33 Хочешь со мной?
Pow Тэхен:
Трудно понять, когда именно я вступил в черную полосу. Только этим летом? Или все же в прошлом году? И где, блять, положенная белая? Моя гребаная жизнь тупо на куски разваливается. Все, что я могу делать – это держать разорвавшуюся массу в одной чертовой куче и ждать до упора, что когда-то все это срастется обратно.
«Я с тобой...»
В очередной раз напоминаю себе, что это временно. Ничего не значит. Дженни слишком добрая. Даже с такими подонками, как я.
– Что сказали? Сегодня операция? – спрашивает, едва я захожу на кухню.
Крайне странно видеть ее здесь по утрам. Каждый раз сердце словно шар раздувается. Долбаный, огромный, горячий и колючий шар. Душит изнутри, моментально смещает центр равновесия и выбивает жгучей волной все мысли из головы.
– Да, сегодня, – глухо отзываюсь, прежде чем сесть за стол.
Зрительный контакт с ней не удается разорвать. Держит, будто цепями. И охвачены они пламенем.
– Я буду молиться, – обещает задушенно.
В другой день посмеялся бы, но сейчас... Сейчас я сам во что угодно готов верить, лишь бы проклятую опухоль получилось удалить.
– Спасибо, – сухо киваю.
Дженни почти сразу же отворачивается к плите. Я успеваю перевести дыхание. И тут же его задержать, когда она подходит к столу, чтобы опустить передо мной тарелку.
– Блинчики, – объявляет чересчур высоким взволнованным голосом. – Сегодня с шоколадной пастой и бананами.
Паруют и наверняка офигенно пахнут. Вот только мой, сука, избирательный нюх улавливает тонкий аромат Дикаркиной кожи.
По телу сходу несется ток.
– С мясом я не успела сделать. Начинка готова, пока ты будешь завтракать, я накручу, и ты сможешь взять с собой в офис, – тарабанит она, заставляя меня охренеть от своей чрезмерной услужливости.
Вскидываю взгляд, вероятно, слишком резко. Она вздрагивает и, вытаращив глаза, замирает.
– Послушай, – говорю как можно, мягче. – Не надо ничего делать, ладно? – выдерживая паузу, пытаюсь понять, как реагирует.
Кажется расстроенной.
– Дженни... – выдыхаю для самого себя неожиданно.
И замираю.
Глаза Дикарки резко приобретают влажный блеск. Не знаю, что именно вызывает у нее слезы. Но, блять, самого резко и крепко скручивает.
Ловлю за руку. Одновременно переключаем внимание на наши кисти. Изучаем, как нечто неизведанное.
На контрасте с моими, пальцы Дженни выглядят еще тоньше и бледнее. От этой хрупкости внутри меня такая нежность поднимается, захлебываюсь ею.
– Достаточно, – хриплю я, не отрывая взгляда от подрагивающей в моей ладони руки. Держу ее с потрясающей меня самого осторожностью. – Прекрати так суетиться. Ты не обязана мне угождать, ладно? Ты же не прислуга. Ты... – выдыхаю и торможу, чтобы сглотнуть подступивший к горлу ком. Когда удается это сделать, поднимаю взгляд и смотрю Дикарке в глаза. – Ты и так много делаешь.
Видимо, я все-таки сволочь – именно ей спасибо сказать не способен. Да что там спасибо? С ней много слов теряют озвучку.
Блять, я не бессердечный. Ни хрена. Как бы ни хотел таким быть, не стал. Просто заклинило, так сильно заржавело, что никак не раскачать. Вот и бомбит исключительно меня самого. Изнутри, не выбиваясь наружу. Впивается металлическими осколками и рвет. Мать вашу, так сильно рвет.
– Но я хочу тебе угождать, – шепчет Дженни. За гулом, с которым шманает мою плоть разыгравшаяся внутри меня война, с трудом слышу ее. – Мне нетрудно.
Отрывисто вздыхаю и слегка тяну ее за руку.
– Просто сядь.
Она подчиняется. Неловко замирает на соседнем стуле. Дышит так рвано и вместе с тем осторожно, словно у нее переломаны ребра.
Я не знаю, как все это облегчить. Я, блять, просто не знаю.
– Ешь, – бросаю резковато.
Естественно, не потому, что обидеть хочу. Просто голосом не владею. Меня ведь тоже смертельно ломает.
Толкнув к Дженни тарелку, хватаю первый попавшийся шмат. Быстро закидываю в рот и тянусь к чашке с кофе. Она же с таким видом берет кусок чертового блинчика, словно считает это неминуемой пыткой. Как будто боится, что, посмей она воспротивиться, я приду в бешенство и начну на нее орать.
И как, мать вашу, это исправлять?
Впрочем, едва в кухне появляются кобры, Дженни, не успев толком прожевать, снова подскакивает на ноги и начинает уже вокруг них суетиться. Прижимая пальцы ко лбу, молча наблюдаю.
Пока в какой-то момент не срываюсь на Чеен:
– Ты, блять, кашу запарить не можешь?
– Мама всегда сама... – мямлит кобра растерянно.
Я стискиваю челюсти и закрываю ладонью глаза. Шумно тяну воздух, четко осознавая, что в повисшей тишине это единственный звук.
В моих легких вдруг вместо кислорода ощущается пыль. Она гуляет там, когда я пытаюсь запустить естественную вентиляцию, дико раздражает и заставляет задыхаться.
– Кому показать, как готовится овсянка? – разрывает, наконец, сгустившийся воздух дрожащий голос Дженни.
– Мне! – вызывается Чеен.
– И нам, – подрываются, как обычно, вместе близняшки Юна и Йеджи.
Слышу, как все они усердно выстукивают пятками к плитке, и понимаю, что меня отпускает. Удается сделать нормальный вдох, вернуться в реальность и спокойно закончить завтрак.
Дальше все развивается по уже сложившемуся сценарию. Юна и Йеджи с этого года учатся в Сеуле и добираются туда-обратно на своей тачке. Мне остается подбросить Чеен в школу, а Дженни в академию. Задерживаться не планирую. Как и все последние дни, должен ехать в батин офис. Но на парковке вдруг не даю ей выйти – блокирую двери, когда уже подается к ручке.
Выпихнув локоть в открытое окно, типа на чиле, прохожусь пальцами по брови. Смотрю тупо в лобовое, пока Дикарка не поворачивается.
– Ты что-то хотел? – выступает с той самой решительностью, которая меня в ней все чаще удивляет.
Не показываю, конечно.
– Хотел, – бросаю и замолкаю.
Достаточно двусмысленно, но не намеренно. Подбираю слова.
– Что?
Ну и... Приходится посмотреть на нее. Организм тотчас, словно ветер самодельного бумажного воздушного змея, трепать начинает. Ломает каркас и разрывает крылья.
Я пьян, обкурен, одурманен... Ее красотой. Ею одной.
Блядь, неужели никогда это не пройдет?
– Так что? – переспрашивая, заметно нервничает.
Смущается, а мне резко жарко становится. Заливает снизу доверху горючей смесью эмоций.
– В субботу, – сиплю охрипшим голосом. Аж самому эта ржавчина прочесывает нервы. Прочищаю горло и выдвигаю дальше уже ровнее: – В субботу корпоратив в честь расширения. Отца нет, но сдвинуть никак. Давно готовились, заказано, уплачено, народ ждет – все дела... – выдаю-таки очередной бурный вздох. Собираюсь с силами, ощущая в этот момент такую весомую ответственность, будто бетонную плиту на плечах держу. – В общем, я должен там быть, – раскидываю по фактам. Глаза в глаза и прямой на мигающий «желтый»: – Хочешь со мной?
Дженни явно теряется. И все же первая реакция после изумления, которую выдает – это улыбка. Шикарная, яркая, башнесносящая улыбка.
Не знаю, как реагировать. Замираю, как дебил, неспособный к себе самому подобрать пароль.
– Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой? – задыхается от тихого такого, исключительно нежного в ее исполнении восторга.
– А ты хочешь? – давлю я, потому что и сам задыхаюсь. – Первый спросил.
Пожимает плечами, вызывая внутри меня тремор.
Что за ответ?
– Я буду везде, где буду тебе нужна, – говорит, наконец.
И меня размазывает.
Приходится даже отвернуться. Сцепляя зубы, проморгаться и медленно втянуть кислород носом.
– Лады, – выдыхаю, когда получается вновь на нее посмотреть. – Договорились тогда.
– А ты мне не ответил, – напоминает Дженни шепотом. – Хочешь, чтобы я была там с тобой?
Мать вашу... Зацепила крючок и тащит, выдергивая нутро.
– Если зову, значит, хочу.
– Именно я? – второй рывок.
– Да, блять, – выталкиваю, захлебываясь на фантоме кровью. – Именно ты!
– Хорошо, – и снова улыбается.
– Хорошо? – переспрашиваю, потому что самому чересчур это ее «хорошо». – Давай, теперь как-то ниже притопим, окей?
– Что притопим? – не понимает.
А я уже закипаю.
– Вот это вот все, что между нами, – давлю, типа раздраженно, чувствуя, как при этом, будто у впервые заговорившего с понравившейся девчонкой сопливого пиздюка, заливает жаром рожу. – Тише, давай, чтобы не рвануло.
– Ладно...
По тону догадываюсь, что ничего она не поняла. Ну и отлично.
– А я тоже тебя попросить хотела... Если можно...
Поворачиваясь, невольно выпячиваю грудь. Столько ждал, чтобы обратилась хоть с какой-то просьбой. Таращусь теперь и не верю услышанному.
– Говори, – требую нетерпеливо.
Дженни опускает взгляд и взволнованным движением заправляет волосы за уши.
– Я видела у вас на заднем дворе баскетбольную площадку. Ты там играешь, да?
– Ну, иногда гоняю, – бормочу, никак не допирая, к чему она ведет.
– Может... – начинает и срывается. У меня следом за ней бурный вздох вылетает. – Может, потренируешь меня, пока я у вас? – шелестит, вскидывая взгляд.
«... пока я у вас... пока...»
По груди всполохом огонь прокатывается.
Да, все это временно. Забыл. Сука, забыл.
– Зачем тебе? – хриплю.
Сглатывая, напряженно в глаза вглядываюсь.
– Чаньвань от меня никак не отстанет, – вздыхает Дженни. – Если в этом семестре не сдам, даже Мистер Чжо не поможет. Да и стыдно, чтобы опять просил за меня.
Она никогда не пытается что-то строить из себя. По мимике открытая, без типичных рисовок. А я смотрю на нее и бесконечно задаюсь вопросами, суть которых всегда в одном: как же, блять, можно быть такой красивой?
– Вечером начнем, – все, что выдвигаю.
Вывозить диалог становится практически невыполнимой задачей. И я, честно признаться, бросаюсь ждать, чтобы ушла уже. Бросаюсь, как со скалы, четко осознавая, что дверь блокирую именно я.
– Супер! – радуется Дженни. – Я приготовлю ужин и...
– Мне пора ехать, – сухо перебиваю, впиваясь при этом в нее таким взглядом, что, сука, не оторвать.
– А-а, да... Я понимаю... – мечется между мной и все еще закрытой дверью. – Откроешь?
– Может быть, – толкаю неоднозначно.
И после этого уже двусторонне взглядами врезаемся.
Лицо Дженни набирает цвет, доходя до самого яркого пунцового. У меня срывается очередной хриплый вздох. Качнувшись к ней, сливаю внимание на губы. Она их облизывает. Я тоже хочу.
Ее хочу.
Рваные губительные кадры в моей подсанкционной видеопленке: расширяющиеся зрачки, взмах ресниц, синяя венка на виске, томный вздох, яростное биение пульса на шее, втопленные в манящие меня губы зубки...
Громкий щелчок замков. Не моя заслуга. Дикарка сама катапультируется.
Дверь хлопает, оглушая. Сижу с полминуты, будто контуженный.
Она не хочет, чтобы я ее целовал? Какого хрена она не хочет, чтобы я ее целовал?
То есть, блять, конечно же, она хочет. Все показатели выдают максимум! Умом не хочет.
Почему, блять? Почему?
Нет, мне, безусловно, тоже не надо. Это против моих правил. И я, мать вашу, намерен их придерживаться.
Просто понять пытаюсь... Какие мотивы с ее стороны?
Так, ладно... К черту! К черту всю эту муть!
Сын: Как вы? Готовы?
Батя: Порядок. Мама отрывает операционный день. Минут десять, и заберут ее.
Сын: Мысленно с вами. Люблю.
Батя: И мы тебя любим.
Продолжение следует.....