Тишина, в которой двое
Буря ушла.
Следы боли, сомнений, разрушительных эмоций — будто отступили, оставив после себя оголённую землю, на которой теперь можно было строить заново.
И он это знал.
Знал, что вам не нужны фейерверки, не нужны красивые сцены.
Нужна — тишина.
И он рядом.
Винни не говорил, куда вы едете, только сжал твою руку в машине. Его пальцы тёплые, крепкие, будто держали не просто ладонь — а всё, что от тебя осталось, чтобы потом склеить бережно, не торопясь.
Вы прибыли на окраину города. Маленький деревянный дом у озера. Снаружи он был почти неосвещён, но внутри — уютный свет, запах камина и дерева.
— Это что? — тихо спросила ты, входя.
— Это дом, где никто не будет мешать тебе быть собой, — ответил он.
Ты прошла по мягкому ковру, сняла пальто, разулась. Всё было — будто после долгого бега: наконец можно отпустить мышцы, дыхание, внутренний крик.
А потом — музыка.
Не громкая. Винни поставил старый винил — джаз, чуть хрипловатый голос саксофона, как будто он тоже пережил свою драму, но остался жив.
Он плотно закрыл окна, сделал чай, кинул пару подушек на пол у камина и посмотрел на тебя.
— Иди сюда.
Ты опустилась рядом.
Он — тоже.
Без слов. Просто рядом.
Легко касаясь плечом, щекой, пальцами.
Ты чувствовала, как его дыхание выравнивается.
Как он живёт рядом. Не торопит. Не тянет. Просто есть.
И этого было много.
— Я знаю, что мы пережили слишком многое, — сказал он спустя полчаса молчания. — И, возможно, кто-то другой испугался бы этого.
Он повернул голову к тебе.
— Но не я. Я не боюсь. Ни тебя, ни прошлого, ни того, что ещё впереди.
Ты посмотрела в его глаза.
— Почему?
— Потому что я тебя люблю. И потому что я уже однажды жил без тебя. А второй раз — я не выдержу.
Ты подалась вперёд, прижалась к его груди, и он обнял тебя крепче.
За окнами тихо шумели деревья. Лёгкий ветер касался стёкол.
Музыка играла.
Чай давно остыл.
А вы сидели, двое — на полу у камина, без фильтров, без масок.
Ты прошептала:
— С тобой — как дышать.
Он улыбнулся.
— А без тебя — как тонуть.
И в этой тишине было больше любви, чем в тысячах криков.
Потому что это была тишина — после войны.
И в ней — наконец была жизнь.