ошибалась в людях? Что делала ошибки? Ты смотришь на меня в своих поступках? Зря. Мы разные люди. Как и я с бабушкой, и она с прабабушкой. Любой конец — это новое начало. И если ради этого нужно вернуться туда, откуда всё начиналось, значит, это не просто так. Все вещи имеют законную причину и вытекающие из этого последствия. И тебе придётся с этим мириться, так же, как ты однажды смирилась с этим в детстве.
Мама долго молчит. Я будто чувствую, что она как бы становится вновь мягкой. Словно, этот порыв лёгкого гнева в ней прекратился.
А я молчу. Как и она, я никогда не могу принять такие вещи и согласиться с ними. Но она знает, что это так. И знает, что в глубине души я понимаю и разделяю её слова.
Я вспоминаю тот случай из детства. И я помню, как разочаровала её, когда совершила тот глупый поступок. И как она простила меня, объяснив, что всё в этом мире эфемерно, и что ошибки имеют свои резоны появляться. Важен лишь тот факт, как мы воспринимаешь их и, делая из этого выводы, меняем себя. И, что более важное, как она не раз говорила, прощаем.
Я слегка, словно толчками, поворачиваюсь, пряча глаза, как в детстве.
— Прости, — шепчу я слишком тихо. Но мама меня услышала.