Глава 12
«Последнее па»
Театр встретил меня запахом.
Не одним — слоями. Сначала пыль и старое дерево — запах всех театров мира, запах времени которое здесь измеряется не годами, а постановками. Потом — кулисы, пропитанные чем-то смолистым. И поверх всего — духи. Лёгкие, цветочные, слишком много — так пахнут женщины которые каждый день выходят на сцену и знают что их будут видеть.
Я остановилась у входа на секунду.
Театр не был похож на место преступления.
Это была проблема.
Люстры горели — мягко, торжественно, как перед спектаклем. Паркет отполирован до зеркального блеска, в нём плавали перевёрнутые огни. Ряды кресел уходили в темноту — бархатные, тёмно-красные, пустые. И сцена в глубине — освещённая, открытая, с кулисами по бокам которые чуть шевелились от сквозняка.
Кулисы шептали.
Я слышала это буквально — тихий шорох ткани, почти как дыхание.
Я сбросила с плеч пальто, и ткань мягко упала в руки Чада. Зал на мгновение застыл. Только мои шпильки гулко отзывались эхом по пустому паркету. Мужчины в форме уставились на меня так, будто впервые увидели.
—Что?- сухо спросила я,поправляя прядь волос, чувствуя, как неудобные туфли впиваются в пятки.
Чад крякнул и отвернулся, явно скрывая свою улыбку. Один из оперативников кашлянул в кулак. А Гарет, подняв на меня взгляд из-под очков, не удержался:
—Ева... если бы я знал, что ты скрываешь за своим халатом , то согласился бы на предложение с женитьбой.
Опергруппа прыснула, кто-то тихо засмеялся, но я лишь закатила глаза и прошла к ступенькам ведущим на сцену.
— Прекрасно, ещё одна шутка про мою личную жизнь.- буркнула я.— Может, теперь займемся делом?
Я поднялась на сцену. И остановилась.
Не потому что испугалась. Не потому что не была готова. Просто — остановилась. Потому что некоторые вещи требуют секунды прежде чем становятся работой. Она была в центре сцены. Белый трико, белая пачка — ткань ловила свет прожектора и отдавала его обратно, мягко, почти светясь. Шея изящно изогнута — не резко, не насильственно, а так как изгибается шея танцовщицы в финальном па. Руки вытянуты в порт-де-бра — локоть чуть округлён, запястье мягкое, пальцы собраны. Ступни вытянуты, носок тянется к полу.
Она танцевала.
Именно это ощущение — она танцевала. Движение остановлено в той точке где оно было живым. Ещё секунда — и заиграет музыка, и она продолжит.
Или закончит.
— Чёрт возьми....– пробормотал один из оперативников, крестясь.
Опергруппа автоматически включила привычный ритуал: свет был мягко приглушён, что бы не слепить глаза. На сцене образовалось рабочее кольцо – круг из людей в чёрном , у каждого в руках светоотражающие кейсы , фонари и плёнки.
— Фото, фото, фото,– коротко отдал указания Чад,- фиксируем положения тела , и лицо крупным планом.
Я медленно подошла ближе и присела рядом.
Тело было тёплым — это я почувствовала сразу, ещё не касаясь. Просто воздух рядом с ней был другим. Тёплым. Живым на несколько градусов больше чем должен быть.
Недавно.
Грим аккуратный — пудра, стрелки, ярко красная помада. Но она чуть размазалась в уголках губ — едва заметно, если не знать куда смотреть. Я знала и коснулась её ладони.
Ногти покрыты бесцветным лаком — ровно, аккуратно, как перед выступлением. На пальцах белый мел — репетиционный, въевшийся в кожу. Она работала сегодня. Репетировала до последнего.
Я провела пальцами по шее.
Тонкая красная полоса — ровная, чёткая, как след от ленты.
— Ты видел это?- спросила я у Гарета, проводя пальцами по красной полоске на шее.— Её душили, чем то похожим на ленту.
— Её сняли, - хмуро ответил Чад, кивая на обрезание концы ленты .— Верёвку мы нашли за кулисами.
— Пуанты аккуратно отрезаны,- заметил один из оперативников, проводя перчаткой по обрезанным концам шнуров. — Видно делали профессионально . Кто-то знает, как обращаться с обувью балерины .
Я резко подняла голову на очередную реплику спеца:
— Значит её задушили пуантами?
Я провела пальцами по шее балерины, внимательно вглядываясь в тонкую красную полосу.
— Не факт, — резко отозвалась я. — Это может быть и...
— Дай сюда, — перебил Гарет.
Он опустился рядом.
Молча — без шуток, без комментариев. Это само по себе что-то значило. Я знала его достаточно долго чтобы понимать — когда он замолкает, он видит что-то важное.
Он подложил ладонь под затылок балерины — аккуратно, профессионально, почти бережно — и чуть приподнял голову. Наклонился ближе. Прищурился.
Тишина.
Я смотрела на его лицо — не на тело, на него. Читала его так же как он читал её.
— Не-а.
Я нахмурилась.
— В смысле?
Гарет осторожно опустил голову обратно, словно возвращал её в ту самую позу, в которой её «оставили».
— Душили уже мёртвую.
Тишина обрушилась резко.
— Что? — переспросил Чад.
— Нет кровоизлияний под линией, — спокойно продолжил Гарет, даже не повышая голос. — Нет характерной реакции тканей. Это не прижизненное удушье.
Я почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось.
— Значит...
— Значит это не способ убийства, — закончил он за меня. — Это элемент композиции.
Слово повисло в воздухе.
Один из оперативников тихо выругался. Второй сделал шаг назад — машинально, будто хотел увеличить расстояние между собой и тем что только что понял.
Я смотрела на балерину.
На полосу на шее — тонкую, аккуратную, идеально ровную. Я думала об этом как об украшении. Как о детали костюма. Как о финальном штрихе который кто-то добавил уже после того как всё было закончено.
Он одел её в смерть как в сценический костюм.
— То есть он её... сначала убил, а потом...
— Поставил, — сухо сказала я.
Гарет бросил на меня короткий взгляд.
Я продолжила:
— Как скульптуру.
Я снова посмотрела на лицо балерины. На эту почти незаметную улыбку. И впервые за всё время мне стало по-настоящему не по себе.
— Он не просто убивает, — тихо добавила я. — Он завершает.
— Или исправляет, — вполголоса сказал Гарет.
Я медленно подняла взгляд на пустой зал.Ряды кресел. Тишина.
— Нет, — прошептала я. — Он создаёт.
Тишина повисла тяжёлым колоколом.
Гарет обессилено вздохнул.
— На вскрытии узнаем. Кто-то довёл её до совершенства , но ради чего? Зрителей здесь нет.
Я подняла взгляд на пустой зал и сердце неприятно кольнуло.
— А если есть? Просто мы их пока не видим.
— Мда.... Это тебе не труп в углу ,- сказал Чад бросая недовольный взгляд на прожекторы.— Подражатель? Раньше на телах не было следов.
— В любом случае нужно провести сравнительный анализ . Сравним фото с предыдущими девушками ,- я повернулась к телу, Гарет что то активно высматривал на её лице.
—Занятно девушка, как во время кончины можна улыбаться,- поворачивая голову балерины в разные стороны, он искал детали.
—Камеры?- следователь прошагал к одному из техников и уперев руки в бока, строго на него посмотрел .— Проверьте записи у театра , у трех ближайших перекрёстков и магазинов. Будем надеяться что кто-то покажется нам подозрительным.
—Уже в работе,- ответил один из мужчин.— Будем надеяться, что он оступился .
Я подошла обратно к девушке и осмотрела её полный образ. Наклоняясь ближе я заметила маленькую деталь — совсем мелкую: надорванный край афиши , зажатый под пуантом, с едва заметным отпечатком белой краски. Никакой громкой находки — но для меня это зацепка. Я молча показала это Гарету.
— Значит , он принес ее уже после.
Мы дождались когда тело погрузили в машину, и девушка уехала к нам в морг. Зал вокруг нас снова стал лишь сценой: портьеры шептали, скрипели.
В воздухе висело ощущение, что кто-то там за кулисами, не просто повторяет чью-то работу , он ставит свой спектакль, в котором зрителям не суждено аплодировать.
Я спустилась со сцены и дошла до первого ряда. Опустилась в кресло — медленно, тяжело, как опускаются когда держались долго и наконец можно не держаться. Бархат был прохладным и мягким под ладонями.
Я наклонилась и сняла шпильки.
Обе. Одну за другой.
Поставила их рядом — аккуратно, носками вперёд, как будто это имело значение — и вытянула ноги. Кожа на пятках горела. Ступни гудели. Я смотрела на них секунду — босые, на холодном полу театра — и подумала что это, наверное, самый странный вид для эксперта на месте преступления.
Платье всё ещё сдавливало грудную клетку.
Я глубоко вдохнула — насколько позволяла ткань — и медленно выдохнула.
Чад остался на сцене. Он сел на край ступенек — ссутулился, локти на колени — и достал зажигалку.
Щёлк.
Огонёк вспыхнул. Погас.
Щёлк. Снова.
Я смотрела на сцену поверх его головы. На то место где она была. Прожектор всё ещё горел — круг света на пустом паркете, чёткий, равнодушный. Там где стояла балерина теперь не было ничего. Только свет.
Только свет и то ощущение которое не уходило.
— Меня скоро подвесят за галстук, — пробормотал он, не поднимая головы. — Если мы так и будем топтаться на месте.
Я перевела на него взгляд, лениво откинувшись в кресле.
— Ну извини, — устало отозвалась я. — Мы не волшебники. Тела говорить не хотят. А заставить я не могу.
Щёлк.
Он провёл рукой по волосам, растрепав их ещё сильнее.
— Я и не прошу чудес, — выдохнул он. — Просто... бесит.
Я прищурилась.
— Ты сейчас на меня рычишь?
Он поднял взгляд. Уставший.Человеческий.
— Да не на тебя я, — тихо сказал он. — Вообще на всё это.
Щёлк.
Огонёк на секунду осветил его лицо.
— Пять тел , — продолжил он. — Шестое уже на подходе. И ни одной нормальной зацепки.
Я отвела взгляд в сторону сцены. Пустой. Слишком пустой.
— Зацепки есть, — тихо сказала я. — Просто они... не те.
— В смысле?
Я чуть наклонилась вперёд, опершись локтями о колени.
— Он не оставляет ошибок, — медленно проговорила я. — Он оставляет смыслы.
Чад хмыкнул.
— Прекрасно. Теперь мы расследуем философию?
— А придётся, — спокойно ответила я.
Щёлк. Он замер, на секунду.
— Ненавижу такие дела, — буркнул он. — Когда убийца умнее тебя.
Я чуть усмехнулась.
— Или просто играет по другим правилам.
Чад поднялся, спрятав зажигалку в карман.
— Тогда нам придётся их выучить.
Я подняла взгляд на сцену. На это место.
И почему-то снова представила её там.
В свете. В позе.
— Или он нас научит, — тихо сказала я.
Чад ничего не ответил. Только посмотрел туда же, куда и я. И на этот раз тишина уже не казалась пустой.