главс 14. Если Бог есть...
Во сне забываешь обо всех проблемах: об отчаянии, беспомощности, страхе, горечи, слезах и тоске. И во сне все реальное кажется сказочным, в некоторых моментах жутко приятным. Сегодня мне снилось, как мама гладила меня по голове, что-то шепча на ухо. Казалось, что все, что происходило со мной – чушь, бред, чья-то злая шутка. И я поверила. Нельзя было не поверить всему этому. Во сне я улыбалась, только сильнее прижимаясь к ее коленям, чувствуя, как ее пальцы запутывают мои и без того лохматые волосы, я слушала ее спокойный, слегка хрипловатый голос, отказываясь просыпаться. Ведь реальность порой очень страшная.
Сегодня я почувствовала себя маленьким беззащитным ребенком, которого все в один миг бросили. Неужели это правда? Действительно ли они меня бросили, забыли? Списали, как просроченное молоко в магазине, как старую вещь, которая уже никогда не станет важной частью жизни? Бога нет, если это и в самом деле происходит. И с этой мыслью пришла и боль. Жар по всему телу. Это и заставило меня вернуться в реальность. Это и заставило... отказаться от всех мыслей и почувствовать ужас настоящего. Я тихо застонала, прикладывая ладонь ко лбу и поворачиваясь на бок. Доски неприятно скрипели под моим телом, будто бы специально так громко, чтобы разбудить, привести в чувства. Я только хмурилась, утыкаясь носом в пол и вдыхая запах крови, древесины, грязи и трупа. Труп... Я распахнула глаза, стараясь как можно скорее настроиться на волну этого мира. Мозг совершенно отказывался работать, а я будто бы даже не собиралась сопротивляться ужасным последствиям неизвестного зелья. Перед глазами вновь все поплыло, а кровь еще сильнее забурлила в венах, желая прорваться наружу как фонтан. Было бы забавно посмотреть, как моя же кровь меня и разорвет на куски. В ушах раздался оглушительный звон, и я повалилась на пол, закрывая лицо руками. Черт, не люблю быть беспомощной, но все настроено против меня. И верно: я ведь не часть этого мира, времени, меня вообще не существует. Выходит, я противлюсь самой природе? Разве такое возможно? Кто знает... Но если я здесь уже умираю, то шанса на спасение у меня и не может быть.
- Не бойся... это не больно, - раздался чей-то хрип совсем близко, а потом чья-то рука легла мне на голову.
Знаете, испуг даже от боли избавит на некоторое время. С диким криком я отскочила от стола, отползая как инвалид к дверному проему. Сердце колотилось в груди, а мне приходилось лишь изредка делать глубокие вдохи, царапая ногтями кожу на ногах, чтобы как-то привести себя в порядок. Девочка на столе лежала практически неподвижно, только рука парила в воздухе, стараясь проверить, что мир реален, и это не какая-нибудь райская выдумка или иллюзия. Здесь все настоящее: и боль, и ненависть, и смерть. Да, даже она. Ее голубые глаза со страхом и интересом смотрели на меня, а по моей спине то и дело, что пробегались мурашки, будто бы сжигая своими маленькими лапками всю кожу. Я зашипела от неприятного ощущения, слегка вздрагивая и все еще прижимаясь к дверному косяку. К удивлению, девочка со стола не встала. Только ее синяя рука, постепенно приобретающая живой оттенок, все еще неуклюже ощупывала стол. Она хмурилась, сжимала губы, наверняка сдерживая плач, который был вызван ее беспомощностью. Я только вздохнула, понимая, что она действительно не опасна для меня, если я не буду к ней приближаться. Впрочем, Индра, кажется, так и говорил. Я закрыла глаза, слушая свой беспомощный стук сердца, а потом, собравшись с силами, аккуратно встала, хватаясь руками за стену, будто она была какой-то невидимой опорой. Птицы защебетали за окном, и я осторожно приблизилась к нему, удачно миновав операционный стол. На небе только-только вставало солнце. Небосвод был по-прежнему розовым, красивым, родным. Все-таки небо и солнце остались прежними. И это не изменилось ни капли. Я нахмурилась, стараясь прислушаться: нет ли в доме еще кого, кроме нас, но вокруг была просто мертвая тишина. Индра ушел, по всей видимости. Все-таки с ним было немного спокойнее... Я повернулась к девочке, рассматривая ее со спины. Несколько неудачных операций, точнее несколько зашитых ран, неаккуратные рубцы на спине и шее, грязные волосы, бывшие когда-то белыми, красивыми, шелковыми... Во что ее превратили эти люди... Я еще раз взглянула не ее тело, подметив, что она, должно быть, не может двигаться из-за того, что что-то не так ей пришили. Дело поправить можно, если бы я была в норме.
- Как... тебя зовут? – неуверенно спросила я, облизывая засохшие губы и специально отворачиваясь к окну. – Я Сакура. Я не причиню тебе вреда.
Девочка вздохнула.
- Мария...
Ее хриплый голос будто бы заскрипел в тишине, заставив меня скорчиться от боли в голове. Я глубоко вздохнула, стараясь переключиться на ребенка и забыть о своем недуге на несколько минут.
- Кто сделал с тобой это?.. – продолжила расспрос я, любуясь местным пейзажем-пустырем. – Кенджи?
Ребенок улыбнулся, но как-то особенно: то ли печально, то ли радостно. Кажется, ее лицо не умело передавать ее настоящих эмоций.
- Папа?.. Он хороший... – прошептала она дрожащим голосом. – Мне плохо так... и больно... Помоги мне, Сакура, я больше не могу так...
Ее хриплая речь прервалась, а потом я услышала тихие рыдания. Она тоже не в восторге от своего воскрешения. Сказать ей правду? Смолчать? Но, в итоге, что это все даст? Только ее разочарование в жизни и ненависть ко всем людям. Правда с людьми не делает ничего хорошего. Но и ложь тоже. Мне кажется, было бы намного лучше, если бы люди не могли говорить о плохих вещах или не могли их делать. Тогда бы всем стало жить легче.
- Твой папа вернул тебя к жизни, Мария, - хмуро сообщила я, опираясь руками на подоконник. – Я уверена: он не знал о последствиях. Не вини его. Он хотел, чтобы ты просто жила. А я тебе помогу. Ты поправишься.
Я неуверенно подошла к ней, дотрагиваясь рукой до ее плеча. Она вздрогнула, но повернуться ко мне не смогла. Только рукой схватила меня за запястье, будто бы в последний раз цепляясь за надежду на прежнюю жизнь. Я горько усмехнулась. До чего напоминает меня. Кажется, что в этой заварухе я уже и забыла о том, о чем так мечтала, когда попала в это место. Но все-таки кое-что не давало покоя. Что, если братья не смогут вернуть меня домой? Я тряхнула головой, говоря девочке, что ей бы не помешал сон, а потом побежала прочь из этой проклятой комнаты, чтобы найти яд, который вот-вот убьет меня, затем отправиться на поиски этого дурака Ашуры и хоть как-то начать вытаскивать свой зад из проблем. Просто... чтобы вернуться домой. Этой причины было вполне достаточно
***
Индра сжал кулаки от злобы, осматривая заваленный выход из тайного прохода Кенджи. Кругом сплошной лес, а в такой чаще было тяжело найти простого человека. Запах практически улетучился, а чакры у простых людей не было. А следы будто бы кто-то нарочно путал, иначе бы он не ходил кругами вокруг этого прохода, стараясь найти хоть какую-то зацепку. Он не понимал сам себя. Впрочем, это не было ни странным, ни неожиданным. Ооцуцуки давно привык бороться со своим «я». Каждый раз его терзали сомнения, каждый раз он думал о всех своих поступках, подумывая над тем, что однажды придется сделать другой, мирный выбор, но каждый раз Индра упрямился, не желая подчиняться отцу, которому на него было глубоко плевать. Индра жутко любил брата, но и жутко ненавидел делить с ним что-то: отца, войну, жизнь, жертв, выбор... Его это неимоверно раздражало, и когда приходилось делить кусок хлеба пополам, Ооцуцуки выпускал своих демонов души наружу. Он срывался с цепи, громко хлопая дверью дома и отправляясь на охоту. У него буквально пар из ушей шел, когда отец обнимал Ашуру, ласково говоря ему о том, что еще ничего не потеряно, что он делает успехи, в то время как Индра стоял в тени, снимая с себя тяжелые доспехи. Его никто и никогда не считал человеком. И стоило ему начать думать о том, что есть исключение, как все вновь шло коту под хвост, и он вновь срывался с цепи, разочаровываясь в очередной раз. Да, он был ужасным эгоистом, который был настолько уничтожен морально, что от души уже ничего не должно было остаться. Но там остался всего один маленький клочок надежды и веры во что-то светлое. Но он все сильнее и сильнее гас, в то время как злоба и ненависть становились мощнее. Сейчас Индра тоже был зол. На безмозглого Ашуру, на эту девку Сакуру, которая думает, что может вот так просто срываться на нем, как на подушке, которую бьют, когда очень паршиво на душе. А его когда-нибудь спрашивали? Хочет ли он воевать? Плохо ли ему? Одинок ли он? Индра сжал челюсти, со злостью пнув камень, из-за чего тот сразу же раскололся на мелкие осколки.
Чтобы не закричать от обиды. Чтобы не почувствовать себя жалким мальчишкой. Он всегда был сильным перед отцом, перед братом, перед войском. Но не перед собой. Индра вздохнул, запуская пальцы в волосы, а потом, решив, что и у него может быть хоть несколько часов отдыха, направился обратно. Искренне надеясь на то, что Сакура не пристанет к нему с расспросами в этот раз. Ведь он просто никогда не знал ответов на эти вопросы.
***
- Черт!
С этими словами я благополучно подвернула ногу и полетела вниз по лестнице. Иногда я думаю: отчего я такая неудачливая в этом мире? Но ответ быстро находится: потому что я совершенно ему не принадлежу. И этот мир всеми силами меня отторгает. Уже никакая боль не могла привести меня в чувства. Все как-то смешалось воедино, и уже ничего не было каким-то значимым, выделяющимся. Все было однообразным и надоедающим до предела. Таким, что мне поскорее хотелось просто умереть. Даже не знаю, когда я стала такой нюней и по каким причинам. Возможно, раньше и я такой была, но все-таки эти события меня сильно сломали. Ведь неизвестность и одиночество уничтожает личность человека достаточно быстро. Так быстро, как сгорает спичка в одночасье. Перед глазами все по-прежнему плыло, и я уже начала думать о том, что скоро начнутся галлюцинации. Нужно было срочно замедлить этот процесс хотя бы на день, а потом выбраться на улицу, чтобы найти Аяку и попытаться вытащить себя из лап смерти. Хотя кто знает, смогу ли я в таком поникшем состоянии соображать. Я распахнула дверь, едва ли не вылетая на порог, а потом вышла на улицу, чтобы, наконец, избавиться от этой чертовой духоты и запаха трупа в этом доме. Похоже, что там и не проветривали в ближайшие недели. Скорее всего из-за того, что люди, проходящие мимо особняка, смогли бы почувствовать этот отвратный запах и пустить слух по всей деревне. А скрытному главе это и не нужно было вовсе. Солнце только-только поднималось на небе, но радости никакой не возникало. Скорее отчаянье становилось все больше и больше. Почему не рассказать им правду, чтобы братья сразу отправили меня домой? А смогут ли они сделать это? Я охнула, стараясь не думать о таких мелочах, когда я сама уже на волоске от своей непонятной гибели. Собрав остаток сил, пришлось направиться к колодцу, чтобы добыть воду, которая сейчас была просто необходима. Девочке нужно было сделать перевязки, омыть раны, дать попить, как и мне самой. А что тут с едой: черт знает. Думаю, придется голодать. Я взглянула на окно той комнаты, в которой находилась Мария. Она не хотела такой жизни, но отец все равно вернул ее, потому что скучал? Или это было предлогом, чтобы заманить Ашуру в дом? И неужели Ооцуцуки-младший согласился на такую авантюру? Неужели он настолько жесток, чтобы возрождать практически сгнившую девочку? По-моему, два брата ужасны в некоторых вещах. Хоть один добрее, а второй злее. Все они бывают ужасны в своих поступках. Я посмотрела на скрипнувшие от ветра ворота, а потом, плюнув на все, решила вернуться в дом, к ребенку, чтобы хоть на несколько секунд забыть об одиночестве и отраве в своем организме.
***
- Мария, сколько тебе лет? – спросила с улыбкой я, внимательно изучая шов на ее спине. Нужно было ее отвлечь от неприятной процедуры «перекройки», разговорить, чтобы девочка не сосредотачивалась на боли.
- Восемь, через пять месяцев было бы девять, - уже более живым и радостным голосом отозвалась она так пессимистично.
- Будет девять, Мария, - поправила ее я, удаляя нить из раны. – Ты знаешь... где твой папа?
Ее голубые глаза уставились на меня, а мне почему-то стало как-то не по себе. В ее взгляде было столько недоумения, что, кажется, даже я не так сильно было удивлена тому, что попала сюда.
- Разве он не здесь? – последовал ее встречный вопрос.
Я только нахмурилась.
- Я и мой... друг... мы нашли тебя здесь одну. Было бы хорошо найти твоего отца, раз ты теперь жива и практически здорова, правда? – фальшиво улыбнулась я, признавая тот факт, что отец девочки просто забыл о ней и решил оставить ее на произвол судьбы.
Мария забавно нахмурилась, кусая губы, а в ее глазах была видна сосредоточенность, серьезность, как у взрослого человека-математика.
- Не знаю... у него есть дом в соседнем городе. Он построил его недавно. Но до города очень далеко идти... И я там ни разу не была. Может, он там, Сакура? – спросила она, вновь обращая свой взгляд на меня.
Я пожала плечами.
- Если бы это было так. Разговор дальше совершенно не клеился.
Девочка изредка вздыхала и сдерживала стоны боли, а я все сильнее хмурилась, стараясь скорее завершить работу. Так, минута за минутой, я заново зашивала загноившиеся раны, незаметно применяя чакру, чтобы избавиться от заражения. Иногда я хватала полотенце, окуная его в холодную воду, принесенную из колодца, а потом аккуратно прикладывала его к ранам. Через несколько часов кропотливой работы мой мозг и мое тело прекратили свою работу. Я, отыскав в углу покрывало, накрыла им Марию, а потом, пошатываясь, направилась вниз, заниматься своими собственными проблемами. Последний раз взглянув на ребенка, я скрылась в темноте коридора, в надежде вновь не свалиться с лестницы.
***
Я сидела на кресле, пуская по всему своему телу лечебную чакру и сверля взглядом входную дверь. Постепенно становилось лучше, а это значит, что скоро на некоторое время мое тело восстановится. Но только Бог знает, когда опять откажет. Свечка едва ли не затухала при малейшем моем движении, из-за чего приходилось сидеть смирно, подыскивая в голове подходящую формулу противоядия. Спина затекла, из-за чего я вновь решила спуститься на «мягкий и удобный» пол, чтобы провести на нем ночь. Дверь скрипнула, отчего я вздрогнула, но сразу же успокоилась, «почуяв» знакомую чакру. На душе стало как-то легче, будто камень упал оттуда. Хотя бы спокойно вздохнуть можно.
- Вернулся? – задала глупый вопрос я, чисто для того, что бы начать разговор. – Как поиски?
Индра приземлился где-то рядом, а потом тяжело вздохнул. Я повернула голову, рассматривая его озадаченное лицо, и мне стало его жалко. Он тоже лезет из кожи вон, чтобы найти брата. Ему сейчас очень тяжело. И, может быть, станет немного легче, если я попрошу прощения.
- Вход и выход завалили, следов никаких нет, запахов тоже. А плутать по лесу и искать непонятно что – глупо, - мрачно известил меня он, а потом закрыл глаза. – Нужно искать другие зацепки.
Я улыбнулась, быстро подползая к своему недругу и еще шире улыбаясь.
- Уже. В соседнем городе они... Были, по крайней мере. Мне Мария сказала, - довольно сообщила я. – А ты ее убивать хотел.
Ооцуцуки хмыкнул, безразлично взглянув на меня. Я зевнула, почувствовав сильную усталость, но все же не закрыла глаза, чтобы погрузиться в царство Морфея.
- Ты извини меня. Я понимаю, как тебе тяжело, а тут еще я свалилась с небес на голову... – пробормотала я, взглянув на парня. – В общем, в тот момент меня прорвало. Не обижайся, ладно?
Индра усмехнулся, взглянув на дуру меня, но как-то по-доброму, добродушно, просто. Все-таки нисколечко он не серый волк, каким его рисуют.
- Ты хороший, - в очередной раз зевнула я. – Ты мне нравишься...
С этими словами я закрыла глаза и совершенно неудачно примостилась у него на коленях.
Прости меня Господи, что же с моей тушкой после этого поступка будет завтра? Впрочем, сквозь пелену сна я почувствовала, как меня кто-то крепко-крепко обнял. Этого хватило для того, чтобы успокоиться насчет завтра.