8 марта..
ночь перед 8 марта:
Кабинет тонул в желтоватом свете настольных ламп и тяжелых тенях, дрожащих на высоких лепных потолках. В камине догорали дрова, изредка стреляя угольками, и этот треск лишь подчеркивал напряжённую тишину, прерываемую сухим шелестом бумаг. Император сидел за массивным столом красного дерева, его прямой, словно аршин проглотил, силуэт четко выделялся на фоне темного бархата портьер. Начищенная пуговица на мундире тускло блестела в свете огня. Он не поднимал глаз от донесения, лишь тяжелая золотая печать на цепочке мерно покачивалась, когда он переворачивал очередной лист.
— …стало быть, в Пензенской губернии дело о растрате так и не сдвинулось с мертвой точки? — Голос его был глух и низок, без обычных металлических ноток, только усталость и ледяное спокойствие.
Граф Бенкендорф, сидящий напротив в кресле, чуть подался вперед, его лицо было непроницаемо.
— К сожалению, Ваше Императорское Величество, губернатор покрывает местное дворянство. Улик достаточно, но… — он развел руками, — круговая порука. Сместить его без скандала не выйдет, а скандал сейчас…
— Сейчас не время, — закончил за него Николай Павлович, резко поднимая голову. Взгляд его серых глаз был тяжел и остр, как лезвие штыка. — Хотят тишины любой ценой. Даже если придётся казнить.
Он откинулся на спинку кресла, провел ладонью по лицу, на мгновение позволив себе слабость — маска строгости на миг сползла, обнажая глубокую морщину меж бровей. Но тут же император вновь собрался, выпрямился и бросил короткий взгляд на напольные часы в углу. Стрелка неумолимо приближалась к половине двенадцатого.
Бенкендорф перехватил этот взгляд и понятливо кивнул.
— Осмелюсь напомнить, Ваше Величество, уже поздно. Завтра трудный день, смотр войск и прием австрийского посланника.
— Помню, Александр Христофорович, помню, — сухо ответил Николай, вновь углубляясь в бумаги. — Мы закончим с этим делом, и я вас отпущу. Мне ещё нужно набросать резолюцию по флоту…
Он не договорил. В коридоре, за тяжелой дубовой дверью, послышался легкий, едва уловимый шорох. Не чеканный шаг караульного, не шарканье камердинера. Что-то иное, почти невесомое. Звук был настолько тих, что Бенкендорф его не уловил, продолжая говорить о деталях пензенского дела. Но Николай, привыкший за годы службы различать малейшие оттенки звуков в ночном дворце, насторожился. Он вскинул бровь и бросил быстрый, внимательный взгляд на дверь. Бенкендорф, заметив перемену в лице императора, осёкся на полуслове.
Тишина в кабинете стала абсолютной. Бенкендорф замер, не закончив фразы, и тоже перевел взгляд на дверь. Его рука инстинктивно легла на эфес шпаги, хотя здесь, в императорском кабинете, опасности быть не могло — только нарушение порядка.
Николай Павлович медленно, с ледяным спокойствием отложил перо в сторону. Костяшки его пальцев на мгновение побелели, сжав подлокотник кресла, но лицо осталось непроницаемым. Только желваки на скулах дрогнули.
Шорох за дверью повторился, более отчетливый — мягкий шелест ткани по паркету. Бенкендорф замолчал, настороженно глядя на императора. В камине громко треснуло полено, рассыпав сноп искр.
Николай Павлович медленно поднялся из-за стола. Высокий, широкоплечий, он даже в домашнем мундире выглядел воплощением державной мощи. Живые серые глаза сузились, взгляд стал колючим. Нарушение порядка — даже в мелочах — всегда выводило его из себя.
— Кто там? — голос его прозвучал негромко, но в нем явственно слышались стальные нотки. — Войдите.
Он не сделал ни шагу навстречу, оставшись стоять у стола, опершись костяшками пальцев о столешницу. Бенкендорф деликатно отвёл взгляд, уставившись в одну точку на стене — статусный этикет требовал не пялиться на дверь, словно простому любопытствующему лакею.
Дверь медленно отворилась, и в приеме показалась фигура императрицы. Мягкий свет ламп упал на распущенные волосы, на простую домашнюю одежду, так не соответствующую позднему часу и строгим правилам дворцового распорядка. А главное — на округлившийся живот, который домашнее платье совсем не скрывало.
Николай замер. Секунду он стоял неподвижно, словно не веря собственным глазам. Потом взгляд его опустился на вашу руку, на обручальное кольцо с романовским гербом. Брови его медленно поползли вверх, уступая место не гневу, а чему-то иному — смеси изумления и едва сдерживаемого, почти мальчишеского восторга, который он тут же попытался задавить привычной маской строгости.
Бенкендорф, уловив затянувшуюся паузу, все же скосил глаза и тут же отвел их обратно. Лицо его осталось бесстрастным, лишь желваки чуть заметно дрогнули. Он понял, что стал свидетелем чего-то очень личного.
— Ваше Величество... — тихо начал он, поднимаясь. — Позволите мне удалиться?
— идите. — сказал император. Александр Бенкендорф покинул кабинет.
Он сделал шаг навстречу ей, потом еще один. Глаза его, только что холодные и усталые, теперь лихорадочно блестели.
— Соня? — голос его дрогнул, потеряв всю свою начальственную суровость. — Ты... как? Почему ты здесь? Почему не спишь в такой час?
Она опустила взгляд на руки. Тонкие пальцы теребили край домашнего платья, и этот жест, такой детский и беспомощный.
Николай Павлович шумно выдохнул — то ли вздох, то ли сдавленный рык — и, схватив её за запястье, втащил в кабинет. Дверь за её спиной захлопнулась с глухим тяжелым стуком, отрезая их от пустого коридора и строгих правил, висящих над дворцом.
— Ты хоть понимаешь, — начал он, не отпуская её руки, но голос его сорвался. Он не договорил. Вместо этого рванул её к себе, обхватил ладонями лицо, заставляя поднять взгляд. Большие пальцы провели по скулам, стирая несуществующие слезы. Глаза его, только что холодные и колючие, теперь горели совсем иным огнем: тревогой, скрытой за маской гнева.
— Тебе в таком положении, покой нужен, — прошептал он. Говорил император резко, но руки, сжимающие её лицо, дрожали мелкой дрожью. Император Всероссийский, самодержец, перед которым трепетали министры и генералы, сейчас боялся. Боялся за неё и за то, что скрывалось под её сердцем.
Наконец он разжал пальцы, провел ладонью по её волосам — жест получился сам собой, почти ласковый — и, схватив за плечи, усадил в кресло, где только что сидел Бенкендорф. Сам же опустился перед ней на корточки, оказавшись почти вровень. Так, чтобы видеть её лицо снизу вверх, видеть каждую тень, каждую эмоцию.
— Зачем пришла? Что-то случилось? Или... — он поднял на неё голову — ...не спится?
— во-первых, нормальное у меня положения. во-вторых, не могла не как уснуть.. ну и не только я.— сказала та, намекая на будущего ребёнка.
Он замер, всё ещё стоя перед ней на коленях — поза, немыслимая для императора, но сейчас он об этом не думал. Её слова повисли в воздухе между ними, и Николай Павлович почувствовал, как уголки губ предательски дрогнули. Он тут же нахмурился, пытаясь вернуть лицу строгое выражение, но глаза уже выдавали его с головой — в серой глубине плескалось что-то тёплое, почти нежное.
— "Мы захотели", значит, — повторил он тихо, и в голосе проскользнула едва заметная хрипотца. — Целая делегация. Два человека... вернее, полтора.
Он позволил себе улыбнуться — коротко, чуть заметно, но это была настоящая улыбка, та, что появлялась на его лице лишь в редкие минуты, когда они оставались вдвоём. Рука его сама собой потянулась к её животу, замерла в воздухе, спрашивая разрешения, и лишь затем бережно, едва касаясь, легла поверх домашнего платья.
— И как... — он запнулся, подбирая слова, словно мальчишка. — Как он там? Толкается? Спит?
Ладонь императора Всероссийского, привыкшая сжимать эфес шпаги и подписывать смертные приговоры, сейчас замерла на округлившемся животе с такой осторожностью, будто под тканью было нечто хрупкое, способное разбиться от одного неловкого движения. Он всё ещё стоял на коленях, забыв о собственном достоинстве, о позднем часе, о Бенкендорфе, который, возможно, ещё не успел покинуть коридоры дворца.
— нет, не спит. Наоборот, толкается. Спрашивает так: "Где же наш папа? Почему он опять где-то пропадает?"
— ну, Сонечка, ну ты же знаешь, что у меня дела. — сказал Николай, и встал с колен.
— дела.. ну да, я же забыла. Ты же император.. — как-то грустно, проговорила Соня.
— так. Не плакать, mon cher, пожалуйста, не надо. Ну вот чего ты хочешь? Может, яблок? Устриц там, или не знаю.. котлет, булочек?
— с капустой? — императрица шмыгнула носом. Почти детский жест, но от него у Николая появилась улыбка.
— да. Как ты любишь. Будешь? — спросил тот, взяв её руки в свои.
— буду. — проговорила та, сжав слегка руки супруга. Будто ища в них какую-то поддержку.
— подожди.. буквально пару минут. Я даже сам за ними схожу. Ты только сядь, тебе перегружаться нельзя.
Николай посадил девушку на своё место, и бытсро вышел из кабинета. Его шаги удалялись по коридору, в то время как Софья сидела на месте своего любимого мужа. Её взгляд упал на какую-то бумагу, та не долго думая потянулась за ней.
Взяв, она повернула его, и почувствовала еле чувствующий запах тюльпанов. Цветов эти она не любила, да из её окружения, духами с запахом тюльпанов не кто не пользовался. Значит письмо пролежала здесь долгое время.
Девушка начала открывать письмо.
"Не ужели измена..? Нет, я не верю этому.."— подумала Софья, открыла письмо и начала читать содержимое:
«Его Императорскому Величеству,
Государю Императору Николаю Павловичу
Позвольте мне, смиренной подданной Анне Бельской, выразить Вам свою глубочайшую признательность за оказанное доверие.
Осмелюсь сим смиренным письмом обеспокоить драгоценные минуты Вашего покоя, дабы исполнить повеление, которое Вы изволили мне оказать третьего дня в Янтарной зале.
По Вашему высочайшему поручению, я, недостойная, навела самые тщательные справки и размышляла дни и ночи напролет, дабы совет мой оказался не во вред, а в радость.
Исполнить Вашу волю оказалось делом непростым, ибо Государыня Императрица (да хранит Господь Её Красоту и Здравие) является обладательницей столь утонченного вкуса, что обычные дары, коими тешат прочих знатных дам, для Неё будут подобны увядшему полевому цветку среди роскошного сада.
Посему, взвесив все достоинства и недостатки, я бы дерзнула предложить Вашему Величеству не драгоценность (ибо шкатулки Императрицы ломятся от редкостных камней), и не наряд (ибо лучшие портные Европы считают за честь шить для Неё).
Я полагаю, что сердцу Государыни будет угоднее всего получить дар, согретый теплом Вашей заботы.
В ювелирной лавке приезжего мастера из Милана, синьора Тортони, я видела недавно вещицу необыкновенную. Это небольшой тайник-медальон в виде старинного фолианта. Переплет его выполнен из темно-синего сафьяна (любимый цвет Её Величества) и усыпан мелкими васильками из сапфиров и алмазов.
Но главное не в камнях. Внутри, под стеклом, искусный мастер может поместить миниатюру. И тут я, страшась своей смелости, все же выскажу мысль: если Вы, Государь, соизволите подарить Ей не свой парадный портрет в латах и порфире, а тот набросок, что прошлой осенью писал с Вас придворный живописец, где Вы изображены в простом мундире, с усталым, но добрым взглядом, каким Вы смотрите лишь на самых близких... Думаю, для Императрицы это станет большим сокровищем, нежели все короны мира.
Сей дар скажет больше любых слов: он скажет, что даже будучи Повелителем миллионов, Вы помните о Её тихой радости видеть в Вас не только Императора, но и Супруга.
Простите мою дерзость, Ваше Величество, за то, что позволила себе столь вольные суждения о столь личном. Я руководствовалась лишь искренним желанием быть полезной Вам и моей Государыне.
Осмелюсь ли просить Вас, Ваше Величество, если когда-либо вновь окажетесь в затруднении перед таким ответственным выбором, помнить, что я не откажусь помочь давнему другу моей семьи.
Желаю Вам и Вашей Августейшей супруге многих лет счастья и благоденствия.
С глубочайшим почтением и искренней преданностью Вашему Величеству,
Анна Бельская
7 марта 1830 года.»
На лице Софьи появилась улыбка. Довольная улыбка. Она хорошо знала Анну Бельскую. Она бы не позволила иметь каких-то.. романтичные связи с императором. С плеч императрицы, будто камни упали.
Софья положила письмо обратно, и прикрыла какой-то бумагой, чтобы Николай даже не догадался, что она брала письмо.
Николай вернулся. С булочками, как и обещал.
Софья просидела ещё час в кабинете мужа, обсуждая с ним всё, что лезло в голову.
Когда она ушла в спальню, то Николай сразу стал искать письмо, которое лежало у него на столе. Он ведь точно помнил куда положил сам подарок.
— Подарок на месте, — тихо проговорил император и резко закрыл ящик, который открыл пару секунд назад. — письма нету. Где же... — Николай замер, провёл рукой по лицу, будто стирал груз усталости который пал на него, и вздохнул. — Ma chère Sonya.. ну куда же ты письмо убрала.. — он прошептал это в пустоту кабинета. И стал искать, перебирать каждое письмо которое было на столе, каждую бумажку.. и нашёл! Да вон оно.. только оно открытое (ну мы то знаем, кто его открыл^^).
Николай взял письмо, усмехнулся наглости своей супруги, которое она себе позволяла.. так сказать частенько, но в меру. Открыв письмо, он начал читать письмо. Внимательно. Будто читать документы касающиеся империи, но нет. Не сейчас. Его это неа данный момент не волновало. Волновало одно, будет ли рада Софья, не только такому подарку, которое уже лежит у ней на туалетным столике, а она о нём не догадывается даже, а другое. Что Николай сам выбирал, сам ездил искать, под предлогом, что он просто уезжает по государственным делам.
Он убрал письмо, погас почти все свечи, и оставил одну для освещения коридора.
Солнце уже поднялось над заснеженным Петербургом, но в императорскую опочивальню проникал лишь мягкий, рассеянный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые парчовые занавеси. Было раннее утро, и город ещё только начинал наполняться звуками предстоящего дня — где-то вдалеке прогрохотала телега, донёсся приглушенный стук копыт по булыжной мостовой.
Государыня открыла глаза не сразу. Ей не хотелось покидать уютный плен тёплых одеял, но привычка, выработанная годами, взяла верх. Она приподнялась на подушках, поправив кружевной чепец, и её взгляд, ещё сонный и чуть рассеянный, скользнул по знакомой обстановке спальни. И вдруг остановился.
На туалетном столике, среди флаконов с венецианским стеклом, хрустальных пробок и серебряных щёточек, лежал предмет, которого вчера там не было. Он был небольшим и сразу приковал к себе внимание — тёмно-синее пятно на фоне светлого мрамора столика. Она моргнула, прогоняя остатки сна, и села прямо.
Это был изящный медальон, но такой необычной формы, что сердце её пропустило удар. Он был выполнен в виде старинного, миниатюрного фолианта. Переплёт из сафьяна, самого лучшего, какой только могла представить человеческая рука, был глубокого, густого синего цвета, подобного ночному небу или водам Невы в сумерках. И по этой синеве, словно драгоценные звёзды, рассыпались васильки. Лепестки их, искусно выложенные из сапфиров, переливались в утреннем свете живым, глубоким блеском, а в сердцевинках искрились мелкие, чистейшей воды алмазы, зажигая вокруг себя крошечные радужные лучики.
Императрица завороженно протянула руку, стараясь не упасть с кровати. Осталось совсем чуть-чуть и... Вот! Пальцы коснулись прохладного, бархатистого сафьяна и холодных, гранёных камней. Медальон был тёплым от её прикосновения, он словно хранил в себе чью-то заботу и тайну. Она бережно взяла его, ощутив приятную тяжесть, и машинально, повинуясь безотчётному желанию, нажала на едва заметный выступ на корешке "фолианта".
Раздался мягкий щелчок. Крышка-переплёт приоткрылась. Внутри, под крошечным, но идеально прозрачным стеклом, которое было вправлено в рамку из тонкого золота, она увидела не просто миниатюру.
Это был он.
Император.
Но не тот парадный, величественный образ, к которому все привыкли, — не в сверкающих латах, не в тяжёлой горностаевой мантии и не с орденскими лентами через плечо. Это был совсем другой взгляд. Тот набросок, что прошлой осенью делал с него придворный живописец в один из редких спокойных вечеров в Царском Селе. Она помнила тот день: ветер срывал с лип последние жёлтые листья, а он, уставший от бесконечных докладов и заседаний, сидел в простом мундире армейского покроя, без единой звезды, откинувшись на спинку кресла. Художник сумел поймать то самое, сокровенное выражение — взгляд его был устремлён куда-то вдаль, за окно, чуть усталый, но бесконечно добрый и тёплый. Таким он смотрел только на неё, только в минуты полного уединения и покоя.
В горле у неё встал комок. Она замерла, боясь дышать, боясь, что это хрупкое видение исчезнет. Пальцы её крепче сжали медальон.
За спиной послышался едва уловимый шорох шагов по пушистому ковру. Она обернулась. В дверях, ведущих в его кабинет, стоял он сам, уже одетый, с лёгкой, чуть виноватой улыбкой на губах. В руках он держал небольшой букет живых васильков, перевитых зелёной лентой, — смешной, деревенский, трогательный контраст с бриллиантовым великолепием на её столике.
Софья посмотрела на мужа, потом снова на миниатюрный портрет под стеклом, на синие сапфиры, так похожие на цветы в его руках, и слёзы благодарности и любви хлынули из её глаз, застилая всё вокруг сияющей дымкой.
Она медленно откинула тяжелое стеганое одеяло, накинула пеньюар и, ступая босыми ногами по пушистому ковру, подошла к Николаю и обняла его.
— спасибо.. — прошептала та. Почти не слышна, но этот шёпотом был громче чем чей-то крик.
— вы ведь знали про подарок. Верно? — "вы".. он обращался к ней так только в нескольких случаях.
В первом: когда они в обществе, а не наедине с друг другом.
Во втором: просто показать себя галантным или в шутку с ней наедине. Что бывало часто.
— знала, — прошептала Софья. — но не думала, что в жизни он будет.. таким, красивым. — Николай улыбнулся, и погладил её по голове.
— наш малыш тебя ночью потом не доставал?
— нет, он был спокоен. — прошептала государыня и уткнулась в грудь мужа.
— ну это ведь хорошо.. кстати у меня есть ещё один подарок! — вдург сказал Романов, и Соня резко подняла голову.
— ещё?! А можно мне его сейчас увидеть? Пожалуйста, пожалуйста.. прошу тебяя — её супруг лишь хихикнул на это.
— ты что, даже вечера не дождешься?
— ну Коля-я.. — протянула его имя та.
— ну ладно, ладно. Хорошо, — вдруг император вспомнил, что стоит с цветами и потянул их любимой. — кстати! Это тебе.. сам ходил по оранжерее и выбирал. — Соня улыбнулась, довольной, радостной улыбкой и взяла букет васильков.
— мм, благодарю, Николай Павлович.. — прошептала та, и вдохнула их аромат.
Она отстранилась от его объятий и позвонила в серебряный звоночек. В комнате сразу появилась служанка. Она сделала реверанс.
— да, Ваше Величество? — сказала та.
— на бери в эту вазу воду, — государыня протянула ей вазу, которая стояла у ней на туалетном столике. — и принеси сюда обратно. Да побыстрее! — произнесла Софья, и положила букет на стол. Служанка быстро покинула спальню с вазой в руках.
— ну что, хочешь увидеть подарок или потом? — сказал Николай, подошёл к ней со спины.
Его дыхание коснулось кожи раньше, чем губы — теплое, чуть прерывистое. Она инстинктивно повела плечом, ожидая, но не зная, чего именно. А потом он прильнул губами к ложбинке под ухом, туда, где пульс бился часто-часто, как у пойманной птицы. Поцелуй был мимолётным, почти невесомым — просто прикосновение, затянувшееся на мгновение дольше, чем позволительно. Но этого хватило, чтобы по спине пробежал табун мурашек, а в груди разлилось тягучее тепло. Когда он отстранился, на коже еще горел его след.
— потом. — лениво прошептала та.
— хорошо.. ну тогда я пошёл? Чуть позже тогда позову тебя к себе в кабинет.
— хорошо.
Николай ушёл, оставив её одну. Та дождалась когда придёт служанка, и поставила в вазу букет, который подарил ей супруг.
День прошёл на удивление быстро. Все поздравляли женщин, девушек, девочек.. во дворец приехал даже брат Софьи, Александр с семьёй. Она была рада видеть их, хоть они и приехали всего на пару минут.
Племянница Софи, Маша вручила ей свёрток, и с серьёзным лицом сказала: "откроете, тётушка, только перед сном".
Так она и сделала. Она убрала свёрток подальше, чтобы за весь день не взять его в руки и открыть.
Вот настал момент когда император позвал её к себе.
Она опустилась в кресло у камина с заметным облегчением — мартовская распутица и беременность делали даже короткий путь через дворец утомительным. Император не начинал разговора, пока не налил ей теплого травяного чаю из чайника, что странно стоял среди его бумаг.
— Пей. Мед велено класть, если захочешь, — кивнул он на маленькую вазочку. — Я должен знать, что можно, а чего нельзя моей жене и моему наследнику.
Затем он придвинул к ней большой сверток, перевязанный шелковой лентой. Внутри оказалась невероятной мягкости шаль ручной работы — тончайший пух, невесомое облако.
— Чтобы плечи укрывать, когда вечерами читаешь. Тепло должно быть всегда, — сказал он, собственноручно укутывая ее. — Это первый подарок. А второй...
Он достал маленький бархатный мешочек и высыпал на ее ладонь колечко — тонкое, с крошечным рубином, похожим на капельку крови.
— я сам ходил.. ходил и выбирал. Наверное, звучит глупо, но мне было обязательно посмотреть самому. Со мной даже твои фрейлины не ездили, чтобы они мне помогли. — сказал Николай и одел колечко ей на палец.
— спасибо.. — прошептала она, и поцеловала его в щёку.
________________
3174 слов
Я в шоке, с количество слов...
Дорогие мои читательницы! Поздравляю вас с 8 марта! Пусть вы будите такие же красивые, любимые... И пусть молодые люди подарят вам незабываемые, но хорошие подарки!
Всех лю :3
Не забывайте подписываться, на наш тгк, называется он: ваша богиня пера 🖋️
Ещё раз всех с 8 марта!