Глава 28.
Ленивые силуэты вдали мерцали и во мгновение дрогнули. Также и крупинки истории Рэя Дарка, мир с моралями, не позволяющей задавать лишних вопросов. Глаза парня прожгли меня больше после убедительного утверждения в понимании.
Смело? Рискованно? Страшно? Правильно? Повторно?
Недоверчиво повернул голову в прежнее положение. Верно, думал, что я не замечу противного знака неопознанного стыда — краснения. Почему страх вызван недоверием? Есть ли оно? С какой стати он должен делиться личным страхом? Я не говорила ему. И стало совестно.
— Поймешь?
— Вопросы преследуют меня всю жизнь, Рэй, — вымолвив, облизнула губы еще разок, — Это не из-за интереса.
— Интерес? — грусть присутствовала в слегка нервном голосе, — Из-за чего, Ариана?
— Я верю тебе. Поверь и ты мне, — наивно произнесла я, не отличаясь цветом кожи от Рэя, — Я пойму. Честно-честно.
Воодушевленно вздохнула и оживленно ответила взглядом на его мольбу замолчать и не затрагивать тему про неизвестную Джулию. Снова жалкое молчание. Без хмыканьев, цоканьев, вздохов и вдохов. Без свободы слова и диалога. С барьером, разделяющим мир Гранде и мир Дарка. С барьером, не допускающим слез и нытья. С барьером недоверия. С барьером правды и лжи. С барьером пустоты, заполняющей "идеальный мир".
— Джулия Аддерли.
Вдох.
Выдох.
Ему больно.
Ему тяжело.
Имя, прозванное болью. Грудь зажглась пламенем. Понимание сходит с женского имени и необычной фамилии. По-особенному. Смотрел он по-особенному. Произносил по-особенному. Дыхание моего друга заглушила громкая боль, которую слышали только мы. Барьер исчезал, стенки сердца сдвинулись и неоновый свет ослепил всю меня.
— В детстве Джулия шутила, что её желудок полностью откажется от еды и питаться она будет солнцем. Ты скажешь, это забавно. Аддерли не боялась врачей и обожала математику до тех пор, пока врачи не пересчитывали её кости миллионы раз. Она обожала солнце и плескаться в речке летом до тех пор, пока все купальники не становились большими для её "костей" и стыд своей болезни, которую она создала сама. С чего это все? В моде худые девочки, завладевшие внимание глянцевых журналов. С рождения стереотипы, твою мать, мы должны быть идеальными.
Он замолк, панически перехватил мое внимание в немного мокрые от ответа глаза. Что-то отняли. Что-то вырвали и бросили, растоптав. Наши глаза — зеркала друг друга. Что он искал во мне? Осуждение? Доказательства? Утверждения? Вопросы. Их много. Очень много.
Коленки задрожали и слезы невольно текли по опухшим бледным щекам, но я не переставала читать в нем продолжение.
Я увидела Джулию Аддерли.
Кости.
Худоба.
Болезнь.
— Рэй...— сказала я одними губами.
Дарк был страшно спокоен, будто ему не впервые было испытывать такое, а тем более, рассказывать. Распались мысли. Расплылись осенние листья. Рэй противоречил себе во всем. Я пыталась сложить его слова по полочкам, сглотнуть уже ужасный и и накопившийся комок в горле.
— Анорексия.
Меня пошатнуло. Спокойно, без каких-либо затруднений добавил Рэй Дарк. Хотя, прикрыв глаза, его дыхание обрывалось и останавливалось.
Зря. Тот самый случай.
Кем она была ему? Манхеттен относится к этой жуткой истории? Почему дождь так сильно моросит, внушая собственную беспомощность? Почему солнце греет кожу, а не душу? Почему мысль о балете не способна запретить мне думать и чувствовать? Почему, черт возьми?
Дарк не убирал руки и стучал пальцами громче и нервнее. Дарк зажмурился и горько грустно усмехнулся. Он и я чувствовали — Джулия не из идеальных.
— Понимаешь? — глухо с надеждой спросил Рэй, — Соседская девчонка, встречающая рассвет на нашем домике на дереве превратилась в одну из ветвей старого дерева.
Не спеша закивала. Не спеша убрала соленые слезы с щек, и уверялась, что прекрасно понимала его. Чуткость слов. Плавным движением улеглась ему на плечо, чтобы он почувствовал поддержку. Да, жалкую, не помогающую ничем, бесполезную и плачевную. Прижавшись, я зарыдала. Не так громко, но он слышал. Слышал, что, черт возьми, я поняла его.
— Понимаешь.
— Да.
Коротко, равнодушно снаружи, со всхлипами, принадлежащими мне одной. Убито внутри. Дарк открыл верную дверь из всех. Сожалел ли он?
— Спасибо, Ари.
Ари.
— Все нормально? — что я говорила тогда, когда знала, что ненормально.
Промолчал. Тишина кричала за нас двоих.
— Извини. Я не должна была спрашивать тебя об этом.
— Спросила же, — парень пожал плечами, — Ты поняла меня. Я вижу это.
Прекрасно поняла. Идеально поняла. Плакала я потише, с жалостью видя в нем прошлую улыбку с Джулией Аддерли.
— Манхеттен.
Озноб, а он не думает перестать усмехаться. Кого обманывать? Меня? Правда — оружие. Я была не вооружена. Всю жизнь.
— Ты не отстанешь? — улыбается очень грустно, — Когда ей исполнилось 16, она уехала в Манхеттен на лечение. Понимаешь? Уехала. Растворилась, как чертов кусок сахара. Ямочек не видно, понимаешь? Она забыла обо всем со своими целями быть совершенством.
« Понимаешь? »
— Понимаю.
Молчание. Привыкала к крикам души. Страшная картина, правда?
— Я не пытаюсь вызвать жалость.
Трясло. Видимо он думал, как тощие пальцы пробирают его темные волосы. Жалость? Я молча восхищалась его умением простодушно рассказывать о действительно важных и пугающих проблемах.
Рэй Дарк не вызывал жалость. Не показывал боль, кроющую худощавое тело Аддерли. Не доказывал.. Не верил.
— Жалость? Рэй, ты рассказал мне историю. Это не жалость. Чувствовать — это нормально, — я мягко с дрожью прошептала. Любить — это нормально.
Электрическим током словно пробежались эти слова, и я была не уверена, успокоят ли они вообще. Поймет ли он их?
Он помог мне — я помогу ему. Удивляло, что человек, вечно шутит и смеется, просил поиграть в дурацкую игру, которая сама довела его до слабой дрожи в теле. И я ощущала ее. Всем телом.
Рэй заботливо провел рукой по моим кудрявым волосам.
Он провел рукой по голове, но значило все что-то другое. Провели пламенной ладонью по сердцу, оставив смертельные ожоги.
Мы поняли друг друга.