Глава 61
«До сердца и глубже»
Время в клинике текло— как густой сироп, липкое, вязкое, безвкусное.
Каждый день был похож на предыдущий. Каждый час– как наказание.
Я сидела у окна, за спиной тихо тикали часы.
В руке – ручка.
На коленях— лист бумаги, исписанный неразборчивым почерком, похожим на чужие мысли. Я пыталась составить план побега, но слова расплывались. Не хватало логики, воздуха, смысла. На тумбочке — уже аккуратно сложенные вещи: блокнот, диктофон, свитер. Маленький чемодан стоял у стены, наполовину пустой. Как будто я сама не решила, до какой степени хочу уйти.
Стук в дверь заставил меня вздрогнуть.
—Войдите.
Ада вошла, как всегда — будто вносит в комнату кусочек нормальности. На ней длинное пальто цвета фуксии, в руках бумажный пакет, и тот самый запах вишни, кофе и улицы.
—Привет,— улыбнулась она. — Я принесла тебе кое-что.
Она поставила пакет на стол. Внутри — мой любимый десерт: тёплый пирог с вишней, который она пекла по рецепту бабушки.
—Подумала, ты соскучилась по сладкому.
—Спасибо,— я попыталась улыбнуться.— Но сладкое, сейчас не в тему.
Ада внимательно посмотрела на меня.
—Ты совсем не ешь,– сказала она, тихо. — У тебя глаза стали...другими.
—Какими?
—Острыми, как будто режут.
Я отвернулась.
—Что-то случилось?— спросила я, пытаясь сменить тему.
Ада замялась, потом достала с сумки конверт. Плотный, серый, без подписи.
—Роберт заезжал ко мне в галерею. Сказал, что должен передать тебе это.
—Роберт?...— во мне что-то хрустнуло.
—Он сказал, что если я откажусь — пожалею. Я не стала спорить.
Она протянула мне конверт. Бумага была влажной, будто письмо уже знало, что его не стоит открывать. Хотела ли я знать правду?
Я села на кровать, медленно надорвала край. Бумага была плотной — дорогой, той которую выбирают когда хотят чтобы письмо весило. Чернила пахли его духами и деревом. Узнаваемо. Тот самый запах который я находила в своей квартире той ночью — и который теперь был здесь, в этой белой палате, в конверте который принесла Ада.
Его почерк — строгий, почти механический. Каждая буква на месте. Ни одного исправления.
Он писал это не торопясь.
«Ева.
Если ты читаешь это письмо, значит, всё уже зашло слишком далеко — и, возможно, именно туда, куда должно было.
Я часто ловил себя на мысли, что не был до конца честен с тобой с самого начала. Не потому что хотел обмануть —нет. А потому, что знал, кем ты можешь стать, если довести тебя до края.
Ты всегда была исключением. Среди сотен людей — ты одна видела то, что другие старались не замечать. У тебя был редкий дар— смотреть в самую суть, не отворачиваясь.
Но суть, Ева — не красива. Она гниет, кричит, кусается. И что бы дойти до нее, мало смотреть— нужно разрушиться.
Именно это я и сделал. Я дал тебе толчок. Я подтолкнул тебя к тому, от чего другие отпрянули.
Да, я манипулировал. Я загонял тебя туда, куда сам боялся зайти. Я наблюдал как ты теряешь опоры— друзей, веру, покой. И, о Боже как ты держалась. В тебе горел огонь.
Не ищи в этом прощения. Я не прошу. Всё что я хочу— что бы ты поняла: иначе было нельзя.
Если бы я говорил прямо— ты бы ушла. Спаслась.
А мне нужно было, что бы ты осталась. Что бы увидела всё.
У тебя явно крутится вопрос: зачем я это сделал? Потому что знал— ты одна сможешь собрать эту картину. Потому что ты сама— искусство.
Когда всё закончится, я не уверен, что ты сможешь меня простить. Возможно ты возненавидишь. Возможно убьешь, если сможешь.
Но знай— я горжусь тобой.
Ты потрясающая, Ева.
Не один человек не смотрел в бездну так красиво, как ты.
Роберт.»
Я опустила письмо и несколько минут смотрела в пустоту.
В горле стоял вкус металла — не страха, именно металла, того который бывает когда кусаешь что-то твёрдое и понимаешь что оно тверже.
Он был прав. Это было самым оскорбительным. Не то что манипулировал — это я могла назвать и убрать в папку с уликами. А то что был прав. Что видел меня точнее чем большинство людей которых я знала. Что написал это — спокойно, без извинений — и каждое слово попало.
Я перечитала ещё раз последнюю строчку... Как он мог?
Я скомкала письмо, бумага треснула.
—Он восхищается мной,— прошептала я. — После того, как водил за нос. Этот ублюдок восхищен.
Потом медленно расправила.
Разгладила ладонью — не полностью, складки остались, но текст снова читался.
Я сложила его аккуратно — пополам, потом ещё раз — и положила в карман.
Не выбросила. Это было важно — я понимала это сама, даже не формулируя почему. Просто — не выбросила. Потому что это была улика. Потому что его слова были признанием даже если он не называл это признанием. Потому что «я дал тебе толчок» и «я наблюдал» и «я горжусь» — это был его голос, написанный его рукой, и он мог пригодиться.
Ада шагнула ближе.
—Ева успокойся. Он просто... больной человек.
— Ооо... нет ,— я подняла на нее глаза. — Он расчётливый человек.
—Всё это – игра. Он просто хотел разрушить меня. А знаешь что самое смешное? У него получилось.
Я подошла к окну, сжала кулаки.
—Где его офис, Ада?– в моем голосе звучал холодный метал.
—Чт...Что?
—Я спросила где офис этого ублюдка.– резко развернувшись, я посмотрела в глаза сестре.
Она отступила на шаг назад.
—Ева, не делай глупостей, прошу.
—Поздно,— сказала я, и в голосе прозвучала сталь. —Теперь я всё сделаю, так как хочу.
Я резко прошла по комнате. Воздух стал тесным, будто в палате не осталось кислорода. Пальцы сами начали всё хватать— вещи, тапочки, бумаги.
Всё летело в чемодан. Без порядка, без логики. Главное уйти.
—Ева, что ты делаешь?— Ада стояла посреди комнаты растерянная.
—То, что должна была сделать давно.
—Подожди, ты не можешь просто так уйти!– она схватила меня за руку. —Посмотри на себя! Ты вся дрожишь, ты плохо спишь, ты...
—Хватит, Ада!— я выдернула руку. — Не пытайся меня остановить. Он играл со мной, потом отец. Я должна это остановить. И пока я нахожусь здесь, правда растворяется в темноте.
Я застегнула молнию на чемодане— с глухим, почти финальным звуком.
Внутри всё пульсировало, как перед прыжком с высоты.
—Ева, послушай! —голос Ады дрожал.— Ты не должна никому нечего доказывать. Не надо гнаться за тенью, он только этого и ждет.
—Он хотел посмотреть как я ломаюсь,— я посмотрела на сестру, глаза жгло. — На этот раз он посмотрит, как я его добью.
Ада подошла ближе , и почти шепотом сказала:
—Ев... ты понимаешь, что отец тебя не отпустит. Он просто не даст тебе выйти от сюда.
—Тогда он узнает, что значит сидеть взаперти,— я кинула взгляд на окно. — Одну клетку на двоих, ему не удержать.
—Если ты не остановишься,– у нее в глазах стояли слёзы.— Я не смогу тебя защитить.
— Милая, я не прошу защиты. Только не мешай.
Мы молчали. Две тени на фоне белых стен.
Потом Ада глубоко выдохнула, выпрямилась .
—Ладно. Делай то, что должна.
Она взяла мой чемодан и направилась к двери:
—Буду ждать тебя в машине.
—Что?
—Ты всё равно сделаешь по своему,— она горько усмехнулась. — Так хоть не одна. Я буду рядом.
Я смотрела на неё — на это лицо которое было моим лицом но другим, которое умело смеяться громко и светиться и заполнять собой пространство и которое сейчас было серьёзным и немного испуганным и совершенно твёрдым одновременно — и думала одну мысль.
Одну.
Что некоторые люди любят тебя не потому что ты хорошая или правильная или в порядке. А потому что ты — ты.
Даже когда ты не в порядке.