Зацепить 13-го

                           Джонни

Я был в ярости всю дорогу домой и едва мог сосредоточиться на ней.
К тому времени, как я подъехал к дому, все мое тело дрожало от разочарования.
Она ушла от меня.
Я позвал ее, и она, черт возьми, ушла.
Я не привык, чтобы меня отвергали или игнорировали, и это не из-за того, что я был дерзким дерьмом.
Это правда.
Прикасаться к ней – ошибка. Я не мог позволить себе сделать это снова.
Ей пятнадцать лет. Что, черт возьми, со мной не так?
Это достаточно плохо, когда все, что у нас было, это пара разговоров, но теперь, когда я провел два часа в машине с ней, я был потрясен. Когда она задавала свои вопросы, они были глубже, чем обычное дерьмо, о котором меня спрашивали.
Это меня смутило.

Я не мог прочитать ее мысли.
Я не мог понять, о чем она думает.
Она живет в одном из муниципальных поместий в городе, большом, пострадавшим от рейдов по борьбе с наркотиками и преследуемым полицией, и это тревожная мысль.
Как, черт возьми, такая, как она, взялась откуда-то вроде этого места?
Когда я заехал на свое обычное место за домом, мое настроение было мрачным, и я вышел из-под контроля. Заглушив двигатель, я несколько минут сидел, уставившись в лобовое стекло, пытаясь справиться с ужасным чувством отчаяния, бурлящим внутри меня. Склонив голову к рукам, я схватил пряди волос и просто потянул их.

Тем не менее, сегодня я получил ценный урок, и он заключался в том, чтобы никогда не спрашивать девушку, о чем она думает, если ты не готов принять огромный гребаный удар по самолюбию.
“ Я думаю, ты отрицаешь процесс своего исцеления, и я знаю, что тебе больно. Я думаю, ты играешь в опасную игру со своим телом. И я думаю, что если бы твои врачи знали, как тебе на самом деле больно, они бы ни за что не подписали контракт и не разрешили тебе играть.”

Её слова преследовали меня.
Вероятно, потому что она высказала обоснованную точку зрения.
Я чертовски ненавидел то, что она была права насчет моего тела.
Я был упрямым, вот почему так защищался, когда она раскрыла меня.
Тем не менее, Шэннон меня не знала. Она понятия не имела, под каким давлением я находился.

Никто не понимал.

И уж точно не она.

И я абсолютно точно не ходил с гребаной хромотой!

Иисус Христос!

Разозлившись на себя за то, что позволил девушке так много времени находиться в моих мыслях, я быстро переключился и попытался сосредоточиться на том, чтобы вообще ни о чем не думать.
Когда я достаточно успокоился, вылез из машины и захлопнул дверцу, но тут же пожалел об этом, когда услышал приближающиеся звуки. Автоматические сенсорные лампы во дворе были включены, что позволяло легко увидеть двух золотистых ретриверов, бегущих по лужайке ко мне, за которыми следовал гораздо более медленный и старый черный лабрадор.
– Извините, девочки , – крикнул я, раздражение рассеялось при виде них. – Не хотел вас будить.
Сунув ключи в карман, я почесал Бонни и Кекси, собак моей матери, за головы, прежде чем направиться прямиком к старому лабрадору.
Почти в пятнадцать лет волосы вокруг глаз, носа и подбородка Сьюки поседели. В последнее время она была менее подвижной и больше хромала. Но для меня она все еще была щенком и навсегда останется лучшим подарком на день рождение, который когда-либо мог получить трехлетний мальчик.
Сьюки заковыляла в мои объятия, а затем опустился на мою ногу, виляя хвостом так сильно, что ее спина начала дрожать.
– Привет, красавица. – Опустившись на колено, я обнял свою собаку. – Как поживает моя лучшая девочка?
Она наградила меня слюнявыми поцелуями в лицо и измученной из-за артрита попыткой дать мне лапу. Обхватив ее лицо руками, я почесал ее за ушами и прижался носом к ее мордочке.
– Я скучал по тебе, - да,скучал.
Боже, я любил эту собаку. Она была моим ребенком.
Мне все равно, что говорили парни или как сильно они оскорбляли меня из-за ее имени. Сьюки была моей девочкой, преданной до мозга костей, и я любил ее до чертиков.
Хорошо, что она не могла говорить, потому что старушка знала о моем дерьме больше, чем кто-либо другой на этой планете. Эти большие карие глаза, как у лани, всегда трогали меня, а маленькая белая бородка вокруг ее рта касалась струн моего сердца.
Я не понимал, как люди могут причинять вред каким-либо животным, но в особенности собакам.
Они слишком хороши для нас.
Люди не заслуживали любви и преданности, которую им дарили собаки.
Я любил собак.
Я доверял им.
Было что-то в том, как собака смотрела на тебя; им все равно, известный ты игрок в регби или бездомный на улице. Их заботило только то, как ты к ним относишься, и как только они избрали тебя своим человеком, у тебя появлялся верный друг на всю оставшуюся жизнь.
Я не думаю, что люди способны на такое сострадание и преданность.
Бонни и Кекс, расстроенные отсутствием внимания, которое они обычно получали, громко тосковали, прыгали и царапали мне спину. Если бы здесь не было так холодно, и у меня не было такой сильной боли, я бы пробежал с ними несколько кругов по газону, чтобы измотать их, но мне потребовались все силы, чтобы оставаться на ногах, поэтому я решил не делать этого.
Я нашел время, чтобы почесать всем троим живот, остановился, чтобы еще раз почесать Сьюки за ухом, прежде чем встать и направиться внутрь.
Чемодан у задней двери предупредил меня о том факте, что моя мама была дома. Если бы я не увидел его, то догадался бы об этом по безошибочно узнаваемому аромату тушеной говядины, разносящемуся в воздухе.
С моим желудком, урчащим в знак согласия, я проплыл через подсобное помещение, следуя за восхитительным запахом на кухню.
Я нахожу свою маму, стоящую у плиты.
Она стоит ко мне спиной и одета в один из тех брючных костюмов, в которых ходит на работу. Ее светлые волосы убраны с лица причудливой заколкой, и она выглядит по-домашнему.
При виде нее я почувствовал, как с моих плеч свалился груз.
Моя мать работала в какой-то модной консалтинговой фирме, базирующейся в Лондоне. Она постоянно была в разъездах по работе, и я скучал по ней последние три недели, пока ее не было.
До сих пор не осознал, насколько сильно.
– Привет, мам , – пробормотал я, давая знать о своем присутствии. – Как дела?
– Джонни! – Размахивая деревянной ложкой, зажатой в руке, мама лучезарно улыбнулась мне. – Ты дома. – Бросив ложку на стол, она вытерла руки о фартук, а затем направилась прямиком ко мне. – Иди сюда и позволь мне обнять тебя.
Я приблизился для быстрого объятия, которое превратилось в полное, тридцатисекундное объятие.
– Мам , – усмехнулся я, освобождаясь от ее мертвой хватки. – Я все еще здесь. Расслабься.
– Я так по тебе скучала. – Она неохотно отпустила меня и сделала шаг назад, окидывая меня тем странным материнским взглядом, который она всегда бросала на меня. – Господи, ты подрос на фут.
Я приподнял бровь.
– За три недели?
Мама ответила на мой сарказм хмурым взглядом.
– Не умничай.
– Я всегда умничаю. – я поцеловал ее в щеку, а затем обошел стороной, мой взгляд остановился на горшочке с тушеным мясом. – Я умираю с голоду.
– Ты что-нибудь ел?
– Конечно
– Как следует?
– Всегда.
— Как школа?
— Школа есть школа.
Мама не спросила про регби. Она всегда спрашивала про школу, друзей, домашнее задание, проведенный день и, бог ты мой, про мои чувства.
Но никогда про регби.
Нельзя сказать, чтобы мама равнодушно относилась к моей страсти. Просто она всегда подчеркивала, что ее больше и в первую очередь интересуют другие стороны меня.
— А Джерард? — Мама неизменно называла Гибси по имени. — Как его успехи?
— Как всегда, — ответил я, положил себе порцию жаркого и понес к столу. — Па еще не вернулся из Дублина?

Мой отец был адвокатом, и весьма успешным. Бóльшую часть времени он курсировал между графством Корк и своим офисом в Дублине. Все зависело от очередного подзащитного и серьезности дела. Но как правило, чем крупнее преступление, тем больше разъездов.
Служебные обязанности родителей и их деловые графики означали, что я был предоставлен самому себе, когда они уезжали, и это мне до жути нравилось.
Пока мне не исполнилось четырнадцать, родители просили соседку Мору Рейлли жить у нас, но, как правило, она просто возила меня в школу и на тренировки. Я был вполне взрослым, чтобы оставаться одному, и вполне самодостаточным.
Мора и сейчас заглядывала к нам, когда мама уезжала, но по большей части для уборки дома и готовки еды впрок.
После стольких лет такого образа жизни, не говоря уже о безграничной свободе, я сомневался, что вынес бы присутствие родителей, будь они постоянно дома.
— Он вернется из Дублина лишь к середине марта, и это самое раннее, — ответила мама, подходя к столу. — Я заехала к нему в Дублин сегодня утром, и мы пообедали вместе, — сообщила она, усаживаясь напротив меня.

— Зачем было торопиться? — спросил я с полным ртом. — Могла бы остаться с ним на несколько дней.
— А как ты думаешь? — спросила мама, упираясь локтями в стол. — Потому что мне хотелось увидеть моего малыша.
Я выпучил глаза:
— Мам, я не малыш.
— Ты мой малыш, — возразила она. — И всегда будешь таким. Даже если вырастешь до семи футов, ты по-прежнему останешься моим маленьким Джонни.
Божечки!
Что сделаешь с такой женщиной?
Я покачал головой, отложил ложку, поднес тарелку ко рту и допил остатки подливы; поставил тарелку и удовлетворенно вздохнул.
Никто не умел готовить так, как моя мама.
Ни повара в Академии, ни шефы местных ресторанов, где я брал еду навынос.
Эта женщина меня родила, и у нее был прямой доступ к моему желудку.

— Смотрю, твои манеры не стали лучше, — иронично заметила мама, бросив на меня неодобрительный взгляд.
— Мам, ничего не могу с этим поделать, — ответил я и подмигнул. — Я растущий организм.
Я пошел к плите за второй порцией, остановился и стал есть там.
Какой смысл садиться, если я собираюсь очистить всю кастрюлю?
— Ты же на прошлой неделе проходил медосмотр. Как результаты? — спросила мама. — Доктор Мёрфи доволен показателями?
Откуда мне знать, если я к нему не ходил?
Я ограничился общими фразами, торопясь перенести содержимое кастрюли себе в желудок.
— А что говорят врачи в Академии? — допытывалась мама. — Насколько знаю, им не нравилось, что ты слишком быстро вернулся к играм.
Я вновь прибегнул к общим фразам, поскольку мне совсем не улыбалось затевать очередную дискуссию с мамой.
Если совру, она поймет, она же видит меня насквозь.
Если скажу правду, запаникует.
При любом раскладе она захочет увидеть область травмы, то есть мой член и яйца.
И при любом раскладе я потеряю терпение и скажу «нет».
А дальше терпение потеряет мама, схватит телефон, позвонит отцу и со слезами станет жаловаться, что я не желаю показывать ей свои интимные места, поэтому он должен немедленно приехать домой и разобраться со мной сам, потому что я, возможно, умираю от «гангрены пениса» или другой жуткой болезни, нарисованной ее воображением.
Отвлекающие маневры и избегание прямых ответов были чертовски важны, чтобы не доводить маму до слез и не усугублять мое реальное состояние.

— Мам, так рад, что ты дома. Спасибо за жаркое. Но я думаю пойти к себе и взяться за домашку, — сказал я, избрав такую тактику. — Пятый год прямо тяжелый, я даже всерьез подумываю подтянуть ирландский, — для пущего эффекта добавил я.
Мне не требовалось ничего подтягивать. С третьего года за любую контрольную и экзамен я не получал оценок ниже В.
На самом деле это я мог подтягивать других. Я много помогал парням с экономикой и бухучетом.
Отвлекающий маневр сработал, сместив мамины тревоги с моих болячек на образование.
— Ох, котик, ничего страшного, — ободряющим тоном произнесла она. — Я горжусь, что тебе хватает мужества признать проблему. Утром я позвоню нескольким людям и посмотрим, чем тебе помочь.
— Да, было бы здорово, — как пай-мальчик, кивнул я, потом заложил руки за голову и зевнул.
— Вид у тебя измученный, любовь моя. — Мама посмотрела на меня, оценивая степень усталости, и ее карие глаза наполнились состраданием. — Почему бы тебе не лечь пораньше? А твоим преподавателям я напишу объяснительную про домашнюю работу.
— Спасибо, мама. Я действительно вымотался.
Я поцеловал ее в щеку и пошел к двери, собираясь покинуть кухню раньше, чем мама вдруг снова вспомнит о моем здоровье.
— Да, пока не забыла, — крикнула она вдогонку, заставив меня остановиться. — Я записала твою машину на техосмотр. Ближайшая дата — через две недели, в понедельник. Так что я отвезу тебя в школу, а на обратном пути мы заедем за машиной.

— Черт, — проворчал я, поворачиваясь к ней.
— В чем дело?
— В следующем месяце у меня каждый вечер сеансы физиотерапии по линии Академии. — Я сокрушенно вздохнул и потер лоб. — Мама, мне нужна моя машина. — Я с надеждой посмотрел на нее и добавил: — Конечно, если ты не хочешь, чтобы я вырубился и тебе пришлось бы везти меня в клинику. Или тогда одолжи мне свой джип.
— Пропуск одного сеанса тебя не убьет, — спокойно возразила мама.
Наверное, не убьет. Но сегодня я уже пропустил сеанс из-за Шаннон.
— И потом, через день после той даты я снова улетаю в Лондон, и мне хотелось побольше побыть рядом с тобой.
Да, я знал, что она это скажет.
Ей до сих пор хотелось быть рядом со мной. Ну и женщина.
Проклятье!
— Приближается финал лиги, — возразил я, хотя и знал, что спорить бесполезно. — Это очень важно для репутации школы. Я должен быть в соответствующей форме.

— А сейчас ты что, не в форме?
— Не жалуюсь.
— Тогда почему ты прихрамываешь?
— Что-о? — спросил я, разинув рот от неожиданности.
— Правая нога, — ответила мама. — Ты словно боишься на нее наступать.
Она повторяла слова Шаннон. Мне стало не по себе.
— Нет у меня никакой гребаной хромоты!
— Следи за словами, Джонатан! — сказала она, бросив на меня недовольный взгляд.
— Хорошо, мам. У меня нет никакой чертовой хромоты, — торопливо повторил я.

— Почему ты так болезненно реагируешь? — резонно спросила мама. — Дорогой, у тебя опять что-то с тестикулами? Если да, говори, не стесняйся.
Я открыл рот, чтобы ответить, но тут же закрыл.
Спорить с этой женщиной было бессмысленно. Мне все равно у нее не выиграть, а если я и дальше буду продолжать разговор в таком тоне, она применит мерзкий прием, как это делают все матери, когда хотят, чтобы ты сам во всем сознался.
Господи Исусе!
— Спокойной ночи, мама, — скороговоркой произнес я и повернулся, готовый поскорее убраться из кухни.
— Еще кое-что.
Я вдохнул, стараясь успокоиться, и повернулся к ней:
— Я слушаю.
— Кто это? — спросила мама, постучав пальцем по газете, лежавшей на разделочном столе.
Ее губы дрогнули, как бывало перед улыбкой.
— Кто — кто? — хмуро спросил я.
Мама действительно заулыбалась во весь рот. Она взяла газету и повернула так, чтобы мне было видно.
— Вот это.
Продолжая улыбаться, она постучала ногтем по большому цветному снимку, запечатлевшему нас с Шаннон на прошлой неделе, после матча Кубка среди мужских школьных команд.
— Местная газета или национальная?
— Национальная.

Чтоб. Вас. Всех.

— Дай мне, — потребовал я, подходя ближе.
Забрав у матери газету, я смотрел на снимок девчонки, которая уже почти два месяца сводит меня с ума.
Выглядела она потрясающе; широко раскрыв глаза, она улыбалась, а я придерживал ее за талию.
Распущенные каштановые волосы развевались на ветру.
Ее макушка упиралась мне в подмышку — такой маленькой она была.

А потом я прочитал подпись, и у меня заколотилось сердце.
Джонни Кавана, 17 лет, вместе со школьной подругой Шаннон Линч празднуют победу Томмен-колледжа над соперниками из Килбега в финальном матче на Кубок среди мужских школьных команд в прошлую пятницу. Кавана привел свою команду к пятой победе подряд, завоевав очередной трофей в своей блистательной карьере и положив конец всем слухам о его травмах. Симпатичная школьница, сияя перед камерами, поздравляет Джонни с победой. На просьбу прокомментировать статус их отношений Кавана ответил вежливым отказом, но не зря говорят, что одна картинка стоит тысячи слов.

— Какая симпатичная девочка, — задумчиво произнесла мама, отвлекая меня от мыслей. — Вы вместе смотритесь совершенно замечательно.
— Мам, ничего подобного, — пробормотал я, прекрасно понимая, на что она намекает. — Она просто друг.
— Тебя часто фотографировали с друзьями, но таких, как она, я еще не видела, — поддела мама. — Радость моя, снимок получился просто великолепным. Должно быть, редактор был того же мнения, раз отдал тебе целую страницу.
— На прошлой неделе мы играли финальный матч за кубок, — отмахнулся я, продолжая поедать глазами снимок. — Мы победили. Это большое событие. Я капитан школьной команды, потому мне и отдали целую страницу.

— Я счастлива за тебя, дорогой, — восторженно произнесла мама. — И как же ее зовут?
— Шаннон.
— И?
— И это ее имя, — бесстрастным тоном ответил я.
— А что-нибудь еще мне можно узнать?
— А что еще ты хочешь? — Я стал заводиться. — Я же тебе сказал: она просто друг.
— Просто друг, — язвительно повторила мама. — Разумеется, а я тогда — непорочная Дева Мария.
— Умоляю, только не рассказывай мне о своей непорочности, — простонал я.
— Почему? — удивилась мама. — Предпочитаешь поговорить о твоей?

Нет.
Нет.
Боже мой, только не это!

— Я спать.
Сунув газету под мышку, я пошел к двери, изо всех сил стараясь не хромать.
— Отдай мне газету, — со смехом попросила мама. — Я хочу вырезать снимок и повесить в рамке.
— Ну уж нет, — сердито бросил я.
Войдя к себе, я щелкнул задвижкой, бросил газету на кровать и отправился в ванную, примыкавшую к моей комнате.
Раздевшись, я включил душ и вошел в кабину.

Там я осторожно опустился на пол, обхватил колени и уперся в них лбом.
Сил стоять не нашлось.
Мама права.
Я не в форме.
С закрытыми глазами я сидел под струями обжигающе горячей воды и дрожал.
Я откинул волосы с лица и горько вздохнул, потому что в мозгу пронеслись все страхи и тревоги за будущее.
Жизнь катится в ад.
Тело распадается на куски.
Мечты вылетают в трубу.
У меня целый ворох проблем, стоящих внимания.
И при всем этом я не могу выкинуть из головы ее.
Эти полуночно-синие глаза и болезненно точные слова.
Мало того что она постоянно заполняет мои мысли, так теперь еще появился снимок, который будет терзать меня.
И я буду терзать себя этим снимком.
Таков план.