Озарённый Солнцем. Поцелованный Луной.

Даже после того, как потерявшую сознание истекающую кровью женщину унёс конвой, а человек в форме гвардейца, расшитой на спине изображением герба с огромным маком по центру, убрал результат казни, я не нашла в себе силы сдвинуться с места. Продолжала, словно заворожённая, смотреть на окроплённые красным белые хризантемы.

– Цветочный принц был здесь! – послышался тихий возглас с одной стороны.

– Не может быть!

– Как не может? Ты видел форму гвардейцев? Казнь учинила королевская семья. А кто в ней настолько печётся о растениях, как не Флоренс?

– Мамочки! – в ужасе проговорили с другой стороны. – Я ведь купила маковый венок! Что, если и по мою душу придёт Цветочный принц?

Кто-то встал рядом, прислонившись к моему плечу. Я вздрогнула от неожиданности, отпрянула, но это оказался нахмуренный Май. Его присутствие успокоило меня, помогло вернуть мысли в прежнее русло, поэтому я, наконец, зажмурилась и отвернулась.

– Ты видела это? – спросил он бесцветным голосом.

Я кивнула, не в силах издать ни звука. Судя по всему, Май этого не увидел, так как, подобно мне, неотрывно смотрел на цветочную лавку, поэтому он позвал:

– Майя?

Наши глаза встретились. Он смотрел напряжённо, что читалось даже сквозь маску, но чем дольше длился зрительный контакт, тем мягче становился его взгляд. Спустя мгновение он порывисто притянул к себе. Я уткнулась носом в плечо, жалея лишь о том, что не могу спрятаться в нём полностью.

– Ш-ш, – успокаивал он, словно ребёнка, осторожно проводя широкой ладонью по моим волосам.

– Тот человек... – не успела я договорить, как почувствовала, что мышцы Мая напряглись.

– Цветочный ли это принц? – он помедлил с ответом, но затем уверенно произнёс: – Да.

Инстинктивно я попыталась выхватить в суматохе лиц знакомый силуэт в чёрном плаще, но, к счастью, мне этого не удалось. И он по стечению обстоятельств оказался моей родственной душой! Чертовщина!

Чарка валялась на земле. Описав полукруг, она расплескала вокруг себя всё вино без остатка, пропитав им землю. Или это были брызги крови?

– Май, – позвала я.

– М-м? – послышалось над ухом.

– Не ходи завтра к нему.

Грудь его расширилась от тяжёлого вдоха.

– Всё не так однозначно. Я не одобряю его методов, но понимаю их причины. Мне он навредить не сможет. А за жестокостью могут стоять благие намерения. Флоренса не стоит бояться, просто нужно понимать его мотивы.

– И сколько людей уже пострадало от его благих намерений?

Май задумался:

– Трое, пожалуй. Надо отдать ему должное: никто не умер.

Во мне зародилось негодование:

– И что, нужно ждать, пока кто-то умрёт?

Май отстранился. Он был хмурым, так что складывалось ощущение, что он мучается от головной боли.

– Майя, здесь претензии не ко мне. Я всего лишь лекарь, а не его приближённый: я не смогу воззвать к совести или дать совет. Хоть и желаю, не имею права. Но это не означает, что я его оправдываю.

Безрадостные лица осветил столп пламени. Огромный костёр около пяти метров в вышину разгорался под звуки барабана и бубенцов. Я подумала: и как через такую махину люди будут прыгать?

Ранее занимающиеся перетаскиванием брёвен мужчины задавали начало протяжной, тоскливой песне. Настал черёд хоровода. Вот только веселиться уже никто не хотел, за исключением ничего не понимающих деток.

Дьявольская оргия! Не хочу принимать в этом участия! Не могу!

«Если же вы и в хороводе окажетесь рядом, это будет означать ваше истинное душевное родство», – пронеслись в голове слова Мая. Нет, только не Цветочный принц!

К счастью, Май не отходил ни на шаг после случившегося и, когда объявили построение в круг, он крепко взял меня за руку. С другой стороны до меня нерешительно дотронулась маленькая ручка. Это была девочка лет пяти в кружевном платьице, с вплетёнными в косы разноцветными лентами. Она, осторожно, но очень искренне улыбнулась. Сердце моё оттаяло.

– До полуночи осталось десять... девять... восемь... семь...

Неправильный Новый год.

– Четыре...

Музыка стихла.

– Один!

И только все сделали первый шаг, небо огласил скорбный плач флейты. Громкий, глубокий, протяжный. Инструмент рыдал с куда большей болью, чем недавняя жертва рук Флоренса. Я чувствовала, что меня окружает обруч давления. Хотелось прижаться к земле и не вставать, закрыть уши и спрятаться. Слишком много печали для одной мелодии!

Девочка отпустила мою руку, чтобы иметь возможность стирать слёзы. Лицо её исказилось в плаче. Стоящая рядом мать опустилась на корточки и прижала дочь к себе, вот только сама она выглядела ничуть не лучше: из глаз ручьями сочились слёзы.

– Флоренс решил нам праздник сорвать? – заговорили невдалеке.

– Ага! Вообще совесть потерял!

Кто-то тут же зашикал:

– Жизнь не дорога? Забыли, что он сегодня сделал? Хотите без языков остаться?

– Да, я слышал, он уже вырывал кому-то язык.

– Бредни, – сказал Май, заметив моё внимание к чужому разговору.

– А?

– Он не вырывал никому языки. Его максимум – отрубание руки по плечо.

– Почему руки? – прошептала я. – Фетиш у него что ли?

Май пожал плечами:

– Предполагаю, это своеобразное наказание для вора. Чтобы нечем было брать то, что ему не принадлежит.

Тем временем музыка не утихала, отовсюду слышались рыдания и отчаянные завывания, причитание, ворчание, жалобы. Костёр, будто тоже находясь под сильным магическим влиянием, начинал заметно уменьшаться в размерах, тухнуть. Тени становились менее чёткими, сливались с окружающей чернотой. Тьма и печаль окутывали недавно яркое и приветливое место.

Хоровод расстроился, все разбрелись кто куда, сгруппировались или стояли по одному. Кто-то уже развернулся и направился к выходу из рощи. А Май всё так же крепко сжимал мою ладонь. Челюсти его были плотно сжаты, глаза сверкали в прорезях маски, но тяжесть мелодии он переносил стойко. Из любопытства я просунула под его манжету большой палец и остановила на пульсе. Он был ровным. Непоколебимым. Моё же сердце рвалось из груди.

– Он зол, – констатировал Май. – Он очень зол.

– Ты уверен, что он ничего не сделает тебе?

Неожиданно на лице Мая обозначилась улыбка. Он вздохнул:

– Не переживай. В этом я уверен.

Флейта давно умолкла, когда мы вернулись домой, но тяжесть послевкусия ещё явственно ощущалась. Лайла не встретила нас. Она лежала под столом и грустным взглядом следила за нами, не издавая не звука, не двигаясь.

– Должно быть, на неё музыка тоже подействовала? – поинтересовалась я.

Май уже расплёл косу и расстегнул верхние пуговицы на рубахе. Он выглядел крайне уставшим, сидел на перегородке, прислонившись спиной к стене, и теребил маску, накручивая её тёмные ленты на пальцы. Он кивнул:

– Должно быть. Вообще музыка Флоренса имеет целебное действие, но в этот раз, наверное, он вложил в своё произведение весь гнев, – сделав паузу, Май добавил: – если бы я имел право, я бы поговорил с ним об этом. Я бы хотел понимать его и уметь иногда наставить. Не хочу сказать, что знаю лучше как поступить! Вовсе нет! Но... иногда он чересчур поддаётся эмоциям.

Оказывается, прошлую ночь я провела в спальне Мая. Сам же он расположился на лавке у обеденного стола. У меня не было сил на чувство неловкости и протесты, поэтому я быстро сдалась и снова ушла в выделенную мне комнату. И только закрыв за собой дверь, поняла, что мне необходим душ. Причём чтобы смыть не только прилипшую за день пыль, но и тяжёлые воспоминания о случившемся. Вид крови, боль, крики, мученический голос флейты.

Будто прочитав мои мысли, Май за дверью с сердцем сказал:

– Майя, прости, я очень плохой хозяин! Я даже не отвёл тебя на реку!

– На реку?

– Ну да. Умыться. Ты два дня на ногах! Прости мою невнимательность.

Я приоткрыла дверь и встретилась с виноватыми глазами Мая. Он протягивал мне большое льняное полотенце.

– Вот! Пойдём, я тебя провожу!

Отчего-то мне стало неловко, и я ответила не сразу. Май заметил моё смущение и быстро с жаром проговорил:

– Я посторожу, но подглядывать не буду! Клянусь! Не стесняйся!

Наверное, он стеснялся даже больше моего. Я не настолько хорошо узнала Мая за два дня, чтобы не опасаться его непристойных намерений или чтобы быть уверенной в его адекватности, но всё это время он с вниманием относился ко мне и нередко проявлял волнение и некоторую тревожность. Он не видел личных физических границ, мог дотронуться, погладить, обнять, но что-то мне подсказывало, что этим ограничивались все его отношения с людьми. Он казался слишком невинным. Даже странно, что его посетили мысли о «подглядывании». Может, это как раз те границы, которые он ощущает особенно сильно и очень боится нарушить? Надеюсь.

Под покровом ночи мы вышли из дома. Лайла, отойдя от эмоционального потрясения, последовала за нами.

Чёрная в ночи трава шуршала под ногами, приятно щекотала лодыжки. Всё окружение погрузилось во мрак, но в отблеске пробивающегося сквозь облака света луны было возможно разглядеть общие черты пейзажа. Чёрные витиеватые кроны деревьев с пушистыми макушками обнимали нас со всех сторон. То тут, то там мерещились движения и силуэты, но я доверяла Маю, который всю жизнь прожил в этом месте, знал его как свои пять пальцев и сейчас уверенно продвигался вперёд, ни на что не отвлекаясь.

Лайле, видимо, тоже был знаком путь, и она мертвенно-белым пятном маячила впереди, довольно помахивая хвостом из стороны в сторону.

– Тяжёлый выдался день, – выдохнула я. Свежий воздух стёр усталость, и я шагала за Маем бодрой походкой.

– Прости.

Я удивлённо посмотрела на него:

– Что?

– Прости, – повторил Май. – Зря я повёл тебя туда. Обряд так и так не состоялся. Мы не просто зря потратили время, но и ты заработала стресс.

Слова Мая неясным образом тронули меня, и я поспешила его утешить:

– Тебе не за что извиняться! Всё хорошо. Мне было интересно, я получила много опыта и новой информации. И даже тот случай... Как бы страшно это ни звучало, я не жалею, что стала свидетелем.

Май остановился, и я чуть не врезалась в него.

– Не жалеешь? Разве тебя ничего не напугало?

– Как бы это сказать... Напугало, – призналась я. – У меня до сих пор сердце не на месте. Но... возможно, я бы никогда не увидела подобного. Не пойми неправильно!..

– Ты хотела увидеть отрубленные руки? Разве не ты только что страшилась Цветочного принца и называла его жестоким?

Я вздохнула.

– Да. Я не отменяю своих слов. Мне страшно. И я считаю Цветочного принца неоправданно жестоким. И я не кровожадная! Просто... не стоит жалеть о любом опыте и о любых эмоциях. Если это радость – отлично. Если это страх – замечательно, ведь не может всё быть только белым. Любой новый опыт, даже невыносимо тяжёлый в эмоциональном плане, должен остаться опытом. Всё, кроме смерти можно пережить, и всё это маленькими лоскутами формирует полотно человеческой жизни. Ни один нельзя отпарывать, так как картина нарушиться. Даже если лоскут лёг неровно – такова задумка. Ну или его можно подштопать. У психолога, например.

– У кого?

Ох, Май...

– У лекаря души.

– О, – только и ответил он.

Не знаю, убедили или нет его мои слова, но он больше не задавал вопросов. Стало заметно холоднее, ветер усилился, потянуло запахом тины.

– Сейчас будет крутой спуск, – предупредил Май. – То ли речка крайне сильно обмелела, то ли она поднимается во время паводков настолько, что только подобный холм может её задержать, – не знаю. По словам вчерашних гостей, обмелела. Но будь аккуратней. Я тебя придержу за руку.

Деревья начали расступаться, и мы оказались у крутого обрыва, поросшего кустарником. Тропинка, по которой мы шли, еле заметно продолжалась и на обрыве, петляла змейкой меж кустов и кочек и терялась из виду. Ниже виднелась широкая река. Если она обмелела, то насколько широкой тогда была раньше? Поверхность её блестела бриллиантами, переливалась серебром. Источал водоём чудесную успокоительную ауру.

За рекой на необъятной площади простирался чёрный лес, который поражал своей мощью куда сильнее реки. Я не могла оторвать от его непроглядной, затягивающей в себя черноты взгляда, когда Май протянул мне раскрытую ладонь. Он начал спуск, а Лайла уже радостно неслась к речке.

– Хватайся, иначе можешь упасть.

– Здесь очень красиво, – сказала я, опираясь на руку.

– Угу, – согласился Май. – Можем прийти завтра утром сюда. Здесь виден рассвет.

– В таком случае, можем и не уходить. Сейчас, наверное, около трёх. До рассвета час-два.

Май улыбнулся:

– И то верно.

Когда мы спустились к берегу, Май отпустил мою ладонь.

– Что ж, вот мы и пришли. Тогда ты первая, а я покараулю на берегу. Воды здесь чистые, неопасные, люди почти не ходят. Но иные существа забредают, и их стоит остерегаться.

– Иные существа? – переспросила я, развешивая на кусте полотенце и ночную сорочку, так же любезно выделенную Маем из гардероба бабушки.

– Русалки и нимфы. Они безобидные, пока не приревнуют тебя или к тебе. Но пока беспокоиться тебе не о чем, – усмехнулся он.

Меня эта информация заставила понервничать, но, тем не менее, я произнесла нарочито обиженным тоном:

– Из твоих слов выходит, что я им приглянуться не могу?

– Нет! Нет! – заволновался Май. – Я такого не говорил! Ты очень красивая! Я не так выразился! Я имел в виду, что чаще они обращают внимание на парней, а я...

Я не удержалась от смеха:

– Всё хорошо. Я пошутила. Ну а ты? Тебя они приревновать ко мне разве не смогут?

Он нахмурился и отвёл взгляд.

– Да я не в их вкусе.

Я не знала, что ответить на его слова. С одной стороны, можно было сказать, что он красивый и всё себе надумывает. Причём это было истинной правдой: он действительно был довольно красив. С другой стороны, в его словах могли заключаться законы этого мира и информация о реальных предпочтениях русалок и нимф, а не комплексы. Если в этом случае я начну его разубеждать, выйдет некрасиво.

«В таком случае, у них плохой вкус», – сказала бы я, но это выглядело бы как флирт, а обстановка и без флирта сложилась достаточно неловкой.

– Так вот, – продолжил Май, – чтобы ничего непредвиденного не произошло, мы можем переговариваться. Просто говорить всякую ерунду, рассказывать о себе, петь песни. Только одно "но": не называй своего имени. Если они услышат и захотят тебя похитить, ты ни за что не выберешься!

От последних слов пробрала дрожь: ведь точно забуду об этом! Май проворно отвернулся и отошёл на десяток шагов, предоставляя мне свободное пространство. Я стянула одежду, непрерывно наблюдая за его широкой спиной, освещённой тусклым светом луны: боялась, как бы он не повернулся. Но Май сдержал слово. Он сидел, скрестив ноги, и, обхватив руками колени, смотрел куда-то вверх, в ночное небо.

– Ты там как? Жива?

– Жива, – отозвалась я, ступая в успевшую остыть воду. Она не была ледяной, но первые шаги в ней отпечатывались мурашками. – Холодно.

– Ага, неудачное мы выбрали время для купания. Лучше это делать вечером. Тогда вода тёплая.

Несмотря на неотступающее напряжение, я погрузилась в сказочную атмосферу открывшегося мне вида. Переливающаяся плавленым металлом вода, убаюкивающий плеск, звуки насекомых. Высоко над головой полумесяцем, завалившись на бок, улыбалась луна. Приветливо, сонно. Она была рада мне, а я постепенно начинала чувствовать себя всё более расслабленной, хоть и оставалась настороже: следила, как бы ко мне не подобрались русалки.

Практически не замолкая, я рассказывала Маю о своей учёбе. О преподавателях, студентах, трудностях и интересных моментах. Он слушал меня не без интереса, постоянно вставляя замечания или прося об уточнениях. Всё же для него мой мир был незнаком и очень его интересовал.

Я наблюдала за Маем. Хоть в темноте с такого расстояния не было видно положения его головы, мне казалось, он всё ещё не смотрит на меня. Я отчего-то преисполнилась доверия.

Когда настала очередь Мая погружаться в воду, я ощутила смущение. Вот и он сейчас разденется! И что мучительно странно и неясно: раз это сон, могу ли я подсмотреть одним глазком? Не то, чтобы я очень хотела, но...

– Я захожу в воду! – оповестил Май.

– Поняла!

Нет, даже во сне стоит сохранить лицо. Никаких подглядываний за обнажёнными телами!

– Теперь ты расскажи мне что-нибудь о себе.

– Что тебе рассказать? – поинтересовался Май.

– О детстве, о семье, о Лайле, в конце концов!

Сама Лайла резвилась в воде недалеко от Мая, создавала неописуемое количество шума, булькая, бултыхаясь, отряхиваясь.

– Да что сказать? Родителей я почти не помню. Маленький был, когда они погибли. Воспитывала меня, в основном, бабушка, она лекаршей была. Кажется, я об этом уже говорил? Впрочем, не важно. Я очень её любил! Она заботилась обо мне, как родная мама. Обучала всему, играла со мной. Мы почти всё детство вдвоём были: бабушка да я. И Лайла, конечно! Как же без неё! – по голосу мне показалось, что Май обратился непосредственно к собаке и сейчас, вероятно, трепал её за шёрстку. – Так-то и друзья у меня были. Много-много ребятишек с окраины, правда, теперь мы не общаемся. А раньше... что это?

– Что ты сказал?

– Ты не слышала?

Я напрягла слух, и до меня донеслось рыдание. В кустах у мелководья горько плакала девушка.

– Здесь кто-то есть, помимо нас?

– Погоди, я выйду, и мы проверим, – послышался громкий плеск и хлюпающие шаги по земле, пара мгновений – и Май позвал: – можешь поворачиваться.

К лицу прилил жар. Май обернул пояс полотенцем, но одеваться не стал, оставив хорошо сложенный торс неприкрытым. Он даже не удосужился насухо вытереть грудь, и теперь его обычно золотистая кожа сверкала призрачными бликами, и по ней с мокрых волос крупными жемчужинами скатывались капли воды. Майя, почему тебе сняться полуголые мужчины?! Объяснись!

Я могла бы понять, что он не оделся по тому, как мало прошло времени с момента его выхода на сушу, и сделать замечание! Но было поздно: слишком бурная реакция выдала бы моё смущение с потрохами! Но на лишние размышления и неловкость не было времени: плач не утихал.

Я взглядом указала на предполагаемый источник звука, и мы осторожно, чтобы не спугнуть, двинулись к кустам. Лайла, не понимая, почему закончилось веселье, поспешила за нами, но у самих кустов неожиданно остановилась и заскулила. Дальше с нами идти не стала. Я в удивлении замерла, обернувшись к ней, а потом посмотрела на хмурого Мая. Он раздражённо отбросил со лба прилипшую прядь и резким движением раздвинул ветки.

Сначала я не поняла, что за существо открылось нашему взору. Но вскоре в общей черноте вырисовались подрагивающие обнажённые плечи, облепленные длинными, достающими песка, волосами. Судя по длине туловища, высокая девушка сидела, закрыв лицо руками с длинными когтистыми пальцами. Почему она без верха? Без верха, но в юбке с уходящим в воду подолом. Постойте...

Вдруг её «юбка» дрогнула, и на свет, переливаясь миллионом чешуек, показался мощный рыбий хвост. В свете луны плавник на миг блеснул радужными разводами и снова скрылся под водой. Русалка!

Сердце застучало как бешеное, я в панике посмотрела на Мая, ожидая увидеть в его глазах поддержку и успокоение, но он всё ещё был напряжён. Май сказал, что русалки безопасны, так почему же такая реакция?

– Эй! – окликнул он. Русалка тотчас отняла руки от заплаканного, но всё же прекрасного кукольного лица с большими глазами. – Что случилось? Почему ты плачешь?

Зачем Май заговорил с ней? Не русалочьи ли это чары? Я читала, что эти существа могут влиять на разум жертв и заманивать в свои сети.

Русалка тут же изменилась в лице, на нём блеснуло томное выражение:

– А ты хочешь меня утешить?

Но её игривый настрой не продержался и минуты: почти сразу она схватилась за голову, будто страдая от невыносимой боли, и с новой силой завыла.

Май подошёл ближе, я хотела его окликнуть, но, к счастью, вовремя вспомнила, что имена в присутствии русалок называть нельзя. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

– Почему ты плачешь? – настойчиво спросил Май снова.

– Это всё проклятый Цветочный принц! – заверещала она.

– Что он тебе сделал? Он тебя обидел?

Слёзы ручьями катились по её щекам. Она усиленно закивала.

– Ещё бы! Он совсем не обращает на меня внимания! Ни на меня, ни на моих сестричек!

Май вздохнул:

– Так он ни на кого не обращает внимания. Кто видел Цветочного принца в компании девушки?

– Я! – воскликнула русалка. – Два года назад он веселился с нимфами из того леса! Могу глаза себе вырвать своими же руками, если я вру! – она продемонстрировала длинные и острые когти, не дающие повода усомниться в их мощи.

– Ну, так это было два года назад, – как будто что-то осознав, проговорил Май.

Что было два года назад?

Русалка на его замечание не обратила внимания и продолжила сокрушаться:

– Это ещё что! Сегодня он как с цепи сорвался! Голова от его безумных завываний раскалывается! – на этих словах она с силой ударила хвостом по воде, и брызги окатили Мая. Он раздражённо вздохнул, прикрываясь от них, но промолчал на сей счёт.

– Голова болит не только у тебя, я правильно понимаю? – уточнил он спокойным тоном.

Русалка кивнула:

– У всех сестричек болит. Сил нет!

Май, всё это время сидевший перед русалкой на коленях, неуклюже встал, внимательно следя за тем, чтобы полотенце не соскользнуло и не открыло шокирующую картину. Но, видимо, русалка к факту наготы относилась спокойно: она и сама была обнажена выше пояса. А, может, у неё из-за головной боли просто не было настроения.

Май, осторожно коснувшись моего локтя, развернулся и направился к месту, где мы оставили вещи. Их смиренно стерегла Лайла.

– И что же делать? – спросила я шёпотом.

Май взял рубашку и отряхнул от песка:

– Отвернуться, если не хочешь увидеть ничего лишнего.

Я резко развернулась вокруг своей оси и от негодования проворчала:

– Мог бы сразу одеться!

Май звонко рассмеялся.

– Прости, если смутил, – послышался шорох ткани. – Я просто подумал, что кто-то попал в беду, и нельзя медлить. С русалками мы ничего не сделаем. Видимо, на нечисть сегодняшняя мелодия Цветочного принца подействовала пагубно. Думаю, если бы он действительно хотел музыкой убить, то русалок уже не было бы. Или им было бы настолько плохо, что и слово вымолвить не представлялось возможным.

Я вспомнила душераздирающие крики торговки, шокированные возгласы толпы и две полные окровавленные кисти. Шутишь, Май? По-твоему, принц предпочитает быструю смерть?