Зацепить 13-го

                           Шаннон

— Хороший был день?
Эти слова встретили меня, когда я вернулась домой после чудовищной поездки с Джонни.
Кто угодно в мире спросил бы меня об этом, и я бы нашла что ответить, но меня спрашивал отец.
Он стоял в нашем маленьком коридоре, держа в руке свернутую газету, и спрашивал, как прошел мой день, и это было пугающе.
— Ты что, оглохла? — заорал он, сердито глядя на меня. Белки его карих глаз налились кровью. — Я задал вопрос, девка.
От него разило виски — я мгновенно насторожилась и лихорадочно стала соображать.
Пособие он получает по четвергам.
Тяжелые дни.
Но не по вторникам.
Затем я вспомнила, какое сегодня число, и мысленно отругала себя за оплошность.
Сегодня первое марта.
И сегодня же первый вторник месяца.

День выплаты пособия на детей.
День, когда ирландское правительство ежемесячно выдает родителям деньги на каждого имеющегося ребенка.
Это означает сотни евро, просаженных в букмекерских конторах и пабах.
Это означает недели нужды и каторжного труда для нашей семьи из-за неспособности отца сдерживать себя.
Душа у меня ушла в пятки.
Пробормотав быстрый ответ, я вытащила ключ из входной двери, сунула в пальто и проскочила мимо рослой фигуры отца, думая взять из кухонного шкафа пачку печенья и побыстрее ретироваться в убежище своей комнаты.
Чувства были обострены до предела. Мозг работал на полных оборотах. Мне удалось добраться до кухни, но отец, словно дурной запах (в прямом и переносном смысле), последовал за мной.

Он привалился к дверному косяку и, сжимая в руке газету, заблокировал мне выход.
— Как дела в школе?
Я стояла к нему спиной, роясь среди пакетов с супом и банок с консервированной фасолью.
— Нормально, — ответила я.
— Нормально? — ехидно переспросил он. — Мы платим четыре тысячи евро в год за «нормально»?
Вот так-то.
Вот такой у меня папочка.
— Папа, все замечательно, — быстро добавила я. — У меня был продуктивный день.
— Продуктивный день? — передразнил он, разбавляя насмешливость жестокостью. — Нечего умничать со мной, девка.

— Я и не умничаю.
— И ты опоздала! — рявкнул он, пьяно комкая слова. — Какого дьявола ты опять опоздала?
— Опоздала на автобус, — испуганно выдавила я.
— Гребаные автобусы, — изрек родитель. — Гребаная частная школа. Ты, девка, сплошная заноза в заднице!
Моего ответа не требовалось, и я промолчала.
Он всегда называл меня девкой, словно моя принадлежность к женскому полу была чем-то оскорбительным. Иногда меня это задевало, но только не сегодня.
Я целиком была в режиме самозащиты, зная, что должна покинуть кухню без последствий, а для этого требовалось спокойно выслушивать отцовский бред, держать язык за зубами и молить Бога, чтобы отец оставил меня в покое.

— Девка, а ты знаешь, где твоя мать? — в той же манере спросил он.
И снова я не ответила.
Его слова не были вопросом.
Прежде чем ринуться в атаку, он накачивал меня информацией.
— Она надрывается ради тебя! — заорал отец. — Работает до изнеможения, потому что ты — маленькая избалованная дырка, которая считает себя лучше всех.
— Я не считаю себя лучше всех, — пробубнила я и тут же пожалела, поскольку подлила топлива в бушующий огонь отцовского настроения.

— Посмотри на себя, — язвительно сощурился отец, махнув рукой в мою сторону. — Ишь, вырядилась в пижонскую форму своей сраной частной школы. Домой являешься поздно. Думаешь, будто ты Божий дар. Отвечай, где шлялась? — спросил он, делая несколько нетвердых шагов в мою сторону. — Ты поэтому опять опоздала? Завела себе дружка?
Я отпрянула, но не посмела открыть рот в свою защиту.
В любом случае он бы мне не поверил.
Девять из десяти, что я бы сделала себе еще хуже.
И десять из десяти, что в результате моя щека полыхнула бы от пощечины.
— Так ведь? Отираешься с одним из этих гладеньких придурков-регбистов в твоем драгоценном Томмене. Как же, у них же полным-полно папочкиных денег, — продолжал насмехаться он. — Раздвигаешь ноги, как грязная маленькая шлюха! Да ты и есть такая!
— Папа, у меня нет никаких дружков, — сдавленно ответила я.
Он замахнулся и ударил меня по лицу газетой.

— Не ври мне, девка!
— Я не вру, — всхлипнула я, держась за покрасневшую щеку.
Возможно, удар свернутой газетой по лицу не выглядит серьезным, но, когда человек, наносящий удар, весит втрое больше тебя, это больно.
— Говори, что это? — потребовал отец. Он развернул и быстро пролистал газету, добравшись до спортивного раздела. — А тут кто? Отвечай!
Смахнув слезы, я взглянула на газетную страницу; туда, где замер отцовский палец, и у меня заледенела кровь.
На снимке я стояла во всей красе и улыбаясь глупому фотографу. Джонни обнимал меня за талию. Мы оба улыбались. Аппарат запечатлел даже мои раскрасневшиеся щеки.
Я не думала о том, почему эту фотографию напечатали в самой крупной газете Ирландии, потому что оцепенела от ужаса.
Я была настолько испугана, что чувствовала вкус страха.

Шаннон, тебе не жить.
Сегодня он тебя убьет.

— Это капитан школьной команды по регби, — торопливо заговорила я, стараясь придумать убедительное вранье и избежать дальнейшего рукоприкладства. В том, что оно последует, я ничуть не сомневалась. — Они выиграли какой-то важный матч, — частила я, отчаянно цепляясь за соломинку. — Мистер Туми, наш директор, попросил нас выйти для фотографии с этим парнем… Я его вообще не знаю. Папа, клянусь.
Я сознавала, что должна была бы предусмотреть следующий ход отца, поскольку за годы он довел издевательства надо мной до совершенства, но, когда он схватил меня за горло и ударил о стенку холодильника, это застигло меня врасплох.

— Брешешь, — шипел отец, сдавливая мне горло.
— Я… не… — хрипела я, царапая ему руки. — Папа… пожалуйста… я не могу… дышать.
Послышался звук открываемой двери, которая быстро закрылась.
Отец отпустил мое горло, и от облегчения я едва не сползла на пол.
Хватая воздух ртом, я торопилась убраться подальше.
Через несколько секунд в проемепоявился Джоуи. В промасленном комбинезоне, со следами смазки на лице, он казался мне подарком Небес.
Он потрепал отца по плечу, затем легко отодвинул родителя и прошел на кухню, помахивая связкой ключей.
— Как дела в нашей семье?
Вид у него был непринужденный, голос звучал весело, однако напряжение вокруг глаз безошибочно подсказывало: все это не более чем маска.
Казалось, у него вообще нет никаких забот, но для Джоуи это было защитным механизмом.
Моим было молчание.
— Джоуи, — произнес отец.
Чувствовалось, что присутствие более молодого и сильного альфа-самца его настораживало.
Наш отец был крупным и злобным, но Джоуи был еще больше и быстрее.
— Мальчишки уже в постели? — спросил Джоуи, доставая из холодильника банку кока-колы.
Отец кивнул, но глаз с меня не сводил.
— А где мама? — спросил Джоуи, явно стараясь разрядить обстановку. Он вскрыл банку, сделал большущий глоток, затем тыльной стороной кисти вытер рот. — До сих пор на работе?
— Твоя мать на работе, а эта снова опоздала, — пролаял отец, указывая на меня пальцем. — Якобы не успела на свой гребаный автобус, — добавил он, запинаясь на каждом слове.
— Знаю, — все с той же невозмутимостью ответил Джоуи и повернулся ко мне. — Как дела, Шан?

— Привет, Джо, — прохрипела я, сжимая и разжимая кулаки, поскольку руки тянулись к горлу. Одновременно я пыталась унять бешеное сердцебиение. — Ничего особенно. Проголодалась, искала в шкафу, чем бы перекусить.
Джоуи подошел туда, где стояла я, приклеившись ногами к полу, и игриво провел костяшками по моей щеке.
Это было нежным проявлением братской заботы и молчаливой демонстрацией солидарности.
— Ифа хоть посидела у нас, когда привезла тебя домой?
Мои глаза смущенно округлились.
Брат выразительно посмотрел на меня. «Давай подыгрывай мне», — говорил его взгляд.
Я начала догадываться.
Брат подбрасывал мне правдоподобную версию.
— Нет, что ты, — подхватила я, не сводя с него глаз. — Она лишь высадила меня и сразу поехала домой.
Джоуи одобрительно подмигнул и стал шарить на полке у задней стенки шкафа. Мне туда без стула было не добраться.
— Нашел. — Он протянул мне пачку шоколадного печенья. — Ты ведь это искала?
— У нас не пункт выдачи гуманитарной помощи, — заплетающимся языком запротестовал отец.
— Старик, это мое печенье, — спокойно ответил Джоуи, поворачиваясь к нему лицом. — Оно куплено на мои деньги, которые я заработал.

— Это мой дом!
— Дом предоставило тебе правительство, — все так же спокойно возразил брат. — Благодаря нам.
— Парень, ты кончай мне дерзить, — огрызнулся отец, но в его голосе не было обычных угрожающих ноток.
Как бы ни был пьян отец, он соображал: то дерьмо, что он выделывал со мной, с братом не пройдет.
Когда Джоуи подрос, у них с отцом было несколько стычек, но ярче всех мне врезалась в память та, что случилась в ноябре прошлого года.
Причина была знакомой: неверность.
Отца застукали с другой женщиной, и в этом не было ничего неожиданного. Он решил уйти от нас к ней. Опять-таки ничего неожиданного.
В день его ухода мама обнаружила, что беременна, и слегла.
Почти две недели мы с Джоуи заботились о младших братьях и разгребали бардак, устроенный родителями.
Когда через десять дней отец ввалился в дом, пьяный вдрызг, и обрушился с упреками на маму, брат сорвался.
Они с отцом сцепились в гостиной, опрокидывая мебель и другие предметы.
Но потасовка запомнилась мне не этим.

Она запомнилась результатом. Кончилось тем, что отец оказался на полу, лежа в позе эмбриона, а Джоуи безжалостно лупил его по лицу.
Это было настоящее побоище, и хотя отец сумел сломать Джоуи нос, победа осталась за братом.
Отцу тогда изрядно досталось, но это извращенным образом сработало в его пользу, мама пожалела его и приняла обратно.
Каким бы депрессивным тот день ни был для нас — детей токсичных родителей, — он знаменовал перемену в расстановке сил.
События того дня показали отцу: он больше не был вожаком стаи.
Появился новый вожак, тот, кого много и сильно избивал прежний, но он подрос и теперь был готов в любой момент дать отпор.
— Шаннон, время уже позднее, — ровным тоном произнес Джоуи, не спуская глаз с отца. — Не пора ли тебе идти спать?
Джоуи не пришлось повторять.
Я схватилась за это предложение, как утопающий за спасательный жилет. Скорее, скорее на лестницу. Но отец загородил дверной проем.
— Я еще не закончил с ней говорить, — пьяно промямлил он.
— Зато она закончила говорить с тобой, — отчеканил Джоуи, становясь у меня за спиной. — Давай, старик, освобождай проход. Прямо сейчас.
Они смотрели друг на друга целых тридцать секунд, после чего отец отошел.

Вырвавшись из кухни, я с бешеной скоростью промчалась по лестнице и не останавливалась, пока не вбежала в комнату и не защелкнула дверь.
Едва перевела дыхание, положила печенье на прикроватную тумбочку, скинула форму, влезла в пижаму и нырнула в кровать.
Забравшись под одеяло, сунула руку под подушку и достала плеер, после чего укрылась до подбородка.
Я заткнула наушником одно ухо. В этот момент снизу донеслись крики.
Еще через несколько секунд уши заполнил грохот падающей мебели.
Живот скрутило. Я быстро всунула второй наушник, а потом включила свой старый, выцветший аппарат.
На ощупь нашла кнопку воспроизведения, нажала ее и вывернула громкость на максимум. Только бы хватило батареек, чтобы музыкой заглушить тот ад, что назывался моим домом.
Переключив на самый громкий, жесткий металлический трек на диске, я легла на подушку и лежала совершенно неподвижно, напряженная, как туго сжатая пружина.
Четыре песни — и мое сердцебиение вернулось к нормальному ритму.
Еще три песни — и ко мне вернулась способность связно мыслить.
Так было не всегда.
Будние вечера в основном проходили спокойно, за исключением четвергов, когда отец получал на почте пособие по безработице.
В выходные бывало по-всякому, но я фантастически ловко избегала столкновений с отцом.
Если он напивался в будний день, я старалась после школы быстренько поесть и уже к шести часам вечера запереться у себя в комнате.
Если он пил в выходные, я весь день не выходила из своей комнаты.
Однако сегодняшние события выбили меня из колеи, и я допустила чудовищную ошибку.

Джонни выбил меня из колеи.
Я опустила защитный барьер.
Я забылась.
Альбом доиграл до конца, и я включила его на повтор.
Только когда сквозь грохот музыки я услышала, как хлопнула соседняя дверь, я расслабила сведенные судорогой мышцы.
С ним все в порядке.
Я судорожно выдохнула, прикрутила громкость и стала вслушиваться.
Тишина.
Я вытащила наушники, откинула одеяло и выбралась из кровати.
Пройдя на цыпочках к двери комнаты, я повернула замок и осторожно выбралась на пустую площадку, впотьмах подошла к двери комнаты Джоуи, взялась за ручку и проскользнула внутрь.

— Джо, — шепотом позвала я, взглянув на брата. Он в одних трусах сидел на краешке кровати, прижимая ко рту кусок скомканной туалетной бумаги. — Ты в порядке?
— Я грандиозно, Шан, — резко ответил он, промокая бумагой нижнюю губу. — Иди спать.
— У тебя же кровь идет, — едва ворочая языком, произнесла я, во все глаза глядя на струйку крови, стекающую на мятую бумагу.
— Да всего лишь губа разбита, — отмахнулся он, и в голосе я уловила легкое раздражение. — Давай иди к себе и ложись спать.
Я не пошла.
Я не могла.
Должно быть, я долго простояла у двери его комнаты. Когда Джоуи снова на меня посмотрел, его лицо выражало покорность судьбе. Тяжело вздыхая, он провел рукой по волосам, затем хлопнул по простыне рядом с собой.
— Забирайся.
Я плюхнулась рядом и крепко обхватила брата за шею. Я цеплялась за него так, словно он был единственным, что удерживало мой мир от разрушения.
Иногда мне думалось, что так оно и есть.

— Все в порядке, Шан, — прошептал он, успокаивая меня.
— Прости меня, — выдавила я, еще крепче обнимая его шею. По щекам потекли слезы. — Джо, пожалуйста, прости.
— Шан, это не твоя вина.
— Но я его разозлила.
— Ты не виновата, — уже жестче повторил брат.
— Джо, я больше не хочу здесь жить.
— Я тоже.
— Я устала все время бояться.
— Знаю. — Он погладил меня по спине, потом встал. — Однажды станет лучше. Обещаю.
Брат прошел к гардеробу, откуда вытащил знакомый спальный мешок и пару подушек.
Я не спрашивала зачем, я и так знала, и у меня сжималось сердце.
Устроив на полу место ночлега, Джоуи забрался в мешок.
Он заложил руки за голову, тяжело вздохнул и попросил:
— Шан, выключи свет.
Я потянулась, щелкнула выключателем, после чего улеглась в пустую кровать.
— Спасибо, Джоуи, — сказала я.
Тыльной стороной кисти я вытерла мокрый нос и натянула одеяло.
— Не за что.
Я повернулась на бок и стала смотреть на брата, который лежал на полу.
Шторы в его комнате были задернуты, но света от уличных фонарей вполне хватало. В полумраке я различала тени на его лице.

— Эй, Джо?
— Да?
— Можешь выполнить мою просьбу?
Он качнул подбородком, показывая, что слушает.
— Пожалуйста, не поступай со мной так, как Даррен с нами. — Я сунула руки под щеку и шепотом добавила: — Не бросай меня.
— Не брошу, — пообещал брат. Его голос был пронизан мрачной искренностью. — Я ни за что не оставлю тебя с ним.
Я судорожно выдохнула:
— Мама никогда от него не уйдет.
— Мама может делать все, что ей, блин, вздумается, — перебил меня брат; в голосе появилась жесткость. — Она выбрала сторону, когда приняла его обратно в прошлый раз. Что ж, может и дальше рожать от него детей и до конца своей никчемной жизни терпеть его говно. Меня это не колышет. Мы с тобой — другое дело. — Джоуи повернулся ко мне. — Когда я выберусь из этой сраной ямы, а я выберусь, я заберу тебя с собой.
— А как же мальчишки? — кусая губу, спросила я.
Джоуи тяжело выдохнул, но не ответил.
Бабуля Мёрфи — наша прабабушка с материнской стороны — каждый день забирала младших братьев из школы, кормила, мыла и около восьми вечера укладывала спать.
Точно так же бабуля возилась с Дарреном, Джоуи и со мной, пока мы не перешли в среднюю школу.
Странная эта самоотверженность тревожила меня, если учесть, что отношения с нашими родителями у нее были натянутыми и они почти не разговаривали. Однажды я спросила прабабушку, почему в восемьдесят один год она продолжает помогать нашим родителям, хотя они ей даже спасибо не скажут.

Бабуля Мёрфи вырастила мою мать и ее сестру Элис, когда обе в раннем возрасте лишились родителей. Но мама вела себя с бабушкой так, словно та была совершенно посторонним человеком.
Бабуля ответила, что делает это не для наших родителей.
Она это делала для нас.
Она нас любила.
Она считала, что мы не должны страдать из-за родительских глупостей.
Каждого из нас она приучала к горшку, ведь мама отрабатывала дополнительные смены, а отца подобные дела вообще не занимали.
Бабуля Мёрфи появлялась в нашем доме, когда родителей там не было.
Она недвусмысленно заявила им, что будет любить всех детей, которые появятся от этого проклятого союза, и нянчиться со всеми ними, потому что это ее правнуки.
Благодаря любящей прабабушке Тайг, Олли и Шон были относительно защищены от двуногого торнадо, именуемого нашим отцом.
Проблема была в том, что она не могла постоянно вмешиваться и спасать положение.
Ее здоровье ухудшалось, старость брала свое, а с деньгами было так же скудно, как и у нас. Бабуле не хватало средств, чтобы, кроме мальчишек, кормить еще и нас с Джоуи. Всякий раз, когда мы прибегали к ней с очередной проблемой, на ее лице появлялась очередная морщинка, а в расписании — очередной визит к врачу.
Поэтому и по многим другим причинам я и Джоуи старались пореже грузить ее домашними бедами.

— Они ведь наши братья, — прошептала я, выбираясь из мыслей.
— Братья, а не мои сыновья, — буркнул Джоуи. — Кто знает, может, мама одумается раньше, чем испоганит им жизнь, как испоганила Даррену и нам. Но в любом случае эту ношу я на себя не взвалю. Шаннон, я не могу заботиться еще и о них. У меня нет ни денег, ни времени. Я могу вытащить отсюда нас двоих. Это все, что мне по силам.
— Обещаешь?
Он кивнул:
— На будущий год, как только распрощаюсь со школой и поступлю в колледж, я сниму квартиру. Скорее всего, мне понадобится какое-то время, чтобы подкопить деньжат и встать на ноги, но жить я здесь не буду. И тебя заберу отсюда. Это я обещаю.
— Я тебе верю.
Я правда ему верила.
Джоуи говорил об этом с тех самых пор, как пять лет назад Даррен ушел из дома, оставив нас самостоятельно справляться с пьяной злобой отца.
Я верила, что брат слов на ветер не бросает. Верила каждому его обещанию.
Проблема была в том, что одновременно я понимала, какие немыслимые жертвы придется принести брату, чтобы все это осуществить, и в глубине души знала, что вероятность реализации этого плана была очень хлипкой.
И все равно ребенок внутри меня цеплялся за обещание изо всех сил.
Такие обещания для девчонок вроде меня означали все.

— Ладно, забей на родительские дела, — сказал Джоуи, подняв глаза на меня. — Лучше расскажи, откуда ты знаешь Джонни Кавану.
— Что?
Я вперилась в брата, удивленная внезапным поворотом нашего разговора.
После вечеров, как сегодня, мы часто болтали о пустяках, ничего необычного. Кому-то это могло показаться странным, но мы умели переключаться с разговора о серьезных, значимых вещах на обыкновенный треп и считали это вполне нормальным.
Мы имели дело с отцовскими выходками всю жизнь.
Менять тему разговора было для нас естественно. Это был защитный механизм, который мы доводили до совершенства годами: уклонение и отвлечение.
Но брат спрашивал меня о Джонни.
Вопрос вышиб меня.
— Я тебя спросил про Кавану, — повторил брат, показывая, что я не ослышалась. Его взгляд стал резким и цепляющим. — Откуда ты его знаешь?

— Так он учится в Томмене, — ответила я. Спасибо сумраку — брат не видел моего густо покрасневшего лица. — Он, это… кажется, на пятом году. — Совсем не кажется, это я знала. — Несколько раз видела его в школе. Кстати, это он залепил мне мячом в первый день.
Голова Джоуи стремительно повернулась ко мне.
— Так это Кавана вырубил тебя?
— Случайно, — торопливо произнесла я знакомые слова, которые без конца повторяла месяц, если не больше. — То ли неудачная передача, то ли не рассчитал удар или что-то еще. Он потом миллион раз извинялся, поэтому все в порядке… — протараторила я и вздохнула, не желая раскрывать подробности. — Словом, тема исчерпана.
— Ну, чудеса, — задумчиво произнес Джоуи, почесывая грудь. — Странно, чтобы парень в его положении допускал ошибки тупого новичка.
— Что значит «в его положении»? Я уверена, он не единственный в мире регбист, криво пнувший мяч.
— Конечно… — Джоуи пожал плечами. — И все равно странно. Я думал, парни из Академии не допускают таких детских ляпов.
— Какой Академии? — не поняла я. — Джо, наша школа называется Томмен-колледж, но никак не Академия.

— Шан, я не про вашу школу. Я про Академию. Ты наверняка знаешь об Институте дальнейшего развития. Академия — не более чем прозвище.
— Что еще за Институт? И откуда ты сам знаешь Кавану?
— По-моему, яснее ясного: Институт, где дальше развиваешься, — язвительно ответил брат. — А кто такой Джонни Кавана — знают все.
Я не знала.
Я снова была сбита с толку.
— Тогда зачем какой-то Институт называть Академией?
— Да потому что «Академия» звучит солиднее, чем «Институт», — негромко рассмеялся Джоуи. — Ты что, действительно не знаешь, кто этот Джонни?
Когда я не ответила, Джоуи снова засмеялся.
— Какая прелесть! — сказал он. Чувствовалось, мои ответы его действительно развеселили. — Ты ехала с этим парнем в его машине и даже не в курсе дела.
— Какого дела? — огрызнулась я.
Меня захлестывали эмоции и злость на собственную тупость.
В мозгу всплыли слова Джонни: «Я играю… Я имел в виду, что играю…»
Черт! Я сознавала, что выставляю себя тормознутой дурой.

— Ты не ответил. Он что, какой-нибудь супер-пупер регбист или что-то в этом роде?
Джоуи громко фыркнул:
— Просто не верится, что ты не знаешь.
— Так расскажи!
— Тебе нужно было бы щелкнуть его на телефон, — задумчиво добавил брат. — Хотя постой… это уже сделали за тебя. Кстати, каким образом фотка с вами двоими попала в газеты? Старик буквально тыкал ею мне в лицо.
— Джо, понятия не имею. — Я покачала головой и шумно выдохнула. — В прошлую пятницу они выиграли какой-то кубок. Директор попросил нас выйти на поле и поздравить команду. Я оказалась рядом с ним, а там было полно фотографов. — Я бессильно пожала плечами. — Не представляю, как снимок попал в газеты.
— Только потому и попал, что он — Джонни Кавана, — заявил брат, произнеся имя Джонни так, словно он что-то значило для меня. — Давай, Шан, колись.
Я молчала. Джоуи нетерпеливо вздохнул.

— В мире регби он большая шишка. Достаточно просто включить компьютер или развернуть газету — обязательно наткнешься на материал о нем, — продолжал брат. — Его пригласили в Академию регби, когда ему было лет четырнадцать. Словом, еще совсем мальчишкой.
— То есть в тот самый Институт? — уточнила я и перегнулась через край кровати, чтобы лучше видеть лицо брата. — И это считается чем-то очень важным?
— Шан, это охеренно важно, — подтвердил Джоуи. — Тебя должен лично выбрать кто-то из лучших скаутов в мире ирландского регби. Потом тебя со всех сторон проверяют. Деньги и знакомства не играют никакой роли. Отбирают исключительно по таланту и потенциалу. Избранных учат всему, что необходимо знать о профессиональной карьере в регби. За этими парнями наблюдают лучшие в стране врачи, специалисты по питанию и тренеры. Там совершенно безумные программы физической подготовки и сборы для игроков. Это лучшее место, где можно встретить потенциальных скаутов серьезных команд. Чем-то это похоже на школу для будущих профессиональных регбистов, только то никакая не школа. Это самый суперсовременный спортивный комплекс в городе. На самом деле он больше похож на собачий питомник, только вместо щенков там выращивают чистопородных регбистов высочайшего уровня.

— Брр, — наморщила я нос. — Что за жуткое сравнение?
— Зато точное, — усмехнулся Джоуи. — Шанс попасть в Академию регби получают только самые перспективные подростки страны, и давление там жесткое. Нужно быть сделанным из особого теста, чтобы пройти все стадии отбора и выдержать один сезон, уже не говоря про повторный отбор. Лично я бесконечно уважаю каждого, кто способен на такую самодисциплину. Чтобы достичь такого уровня в регби, этот Джонни должен обладать просто нечеловеческим трудолюбием, чтобы показывать такие результаты в регби.

— Значит, он хороший игрок?
— Шан, он значительно лучше, — поправил меня брат. — Я смотрел несколько игр Каваны в составе юниоров. Их летом крутили по телику. Должен тебе сказать: он на поле — как заряженное ружье. При малейшей возможности прорвет оборону противника, а когда бьет — всегда в цель. Черт, парню всего семнадцать, и это второй его сезон в Ирландской лиге юниоров. Когда ему стукнет восемнадцать, он сразу перейдет в Молодежную лигу, до двадцати лет. А оттуда ему прямая дорога во взрослый состав.
Значит, Джонни не шутил, сказав, что играет.
— Я ничего этого не знала, — пробормотала я, чувствуя себя идиоткой.
Почему я об этом ни от кого не слышала?
Девчонки в школе лишь говорили, что он потрясающе играет в регби и что он капитан школьной команды.
— А ты покраснела, — заявил Джоуи.
Судя по голосу, его это позабавило.
Его утверждение было абсолютно верным, но я его с опаской опровергла:

— И вовсе не покраснела.
— Покраснела, и еще как, — усмехнулся Джоуи.
— Здесь слишком темно. Откуда ты вообще знаешь, что я покраснела?
— Значит, признаёшь? — негромко засмеялся брат.
— Ничего я не признаю. — Я едва не выругалась от досады. — И я не покраснела.
— Ты только сказки не рассказывай, — нахмурился Джоуи.
— Какие сказки?
— Ты согласилась, чтоб он тебя подвез.
— Да. И что? — удивилась я.
— Ты отказывалась садиться в машину к Поджу, а мы с ним дружим с пеленок, — с вызовом напомнил мне Джоуи. — Я не видел и не слышал, чтобы ты заводила дружбу с парнями.
— Потому что у меня нет друзей, — рявкнула я. — Во всяком случае, не было до последнего времени.
— Значит, ты все-таки с ним дружишь?
— Нет, я с ним не дружу, — упиралась я. — Я опоздала на автобус. Он подслушал наш с тобой телефонный разговор и предложил подвезти меня домой. Ты это знаешь.
— Ладно, пусть так. Только послушай братского совета, — невозмутимым тоном произнес Джоуи. — Не питай насчет него никаких надежд.
— Надежд?
— Да, — лениво зевнул Джоуи. — Добра не будет.
— Почему ты… почему я должна питать какие-то надежды? — возмущенно спросила я. — И надежды на что?
— На всю эту дерьмохрень, о которой мечтают девчонки-подростки, — ответил Джоуи и снова зевнул. — Рискуя показаться слишком заботливым братом, все же скажу: для тебя он слишком взрослый и, блин, слишком опытный в некоторых делах.

— Я не питаю надежд ни на чей счет, — запальчиво возразила я и тут же спросила: — И вообще, почему ты мне это рассказываешь?
— Шан, я же не тупой, — ответил Джоуи. — Я знаю, как у парней в его положении сносит крышу от возможностей и как девчонки фанатеют от них. — Брат вытянулся во весь рост на своей импровизированной постели. — Я всего-навсего хочу тебе сказать: не западай на него только потому, что он сфотографировался с тобой и подвез до дома. Я почти уверен, что он со многими так себя ведет.
— Я и не думала западать! — сердито возразила я. — Я вообще не знала о его положении в мире регби, пока ты мне не рассказал. И вполне в курсе, что предложение подбросить меня домой — просто еще одна попытка загладить вину за сотрясение.

— Ты уверена?
— Конечно.
— А ты уверена, что знаешь все?
— Да, Джоуи, — наврала я.
— Что ж, рад за тебя, — вздохнул брат. — В газетах писали, что после окончания школы он хочет уехать отсюда, так что втюриться в него — дурная затея. Клубы уже плачут по нему, даже в Южном полушарии. Лишь вопрос времени, когда с ним подпишут лучший контракт.
— И что? — Я опять защищалась. — Мне-то какое дело? Я вообще не любительница регби.
— Остынь, Шаннон, — фыркнул Джоуи. — Я просто даю тебе пару братских советов.
— В них нет необходимости, — проворчала я. Лицо у меня снова горело. — К твоему сведению, не такой уж он великий, — заявила я, намеренно придав голосу презрительные интонации.
Перепалка с Джонни была еще слишком свежа в моей памяти, и у меня возникло настойчивое и безумное желание сбить с него спесь, даже если все это предназначалось только для моего брата.

— Парень он угрюмый, а машину гнал, как маньяк. В салоне — жуть до чего грязно.
— На чем он ездит?
— На «Ауди А-три», — поморщилась я, неохотно называя марку. — Сама машина прям шикарная.
— Ничего удивительного. Они чуть ли не бесплатно раздают своим игрокам люксовые тачки, — выпалил Джоуи и добавил с оттенком зависти, словно девица-фанатка: — Повезло придурку.
Мы замолчали. Мысли мои разбрелись.
Голова кружилась. Я пыталась уложить в ней все, что узнала от Джоуи.
Пыталась связать услышанное с реальным Джонни и не могла.
Он вовсе не казался мне регбистом-суперзвездой.
Ладно, внешне он был похож на звезду, но он не был… не…
Я замотала головой. Мысли путались.

Теперь, когда я точно знала, как он вложился в регби, я вполне понимала иррациональную реакцию.
Ему не хотелось, чтобы кто-то узнал о его травмах, потому что он боялся.
Он в этом не признавался, но, когда я узнала, насколько высоки ставки, я поняла причины его поведения.
Если бы моя будущая карьера, в которую я вложила бездну времени и сил, оказалась бы под вопросом из-за травмы, я бы пошла на любые жертвы, только бы вернуться в строй.
Но врать о выздоровлении?
Мне это казалось рискованным шагом.
Опасным шагом.
Он же сам говорил, что все заживает не так, как надо.
Тогда зачем он рисковал своим здоровьем?

— Что бывает с парнем, если у него порвется приводящая мышца?
Вопрос вылетел у меня изо рта раньше, чем я сумела как следует его обдумать.
— Это… паховая травма?
— Да. Что бывает в этом случае?
— Зависит от степени, — тут же отбарабанил Джоуи. — Но какое-то время будет жутко болеть. Если травма серьезная, нужна физиотерапия и реабилитация.
— А если действительно серьезная? — спросила я, грызя ноготь. — Настолько серьезная, что пришлось делать операцию?
— Шаннон, прекрати! — Я видела, как Джоуи вздрогнул и дотронулся до собственного паха. — Даже думать не хочу об этом.
— Это очень тяжело? — продолжала допытываться я. — В смысле, для парня? Боль очень сильная?
— Я так тебе скажу. — Джоуи опять вздрогнул. — Я бы скорее согласился сломать обе ноги, чем получить травму мошонки.
— То есть больно ходить и что-то делать? А заниматься спортом?
— Шаннон, даже поссать и то больно, — отрезал Джоуи. — Про беготню по полю вообще молчу.
О господи!
Неудивительно, что Джонни такой психованный.
— А почему ты спросила? — полюбопытствовал брат.
— Тут такое дело. Лиззи рассказывала, что Пирсу — ее парню — в декабре делали операцию на этой мышце, — продолжала я врать сквозь зубы. Я не знала фамилию ее дружка, не говоря уже о состоянии его приводящих мышц. — Лиззи говорила, что он снова стал играть в рег… то есть в футбол, но его мучают боли. Вот Лиззи и попросила меня узнать, говорит: «У тебя брат играет в хёрлинг, может, подскажет чего». Я пообещала ей, что спрошу.

— Можешь ей передать: бедняге требуются постоянные уколы морфия, — пробормотал Джоуи. — Постельный режим. И все время прикладывать лед к яйцам.
— К яйцам? — Я проглотила комок слюны и вытаращила глаза. — А зачем лед… туда?
— Потому что, когда хирурги делают такую операцию, они делают разрез прямо под мо… Фу, не могу! — Джонни замотал головой и признался: — Я даже думать об этом не могу без сострадания к несчастному придурку.
— Но что, если…
— Нет!
— Но я просто…
— Спокойной ночи, Шаннон! — Джоуи повернулся ко мне спиной и пробурчал: — Подкинула мне тему для кошмарных снов. Спасибо.
Повернувшись на спину, я закинула руки за голову и медленно вдохнула, надеясь унять скачущие мысли и очистить сознание.
Прошло несколько часов — храп Джоуи давно разносился по комнате, — а я все еще не могла уснуть.
Я устала.

Я пыталась заснуть, но, как ни старалась, не могла отключить мозги.
Глядя в потолок, я мысленно перебирала свой каталог душевных травм.
Это было болезненной формой селфхарма, потому что такие воспоминания не приносили ничего хорошего, однако я вновь переживала каждую ссору, каждое жесткое слово в свой адрес и каждое печальное событие, случившееся со мной, от дразнилок в четыре года на школьном дворе до сегодняшних отцовских комментариев.
Это была крайняя форма мазохизма, ритуал, который я регулярно проводила после паршивого дня.
Закрывать глаза не имело смысла.
Стоило мне это сделать, как в голове начинали проноситься картинки с Джонни Каваной.

Не знаю, каким я предпочитала его видеть: незнакомцем, который засветил мне мячом по голове и потом при встрече в коридорах молча улыбался, или угрюмым придурком с непредсказуемыми реакциями и скачками настроения?
Но определенно я сожалела, что мне открылась другая сторона его жизни.
Итак, я узнала, что Джонни — восходящая звезда регби и очень перспективный игрок, которого ждет блестящая спортивная карьера. Эти сведения вогнали меня в депрессуху по нескольким причинам, но одна застряла в голове.

Я уже знала одну суперзвезду: мой брат Джоуи, «безупречный» красавчик, игрой которого на поле все восхищались и за это позволяли ему делать все, что он хочет.
Как бы заботливо Джоуи ни относился ко мне, он тоже был кобелиной, оставившим кучу разбитых сердец на всем протяжении от Баллилагина до города Корка.
Сейчас он встречался исключительно с Ифой уже восемь месяцев. Казалось, ему больше никто не нужен, однако никто не мог с уверенностью сказать, изменил он своим прежним привычкам или нет.
Собственный опыт подсказывал мне, что парни — кобели.
И отцы тоже.
Отцы были мудаками, мужчины вообще не заслуживали доверия.
Тут приходилось нехотя признать, что не все мужчины, но большинство.

Особенно те, у кого спортивные фигуры и накачанные мышцы.
Будучи сестрой одного из таких, я знала, что творится в мозгах у спортсменов, которым еще не исполнилось двадцати. Безопаснее всего было сохранять с ними платонические отношения или бежать от них как от чумы.
Они имели гигантское эго, слишком широкие взгляды на жизнь и обостренное сексуальное влечение. Они были преданы своим семьям, команде, но мало чему еще.

И я позволила моим упрямым подростковым гормонам взбеситься при виде одного из таких типов.

Безопаснее всего было признать это и жить дальше. Я решила, что забуду все, что узнала о Джонни Каване, и стану избегать его в будущем.
Я была юна, но не глупа и понимала, что питать к парню вроде Джонни Каваны какие-либо чувства, безобидную влюбленность или небезобидную, в долгосрочной перспективе ничем хорошим не обернется.
Потому что, должна признаться, с того самого дня, как он сшиб меня мячом, я питала к нему массу противоречивых чувств.
Но жуткое поведение Джонни в машине, когда он пытался одолеть свой дискомфорт, и последующий разговор с Джоуи стали тем жестким, холодным душем реальности, в котором я нуждалась, чтобы избавиться от розовых соплей.
Мне нужно забыть о нем.
И я забуду.
Надеюсь.