Дух за Завесой

«Оказывается, чтобы доказать любовь, достаточно пройтись по всем его кошмарам, низвергнуть парочку тюремщиков и не задушить демона. Пустяки.» — Рук в разговоре с Линой.

Мир не возвращается сразу.

Он просачивается, как свет в глубину морского дна — неуверенно, пятнами, будто боится потревожить чудовище, что скрывается внизу.

Я не ощущала себя чудовищем, нет, конечно. Скорее — одной из тех рыб, на которую оно охотится.

Могла бы я быть той, что смотрит на меня сквозь стекло?

Её плавник медленно колыхался в толще воды, и она ещё не подозревала, как опасен этот мир.

Или всё же подозревала?

Вот за ней ринулась другая, и на миг мне показалось, будто они спасаются от чего-то ужасного, но нет. Они просто играли и догоняли друг друга между водорослями, среди кораллов, задевая друг друга хвостами и пуская ввысь маленькие пузырьки воздуха. Они поднимались к свету и исчезали где-то за границей окна — туда, где не было ни дня, ни ночи, только вечная голубизна. Безбрежная. Безвременная. Как тишина внутри меня.

Я не сразу поняла, что лежу у себя в комнате, как и не сразу поняла, что дышу. Ткань под спиной была мягкой и прохладной. Слишком мягкой и слишком чистой. Она резко контрастировала с жёсткой и мокрой от моей крови древесиной трюма.

Кто-то поправлял подушку под затылком. Кто-то вытирал губы, когда я отказывалась пить, потому что мозг кричал: «Отравлено!». Кто-то прикладывал ко лбу мокрую ткань, когда тело сотрясала агония. И все говорили шёпотом, словно боялись спугнуть мою жизнь.

Когда я открывала глаза, то не узнавала комнату, не узнавала свою команду, не узнавала Тень. Не узнавала ничего. Даже себя. И каждый раз, когда я закрывала их обратно, я слышала чьё-то дыхание, чувствовала движение воздуха, слышала, как скрипит кресло под чьим-то весом.

Но я не спрашивала кто это. Не открывала рот. Не поворачивала головы. Я не слышала слов. Всё что я слышала — это только шум воды. Глухой, низкий, без начала и конца.

Иногда кто-то касался моей руки, иногда — просто сидел, а иногда кто-то плакал.

Может это я? Возможно.

Секунды переплывали в минуты, те — в часы, а часы вытекали в дни.

Сколько времени прошло? Как я здесь оказалась?

В какой-то момент я попыталась медленно пошевелить пальцами и у меня получилось. Но первым, что я почувствовала в себе — магия вернулась. Я чувствовала её в каждом нерве. Она дышала во мне и хотела вырваться, обрести форму, но я не отпускала её, как не отпускала и себя. Я боялась дышать по-настоящему, потому что знала: как только вдохну — всё вернётся. Кандалы. Плеть. Каюта. Запах крови, вина и пота на своей коже. И лаванды.

Единственным, что отмеряло для меня время, было оцепенение, сменявшееся кошмарами и моими собственными криками. Мир распадался на два состояния: забвение и паника, а между ними — ничего.

Но однажды что-то изменилось. Чей-то голос вплёлся в мои крики, не заглушая их, но становясь отголоском.

— ...МЫ УНИЧТОЖИЛИ ЕЁ, РУК!...

— ...ТЕБЯ БОЛЬШЕ НЕ ВЫСЛЕДЯТ...

— ...ТЫ В БЕЗОПАСНОСТИ...

Этот голос кричал вместе со мной, но не для того, чтобы остановить, а чтобы быть рядом и донести до меня покой. Мою руку сильно сжали, почти больно, и тогда я впервые почувствовала чужое тепло — не мертвящее, не исцеляющее, а настоящее. Не забота, не жалость — ярость. Сильная и упрямая, как та, кто держала меня за руку.

И тогда щёлкнуло.

Нэв. Это была Нэв.

Я не знала, как её разум пробился сквозь мою тьму, но он был первым, кто это сделал. И пусть я не поверила её словам, не ответила, не пошевелилась, но я услышала.

И если ярость Нэв прорвал первый лёд, то Дориан — рассмешил его трещины. Не словами, не шутками — звучанием. Своим присутствием. Тонким запахом сандала и вина, шелестом страниц, мягким поскрипыванием кожаной обложки.

Он пришёл однажды с книгой, сел рядом и начал читать, словно я была не невменяемой, не сломанной, а просто избалованной леди, скучающей в своей комнате.

История была странная. О магистре, что потерял власть, оказался в Орзаммаре, спорил с гномами о природе магии и там его преследовала целая стая нагов. Я не запомнила, кто был прав. Не запомнила даже имени героя. Но фразы, ломкие, насыщенные, с преувеличенными паузами, вплетались в моё сознание, как музыка.

— Оказывается, маг крови, которого он некогда унизил, проклял этих созданий. И теперь они следуют за ним — всегда. Даже в уборную.

Пауза. Страница зашуршала.

— В отчаянии он обратился к Ворону из Антивы. Тот пришёл без имени, с усмешкой и всё решил за вечер, сказав, что наги — это ещё не худшее, что может за тобой прийти.

На секунду я даже увидела их — бледно-розовых, с кожей, будто вывернутой наизнанку, и ушами, как у дикого зверька, что слышит под землёй корни. Их было много. Слишком много. Они шли за магистром вровень, морщась от света и смердя его страхом.

Я не улыбнулась, но задержала дыхание чуть дольше, чтобы не пропустить следующую строчку.

Эта история сменилась первым прикосновением, которое я узнала. Даврин.

Его широкая, тёплая и крепкая ладонь пыталась вытянуть меня из моей внутренней бездны, словно это был очередной бой. И каждый раз, когда он приходил, когда просто садился рядом и брал мою руку, комната становилась тише, свет — мягче, а воздух — теплее. Будто солнце, всё же пробившееся через воду, касалось меня впервые за всё это время.

Я не смотрела на него, но не отдёргивала ладонь. Он стал моим тактильным якорем возвращения.

И так началось моё погружение в реальность. С ярости Нэв, с юмора Дориана и с касания Даврина. Теперь я слышала других, но ещё не отвечала и не реагировала. Однако мой взгляд всё чаще задерживался на лицах.

Первой, на ком он сфокусировался, была Хардинг. Её речь звучала чётко и спокойно, словно она отчитывалась перед начальством, а не говорила с подругой. От такой формальности у меня даже дёрнулся глаз. Я всегда ненавидела официоз, но возмущаться не стала — просто молча переваривала слова.

Леди Инквизитор убедила Церковь, что я не одержима, но Круг Магов всё ещё требует моего возвращения. Я по-прежнему считаюсь отступницей, а значит — угроза. Но Лавеллан пытается это уладить, хоть отношения между Орлеем и Ферелденом трещат по швам. И я — лишь ещё одна трещина.

Понимание того, что мир продолжает рушиться, и спасать его приходится без меня, принесла мне Тааш. Она рассказала, как вместе с Даврином, Эммриком и Хардинг освободили Антиванского Ворона из рук антаам, и вернули припасы, которые были очень важны Тревизо. Из всего экипажа выжил только один Ворон. Один.

Этот рассказ вызвал во мне странное чувство – стыд. Пока я лежу здесь, разбитая, в оцепенении — они сражаются и помогают выжить другим.

И, наверное, именно тогда я впервые поняла, что снова хочу, чтобы мир был спасён. Не сожжён, не превращён в пепел, а спасён.

Пока мои мысли боролись со страхом, с попытками дышать и не сорваться, моим телом занималась Беллара. Только теперь, спустя время, я поняла, что это была именно она.

Она сидела со мной чаще других. Кормила, когда я отказывалась есть, обрабатывала раны на спине, на руках, на бёдрах — там, где оставались шрамы. Её пальцы были мягкими, но уверенными. Она не торопилась, не дёргалась, не молчала обиженно, когда я резко отбрасывала её руку. Беллара будто ухаживала не за подругой, а за кем-то, кто был ей слишком дорог.

Но главное, она помогла мне избавиться от страха, который я не осознавала вслух.

Каждое утро Беллара приносила мне отвар — тёмный, терпкий, с горечью, что цеплялась к нёбу. Я не спрашивала зачем. Вернее — от чего. Вернее — от кого. Просто принимала, как принимают неизбежное. Этот отвар не даст родиться никому. И потому я пила его до дна. Молча.

Но когда не было её мягких касаний, когда вместе с Белларой уходили её воодушевление и забота — ко мне возвращались кошмары. Сначала меня била крупная дрожь, потом комнату заполнял мой крик, и сквозь этот крик я слышала, как кто-то выбегал из комнаты, а спустя мгновение возвращался, но уже не один. И после мои сны становились пустыми. Не добрыми, не злыми, а просто — безликими и без боли. И это уже было облегчением.

Эммрик.

Он стал тем, кто возвращал мне тишину. Хранителем моего сна, когда глаза смыкались и мир становился слишком хрупким.

Тем, кто вернул мне зачатки былой уверенности, был, конечно, Варрик. Как и тогда, на Думате. Хотя теперь — было куда сложнее.

Ему странно повезло — он поймал тот редкий миг, когда в комнате не оказалось никого. Ни Беллары с её трепетной заботой. Ни Дориана с его рассказами, которые восхищённо слушала Беллара. Ни Элека, который приходил каждый вечер, держал меня за руку и помогал Белларе выбирать, что я буду есть завтра.

Он сел в кресло, тяжело выдохнул и посмотрел куда-то в сторону, словно боялся встретиться со мной взглядом. Но всё же заговорил — хрипло и живо. Как только он умел.

— Если мне удалось вытащить свою задницу из лап смерти и кинжала Смеюна, то и тебе под силу выбраться из своей личной ямы, — сказал он. — Ты сильная, Рук. Тебя боятся Гиланнайн, Солас и, зуб даю, даже Эльгарнан.

Он сделал паузу, и, казалось, сжал в руке невидимую чашу, полную старых воспоминаний.

— Серин выстояла. Значит, выстоишь и ты. И если ты не поднимешься — этот мир канет в скверну, понимаешь? Ты ему нужна. Не как символ, а как последняя чёртова преграда.

Я не ответила, только медленно моргнула, словно это движение отняло у меня много сил. Его слова остались у меня внутри, и странным образом именно от него они не ранили, не обижали, а только напоминали. Как голос прошлого, который знал цену боли... и цену подъёма. Как будто это не первый раз, когда мне приходится собирать себя по кусочкам.

Но тем, кто вернул меня в реальность полностью, был тот, кто вечно от неё, и от меня, убегал. И, по иронии, именно тем, что снова сбежал, он и вернул меня.

Луканис.

Казалось, сам мир шепнул ему, как меня можно пробудить.

Он старался быть рядом каждую ночь. Я подозревала, что именно он убегал за Эммриком, когда я заходилась в крике. Но сам он никогда не подходил близко. Только сидел на диване у панорамного окна. Иногда дремал, опустив голову на руку, иногда смотрел в окно — на водоросли, на плавающих рыб, на дрожащий свет сквозь толщу воды. Но никогда не заглядывал мне в глаза.

Всё случилось в тот вечер, когда он набрался решимости и сделал шаг в мою сторону. Один, второй, третий. Он осторожно опустился на край постели и его рука вытянулась к моей шее. Что-то лёгкое и прохладное коснулось кожи. Кулон. Тот самый, что он протянул мне тогда, на балконе Маяка.

— Никогда не снимай его, Рук...— прошептал он хриплым и уставшим голосом.

Но с кулоном пришло не только прикосновение. Аромат. Едва уловимый, но до боли знакомый.

Горький. Цветочный. Узнаваемый.

Лаванда.

Всё внутри меня сжалось. Воздух вырвался из лёгких. Дыхание спёрло, будто от удара. Я резко отшатнулась, инстинктивно вскидывая руки, словно могла ими отгородиться от того, что шло следом.

— НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — голос вырвался прежде, чем я поняла, что кричу. — УЙДИ! ОТОЙДИ ОТ МЕНЯ! УБИРАЙСЯ!

Он замер, будто наткнулся на невидимую стену. Я видела, как дрогнули его плечи, как что-то в нём треснуло и пошло трещиной — от моего взгляда, от моего крика, от того, как я вжалась в спинку кровати, защищаясь от него, как от врага. Он опустил глаза, уже разворачиваясь, чтобы уйти, но вдруг остановился.

Его взгляд вернулся ко мне. Тёмно-карие глаза... сменились пурпуром. И именно это выдернуло меня из паники. Не ярость Нэв, не забота Беллары, не переживания Элека. Цвет, fenedhis, глаз.

— Помоги нам. — произнёс Луканис демоническим голосом.

— Нам? — прохрипела я, всё ещё тяжело дыша.

— Я не могу вытащить его! Мы в ловушке! — прохрипел он в ответ на моё тяжелое дыхание. — Твоя очередь. Ты должна быть в его разуме. Теперь ты.

— Что?.. — выдохнула я, но ответом было прикосновение.

Он коснулся моей руки, и я ощутила, как всё вокруг рушится во тьме.

Но это была не та тьма, что пугала меня раньше. Не та, что несла боль, плен, насилие, страх. Эта — звала. Эта — дышала. Эта тьма несла с собой не смерть, а жажду жить.

*******

Сознание вернулось ко мне не сразу, словно я собиралась из обрывков. Сначала появился холод у ног, но не от пола, а от самого воздуха, тяжёлого и вязкого, будто туман пробирался под кожу и цеплялся за кости. Потом ощутила ткань, которая охватывала тело, перья, щекочущие шею, драконья кожа, сдавливающая запястья и лодыжки. Пояс сомкнулся на талии, завершая образ, который не я выбрала, но кто-то хорошо помнил. Кроме Изабеллы.

Вот как ты запомнил меня, Луканис... Не раненую, не сломленную, а готовую к бою.

Волосы больше не были сбиты от кошмаров, не спутаны от паники, не выдраны дрожащими пальцами в попытке вырвать боль. Больше не цеплялись за виски, не липли к щекам и не мешали, когда я кричала. Теперь они пахли мятой и обрели мягкость, которой я раньше в них не чувствовала. Сначала я ощутила, как они улеглись на плечи, а потом — как кто-то стянул их в аккуратный хвост, точно возвращая мне лицо, имя и силу.

Шею обвила цепочка, прохладный металл коснулся кожи, и мне даже не пришлось задумываться, что это было. Я узнала кулон. Тот самый, который подарил Луканис. Тот, который он просил не снимать. Тот, который вновь вернул мне. И в этом прикосновении было больше, чем просто забота. Это было «я здесь». Это было «возвращайся». Или, может, — «спаси меня».

И словно это стало замыкающим кругом. Я открыла глаза и передо мной раскинулась Костница.

Но это была не та Костница, в которую меня вёл Зов и где мы с Нэв помогли Луканису вырваться на свободу. Это место было похоже на Тень, но его как будто вырезали из чужого воспоминания, а потом забыли, кому оно принадлежало. Всё вокруг казалось сероватым, искажённым и замедленным. Водоросли колыхались в пустоте, обломки храма парили в морской толще, а надо мной медленно проплыл силуэт какого-то морского чудовища.

— Я знаю это место, — хрипло прошептала я, оглядываясь на серую глубину. — Это Костница. Тюрьма, из которой мы освободили Луканиса.

Голос, раздавшийся рядом, был глухим, как будто в нём звучало несколько голосов одновременно.

— «Освободили»?.. — протянул он. — Нет. Мы всегда были здесь.

Я резко обернулась и замерла. В тени полуразрушенной стены стоял силуэт. Он был выточен из фиолетовой дымки и формой был точной копией Луканиса — от линии плеч до жеста сцепленных за спиной рук. Даже наклон головы был знакомым до боли. Только глаза отличались. Они не были карими. Они горели и пульсировали пурпуром.

Злость не шевелился, и всё же его присутствие отбрасывало тень, но не на камни, а на меня саму.

— Ясно, — хрипло сорвалось с моих губ, будто голос забыл, как звучать. Я прокашлялась, перевела дыхание и повторила чуть увереннее: — Это не настоящая Костница. Но и на воспоминание не похоже.

Сделав шаг вперёд, я посмотрела под ноги — вязкая вода тронула щиколотки, под ней темнели скользкие плиты и размытые следы, уходящие вглубь.

— Луканис же где-то здесь, да? — спросила я и перевела взгляд обратно на демона. — Он... что? Там, где хранилась его кровь?

Злость не ответил сразу. Пурпур в его глазах вспыхнул, и только потом он произнёс:

— Да. Иди туда. Но. Замки. Повсюду. Я не могу их трогать.

— И как же мне пройти? Превратиться в мышь? Сразиться с кучей гигантских пауков? — усмехнулась я, почти на автомате, но тут же замерла. Словно губы вспомнили, как это — тянуться к улыбке, а я — нет. Я не помнила, когда в последний раз позволяла себе этот жест. Он оказался чужим, почти забытым. Но он всё ещё был моим.

Демон же не усмехнулся, а голос стал почти усталым:

— Ты путаешь это с Тенью. Тут надо пройти через охрану. Это тюрьма.

Я вновь хмыкнула, едва скосив глаза в его сторону:

— Точно. О чём я только думала?

— Неужели я слышу прежнюю Рук? — голос демона прозвучал тише, почти с нежностью, и угол его губ едва заметно дрогнул. — Приходишь в себя?

— А вы с Луканисом... — глухо начала я, развернувшись от него и медленно шагнула в сторону тёмного коридора, куда однажды вели камеры заключённых. — оставляете мне выбор?

— Я этого не планировал. Я заперт. Как и он, — прошипел демон, и я уловила звук его шагов за своей спиной.

— Да. Ты это уже сказал.

Я резко остановилась, когда неожиданная мысль догнала меня быстрее, чем Злость успел среагировать на мою остановку. Он что-то прошипел себе под нос, когда врезался в мою спину и сделал несколько шагов назад. А я, не оборачиваясь, заговорила:

— Ты не похож на типичного демона.

Он резко замолчал и проклятия, вылетавшие секунду назад с его губ, растворились в воздухе. Но он услышал, что я скрывала за этими словами.

— Не пытаешься завладеть телом. Не жаждешь власти. Не изнываешь от голода, — продолжила я, не оборачиваясь. — Странно для демона, не находишь?

— Я планировал, — отозвался он, и голос его больше не исходил от тела — он лился из воздуха, из воды, из самой Костницы, будто был её частью. — Изначально.

Я медленно повернулась в его сторону и прищурилась, позволяя взгляду задержаться на его лице, изучая, как пульсировал пурпур в глазах.

— А потом? — спросила я тише и между нами повисло напряжение.

Демонический Луканис не отводил взгляда, словно хотел увидеть не только моё лицо, но и мысли, спрятанные за ним. Пурпур в его глазах вспыхнул ярче, разливаясь по дымке, что формировала его тело, а потом губы дрогнули в лёгкой, почти грустной усмешке.

— Он сводил меня с ума. Своим упрямством, своими мыслями об эльфийке с золотистыми глазами... Он верил, что она придёт. Что она вытащит его. Такая глупая и беспочвенная надежда.

Я не шевелилась, только позволила пальцам сжаться в кулак.

— А потом он перестал надеяться. И стал... яростным. Сосредоточенным. На мести. И я стал слушать. Мысли стали одни на двоих. Желания — тоже. Злость... — он сделал полшага ко мне, — злость стала топливом. Он хотел выбраться. Хотел отомстить. А я... я тоже.

— Отомстить кому?

На этом моменте моё дыхание спёрло, сердце дрогнуло, но не от страха, а от знания. Я не хотела говорить это вслух. Я поняла кто он и кому хотел отомстить.

Он сделал шаг ближе. Его тело оставалось туманным, но шаг был реальным. Как и боль, что вдруг отозвалась в рёбрах.

— Ты догадалась, — сказал он ласково. — Но не скажешь. Правильно. Мы оба... знаем. Этого достаточно.

Да, я догадалась. Демоны помнят. Демоны чувствуют. Демоны любят. Особенно те, кто раньше был духом, а не сгустком негативных эмоций. Особенно те, кто когда-то ждал, пока я вернусь.

Он наклонился ближе, собираясь прошептать что-то, но не стал.

— Не бери в свою красивую головушку мысли о мести, — сказал он вместо этого. — Я уничтожу каждого, кто тронет тебя пальцем.

Но я не улыбнулась, а только на мгновение прикрыла глаза.

— Знаю. — тихо и болезненно прошептала я.

Стоило ли Луканису знать о том, насколько тесно переплетена была наша судьба? Даже демон, стоящий передо мной, казался насмешкой — кривым отражением нашей боли, чужой волей сведённым в форму, которую мы оба не выбирали. И могла ли я выкинуть это из головы? Обесценить одну личность, обнажив другую? Я сама с трудом училась дышать в новой жизни, разделяя настоящее и прошлое, которое не хотело отпускать. Стоило ли теперь обречь на ещё одну клетку в собственной голове и Луканиса — живого, хоть и сломанного, но настоящего?

Я вдохнула, ощущая, как внутри поднимается дрожь, и прошептала:

— Почему?

— Что "почему", Рук? — его голос стал чуть мягче.

— Ты не должен был стать демоном... — выдохнула я, не отводя взгляда от его глаз, горящих пурпуром.

— Не должен был. — глухо ответил он. — Как и ты не должна была вернуться в этот мир. Нас обоих привело одно предательство. Но формы мы обрели разные. Ты — плоть. Я — дым. Мы оба размыли память и себя. Моя стала собираться вновь, только когда я прикоснулся к твоему разуму. Это ты вернула меня.

— Тогда... почему ты пытался убить меня?

— Я демон, Рук. И не могу стать обратно духом, как ты не можешь снова стать той, кем была до Завесы. Мной движет злость. И ты... ты олицетворяешь ту, кого я потерял. Ты есть. Но не она.

Он взглянул в мои глаза, как будто искал там отпечатки прошлого.

— Это... сводит с ума. И, признаем, — голос его стал чуть суше, — одержимых уничтожают. А ты, как ученица Круга Магов, об этом знаешь слишком хорошо.

— Но теперь... это злит тебя меньше. Настолько меньше, что ты полюбил и мою новую форму? — тихо спросила я, не отводя взгляда.

Он выдохнул, и в этом выдохе дрогнула тень улыбки.

— Ты всегда была слишком умной. И из-за этого постоянно попадала в неприятности.

Я вздёрнула бровь, чувствуя, как уголки губ невольно дёрнулись. В памяти всплывали все те разы, когда ум и дерзость вели меня туда, откуда не было лёгкого выхода.

— Ты одна из них. — ответила я негромко, и, чуть склонив голову, добавила: — Но теперь ты пытаешься помочь? Почему?

Он посмотрел мимо меня, вглубь серых залов, и заговорил уже тише:

— Прошлое остаётся прошлым, Рук. У меня было тысяча лет, чтобы это понять.

— Но всё же... ты исказился. — прошептала я, обернувшись в сторону зала, где, как я думала, впервые увидела Луканиса. — Значит, не до конца понял?

Он помолчал, а потом горько прошептал:

— Настанет день, когда ты поймёшь причину. — пурпур в его глазах вспыхнул чуть ярче. — И, боюсь... ты тоже исказишься.

Я выдохнула, и на этот раз — с именем:

— Луканис...

Он вздрогнул, словно это имя — забытое, вытесненное, стертое временем и болью, ударило сильнее любого заклинания. Его очертания дрогнули, дымка будто притянулась к самому себе, а пурпур в глазах вспыхнул, превратившись в безмолвное эхо боли.

— Ты же знаешь, что произошло после? — голос сорвался, но я не позволила себе остановиться. — Почему ты не хочешь рассказать сейчас, а просто... отмахиваешься? Как это сделал Солас. Полагаясь на то, что моя память сама приведёт меня туда, где боль станет неизбежной.

— Ты догадываешься, что произошло. Ты видела это возле храма Ужасного Волка. Стоит ли мне быть тем, кто толкнёт тебя в ярость... или тем, кто поможет вытащить того, кто удержит тебя, когда истина обрушится на тебя? Выбирай, Рук.

Моё дыхание стало рваным и вырвалось с такой силой, будто оно было единственным звуком во всей Костнице. Я прикрыла глаза, но перед ними всё равно вспыхнули образы:

... круг из тел...

... кинжал, опущенный в грудь...

... кровь, текущая по резьбе камня...

... и в центре — сфера, пульсирующая, как сердце, но не бьющееся, а тянущее... в себя...

— Ты прав. — прошептала я. — Ты, как всегда, чертовски прав. Ты говорил, что не знаешь, кто из нас страшнее — Фен'Харел или я. Так вот... я сначала разберусь с Эльгарнаном и Гиланнайн. А потом... я заберу Ужасного Волка.

Я медленно подняла голову, будто срывая с себя чью-то руку.

— Я низвергну всех мнимых богов. Всех. Даже тех, кто простирает свою Песнь, чтобы заглушить крики в темницах.

Пурпур в его глазах дрогнул, стал глуше, но тяжелее.

— Этого я и боялся...

— Неужели ты надеялся, что я остановлюсь только на эльфийских? — усмешка, выжженная горечью, сорвалась с моих губ. — Я протащу Церковь по тем же руинам, по которым протащу Эванурис. Всех.

Я замерла, а потом добавила уже тише, почти шёпотом, но с такой ясностью, словно высекала клятву из камня:

— Но сначала... надо достать того, кто достанет меня, когда я сама буду стоять на месте Соласа.

*******

Коридор сменился камерами, где когда-то держали подопытных Зары. Одна из дверей была вырвана из петель, следы крови всё ещё темнели на полу и стенах, только тел больше не было. Пустота казалась не менее жуткой, чем крики, когда-то звучавшие здесь.

Я шла вперёд, не оборачиваясь, словно шаги знали путь лучше меня и вели туда, где сердце сжалось от ужаса и впервые забилось иначе. Демон неторопливо следовал за мной, всматриваясь в тени на стенах, узнавая места, где однажды перерезал глотки венатори, находясь в теле Луканиса.

И эти шаги привели меня в зал, который я сразу узнала. Тогда здесь стоял маг крови, кричащий на венатори за то, что они упустили, как позже выяснилось, Демона Вирантиума. Казалось, вот-вот он появится снова — воплощение ярости и возмездия. Но теперь на их месте находился стол. Тот самый, за которым мы принимали решения на Маяке, спорили, строили планы... и просто молчали, когда не было сил говорить.

Чашка Луканиса стояла слева от центра, на грани падения, возле неё лежала книга, которую я читала перед тем как всё пошло наперекосяк. Она была о возвращении магистров из Тени. О том, как с их шагов начался Первый Мор. Страницы чуть влажные, текст расплылся там, где, кажется, лежала моя рука. Я провела пальцами по переплёту и обернулась к демону, вопросительно всматриваясь в него.

— Тут никого нет, — произнесла я глухо.

— Конечно. Рук не может здесь быть, — отозвался он, ухмыльнувшись.

— Я? Почему?

— Ты открываешь двери. Не закрываешь их.

— Я думала, как раз наоборот. Что именно я — та, кто каждый раз заставляет его закрываться. Даже сейчас. Посмотри на стол. Он запомнил тот момент... когда я должна была стать его тюремщиком. Когда я побежала за ним, перед... храмовниками.

— Ты же и разбиваешь его защиту, — отозвался он мягко. — Как бы он ни пытался спрятаться от тебя, ты всё равно находишь. Удивительная способность. Катастрофическое совпадение. Ирония судьбы, не находишь?

— Поразительная насмешка, — выдохнула я, касаясь чашки. — Шутка, сработавшая даже через тысячу лет.

— И ты ещё не вспомнила достаточно, чтобы понять, что чувствую я.

— Разве не злость? Разве не это привело тебя к новой форме? И разве не ты же сейчас убеждал меня, что ещё не время для осознания?

— Частично. — демон не улыбнулся. — Но ты права. Ты ещё всё прочувствуешь.

— Как размыто... — хрипло бросила я. — И как конкретно ты умеешь подсказывать.

Я ещё собиралась сказать что-то колкое, но нас прервали голоса, пронёсшиеся мимо нас. Они ударились о стены и проникли под кожу, словно эхо чужой боли.

— Бесполезно. Всё это. Совершенно бесполезно.

Я замерла и прищурилась, вглядываясь в стены зала, словно вот сейчас должен был появиться тот, чей труп гниёт на дне моря.

— Это, случайно, не голос Каливана?

— Он самый, — отозвался демон. — Они всегда звучат в его голове, заставляя проживать каждый день заточения снова и снова.

— Из летающего паразита в злобного духа. Интересно, чем же ты станешь дальше?

Теперь замер Злость. Его пальцы медленно сжались в кулаки так сильно, словно он уже сейчас готов был разорвать ту, чей голос пронёсся мимо нас. Ту, кого он не смог убить, потому что её палачом стал предатель.

— Это Зара, да? — тихо спросила я. — Она вытащила тебя из Тени и вселила в тело Луканиса?

— Да. Зара вытащила из Тени много сущностей. Некоторые обрели тела... изменяя, ломая или пожирая тех, в ком оказались.

Я на мгновение прикрыла глаза.

— Мне жаль...

— Не стоит. Всё же этот путь привёл нас сюда, не так ли? И с твоей помощью я могу обрести то, что хочу.

Я напряглась, медленно вдохнула и шагнула ближе к арке, затянутой молочной дымкой.

— Будь я главным... тебе бы больше не пришлось это делать.

— Илларио? — прошептала я. — Подозреваю, один из его тюремщиков — он?

— Да. — ответил Злость. — Всё же именно за ним он погнался тогда. Именно из-за него оказался в Костнице. Ты можешь винить себя в его срыве, Рук. Но не ты предала его.

Я слишком резко кивнула, прикидывая, кто ещё мог встретиться мне впереди.

— Ну что ж... — я дотронулась до края арки, и дым слегка дрогнул. — Пора открыть первую дверь?

И шагнула в белёсую дымку, не оборачиваясь.

Мир вокруг меня дрогнул, и я ощутила, как сознание Луканиса пустило меня к следующей боли. Гул, застрявший в ушах, внезапно стих, и передо мной раскинулся новый зал — иная капля памяти, свёрнутая в кольцо из страха и привычки. Потолок утопал в тенях, стены были такими же, как в Костнице, но мебель — нет. Мягкие антиванские кресла с обивкой цвета фиолетового вина, столики, точно принесённые из дома Кантори, и резной стол, на который я однажды вылила чашку кофе в попытке разбудить Луканиса перед балом в Тревизо, а он тогда лишь усмехнулся.

Уютная деталь, почти домашняя, но именно она и стала резонансом боли. Потому что если даже это оказалось заперто здесь, значит, он носит с собой не только кошмары, но и всё, что могло быть светом.

Я оглянулась — Злость молчал. Его силуэт дрожал на грани света и тьмы, но очертания оставались узнаваемыми.

Тогда я вновь повернулась вперёд.

В самом центре зала, у полусферы света, начинала сгущаться тень. Медленно, будто из клубов дыма, выплывало лицо. Женщина, в возрасте, с упрямой осанкой. Волосы, собранные высоко, взгляд, способный пробить гранит.

— Это... кто? — выдохнула я, с трудом узнавая собственный голос.

— Думаю, ты догадалась, — тихо сказал Злость.

— Катарина...

Та, кто вырастила его. Та, чьи слова глухо отдавались в его поступках. Та, чей облик я ощущала в каждой рубленой фразе Луканиса, когда он злился.

Фигура в клубах тени шагнула ко мне.

— Ты привела мне одержимого, — её голос был как сталь, заточенная годами власти. — Где мой внук?

Злость чуть склонил голову, словно вдыхая запах, и прошептал, почти с наслаждением:

— Нежность и ужас. Гнев и облегчение. Старый, затхлый страх разочаровать...

Я прищурилась.

— Это Тень... а значит, эта Катарина — дух? Что-то вроде того?

— Нет. Луканис мой, — ответил он с каким-то холодным притяжением в голосе. — Они не посмеют. Здесь живут мысли. Представления. Чувства. Она не дух. Она боль. Его боль.

— Значит... это его представление о Катарине, — прошептала я.

Женщина пристально уставилась на меня, словно приговаривала уже одним взглядом, и всё же я сделала шаг вперёд.

— Катарина. Луканис в ловушке. Но я думаю... вы можете помочь ему выбраться.

Она не ответила, только губы сжались в тонкую, бледную линию, а взгляд стал ещё холоднее.

— Может, Луканис и изменился... — я медленно выдохнула. — Но он всё тот же мальчик, которого вы любили и вырастили.

— Он не изменился. — голос Катарины дрогнул, но остался твёрдым. — Он одержим демоном!

— И всё же... вы бы никогда не оттолкнули его, что бы ни произошло. Разве не так?

На миг в её лице что-то надломилось.

— Бедный мой мальчик... — прошептала она. И в этих трёх словах вдруг оказалось больше любви, боли и усталости, чем во всём её былом величии.

— Сколько же от тебя проблем... — прошипела эхо Зары где-то над ухом, как ветер из щели в склепе.

Но я не слушала её. Я смотрела, как образ Катарины теряет чёткость. Он начал дрожать, будто его сотрясала волна изнутри, а затем рассыпался дымкой, выцветшей на месте, где ещё мгновение назад стояла женщина, придавившая к земле целую Антиву.

Я вздрогнула от шороха шагов демона и вдруг всё встало на свои места.

Он винил себя. Конечно. Он винил себя за то, что не был рядом, когда Зара добралась до Катарины. За то, что не защитил её. Как и винил себя в своей одержимости, боясь реакции Катарины, если бы она была жива. Именно поэтому Катарина была его тюремщиком. Это чувство так глубоко вплетено в его страхи, что даже здесь Катарина не мертва — она жива, требовательна, всё ещё ждёт от него правильного поступка.

Но... Зара ведь говорила, что не убивала Катарину.

Я нахмурилась, улавливая внутренний диссонанс, и встретила взгляд демона. В его взгляде было что-то такое, словно он уловил первые зачатки сомнения в моей голове.

Тяжело выдохнув, я только тогда поняла, что всё это время задерживала дыхание.

— Первый замок, — пробормотала я. — Один из...

— Шаг за шагом, — произнёс Злость, и в его голосе я вдруг ощутила странное облегчение. Будто и он боялся, что я не справлюсь.

— Дальше кто? — спросила я, оборачиваясь к нему. — Даврин? Элек? Нэв?

Он не ответил, только криво улыбнулся — той самой ухмылкой, в которой всегда было слишком много понимания.

— Идём, — бросила я через плечо, развернувшись в сторону арки. — Пока Костница не передумала нас пускать.

И шагнула вперёд — туда, где пульсировала следующая дымка.

Зал, появившийся перед нами, был другим. Ушли диваны и столы, но остались разбитые стены бывшего храма Гиланнайн, из которых тут и там торчали водоросли и кораллы. Сквозь проломы открывался вид в пучину, где вдалеке, за пеленой дрожащего света, двигались медленные тени — рыбы, ил, забытые тайны.

У самого края уступа, за которым начиналась бездна, стояла палатка. Старая, знакомая, сбитая из потемневших шестов, со слегка перекошенным навесом. Именно такая стояла в комнате Хардинг на Маяке — та самая, которую она с упрямой настойчивостью устанавливала даже внутри каменных стен, отказываясь ночевать в постели, к которой так и не привыкла.

Рядом находился её походный рюкзак, аккуратно поставленный лук и единственная стрела. Алый наконечник поблёскивал в свете несуществующих факелов, словно кровоточит.

Я резко остановилась, всматриваясь в эту стрелу.

— Ты знала, что Хардинг специально заказала эту стрелу, чтобы убить меня? — раздался голос Злости у меня за спиной. Спокойный, почти рассеянный, как будто речь шла о погоде.

— Что? — я резко обернулась. — Она мне ничего не говорила об этом.

— А ты бы выслушала её опасения? Тебе говорила Нэв о том, что Луканис опасен. Вернее я. Но ты отмахнулась.

— И поэтому... они были готовы убить его?

— Нет. Меня. — он чуть склонил голову и усмехнулся. — А он... лишь побочный ущерб.

Я долго молчала, вглядываясь в стрелу, как в молчаливый приговор. Не сказанный, но давно вынесенный.

— Ясно, — прошептала я. — Значит, я не убедила свою команду.

— А ты пыталась? — голос Злости по-прежнему звучал ровно. — Ты убедила себя. Им же велела ждать.

Я сжала губы, ощущая, как колет изнутри холодное сожаление, злость и вина.

— И правда. Как беспечно с моей стороны...

Из тени палатки вышла Хардинг. Рыжие волосы, заплетённые в плотные косы, веснушки, упрямый прищур. Только глаза были чуть не её. Слишком проницательные. Как у охотника, который знает, где именно выпустить стрелу. И когда.

— Не волнуйся, Рук, — сказала она. — Я слежу за заключённым.

Я выдохнула, не пряча ни боли, ни растерянности. От того, кого Луканис выбрал в свои тюремщики.

— Луканис, ты воссоздал образ друга... но твои настоящие друзья ждут тебя в реальности. Ни Хардинг, ни Нэв, ни Эммрик не считают тебя опасным. Я уверена. Ты помнишь, как после Вейсхаупта они защищали тебя перед Даврином? Даже он... он тоже примет тебя.

— Рук... — голос Хардинг дрогнул. Она перевела взгляд за мою спину — туда, где оставался демон. — А если это уловка? Что, если Луканиса больше нет? И остался только демон?

— Возможно... — я шагнула ближе. — Возможно, ты в это поверил после года, проведённого в Костнице. Но ты не демон.

Хардинг прищурилась и перевела обратно взгляд на меня, затем на стрелу у палатки.

— Оглядись. Это не сознание человека. И уж точно не Антиванского ворона.

— Послушай, у каждого бывают непрошеные мысли. Страхи... Сомнения... Но не они определяют нас. Луканис, ты бросил вызов богам, чтобы спасти мир. Твои решения, твои поступки... Вот что тебя определяет.

Хардинг усмехнулась.

— Ты знаешь, что такое отношение когда-нибудь тебя убьёт?

Я тоже улыбнулась, разжимая руки, которые успела сжать от напряжения.

— Я рискну. Всё-таки со мной профессиональный убийца. Не так ли?

— Только... будь осторожна.

И тогда раздалось глухое, насмешливое, почти раздражённое эхо:

— Как долго ты собираешься этим заниматься?

Я едва слышно выдохнула:

— Пора бы уже заткнуть голос Илларио в своей голове, Луканис...

Фигура Хардинг начала медленно растворяться, словно волна стирала следы на песке. А за ней, как и прежде, проступила новая арка.

— Ты же знаешь, что она была права? Такое отношение когда-нибудь тебя убьёт. Как и в прошлый раз. — прошептал демон почти у самого уха, вкрадчиво, с ноткой боли.

— Жизнь циклична, Луканис. Ты вернулся. Я вернулась. Возможно, однажды всё повторится... и тогда я узнаю, что мой путь был пройден не зря.

— Меньшего от тебя я и не ждал. Именно из-за этого я тебя полюбил.

Зал передо мной вновь изменился. Не было ни главного стола Маяка, как в первом, ни антиванской мебели, как во втором, ни палатки у края обрыва, как в третьем. Теперь это был тот самый зал, где Луканис убил Каливана. И где венатори ранил меня в плечо. Пространство узнало меня. Только теперь вместо цепей, что когда-то опутывали кристалл, на стене висела доска Нэв — та самая, из её комнаты, где она собирала свои догадки, свои идеи и свои подозрения. Стены дышали тревогой, как будто пропитались чужим шёпотом, слишком долго хранимыми. Воздух держал в себе следы сильной магии, а прохлада, стелющаяся по полу, опутывала мои ноги, как ткань старого плаща. И вместе с ней в нос ударил запах чего-то до боли знакомого: цветов, терпкого вина, кожи, разогретой телом. Запах Нэв.

Я подошла ближе к доске и сразу узнала почерк — аккуратный, резкий, как царапины когтя по пергаменту. Тут и там висели заметки, обрывки фраз, зарисовки, а тонкие нити, как паутина, тянулись к центру — к вырезке с изображением Луканиса, вырванной, кажется, из какой-то газетёнки Тревизо. От неё шли лучи, как трещины по стеклу, и каждая вела к слову:

«Одержимый?»

«Рук страдает из-за него»

«Опасен»

«Почему я не могу отстраниться?»

И одна, почти спрятанная в уголке, будто не предназначенная для чужих глаз:

«Она не простит меня».

Моё тело застыло, голова поникла, а хвост мягко соскользнул с плеч, как тень, перебив знакомый аромат Нэв моим собственным.

— Это место... вновь сделает мне больно, да?

— Все были удивлены, как ты не замечала очевидного, — прошептал демон, и в его голосе не было ни насмешки, ни злобы, лишь тихое сожаление.

— Когда это началось? — спросила я, подняв голову и не отрывая взгляда от доски.

И словно сам зал откликнулся на мой вопрос, на её поверхности проявилась новая зарисовка — таверна Тревизо. Мы с Луканисом, нарисованные углём: он склоняется ближе, я смотрю в его глаза. Почти. Ещё немного — и всё бы изменилось. Но тогда он ушёл.

Я протянула руку, едва коснувшись изображения, и память вспыхнула в голове, как ожог.

Как он вышел в ночь, не в силах остаться, и ушёл к мосту над рекой. Как у моста, словно случайно, сидела Нэв, её ноги болтались в воде, а волосы пахли вином и цветами. Как они говорили почти до рассвета, обо всём и ни о чём. Как она коснулась его руки — легко, как будто прощала за что-то, о чём он не просил прощения. Как они вошли в её комнату. И как он остался.

Я рухнула на колени. Камень подо мной был всё тот же. Он хранил в себе ту боль, что я уже когда-то здесь чувствовала. Только тогда от раны в плече, а теперь — от раны, что ничем не исцелить. Демон стоял надо мной, как палач перед жертвой. И молчал.

— Зачем ты это показываешь мне? — прошептала я в темноту.

Но ответ дал Злость. Его голос не звенел ядом и не прятал усмешку. Он был почти печальным.

— Это не я. Это он. Его страх. Его слабость. Его... предательство.

— Он был с ней?

— Да. Когда не мог быть с тобой. Когда боялся причинить боль. Ему казалось, что она выдержит.

— А я — нет?

— Ты была слишком... важна. Он терял тебя снова и снова. Сначала в Костнице, потом на Думате, в Храме Волка, Порочной Церкви, Андерфельском Нагорье, Минратосе, Некрополе, Арлатане, Вейсхаупте... Ты была для него смыслом. Но я — тянул его руки к твоей шее. Я — причина, по которой магия крови взяла над ним контроль и мы сорвались с цепи. Мы были угрозой для тебя.

— А она?..

— Была тем, к кому он шёл в слабости. Но не в любви.

Я отвела взгляд, всматриваясь в алую лужицу, в которую будто стекли остатки прошлого. Кровь на полу собралась в очертания ног. Его шаги, ведущие прочь, и рядом другие следы, но не мои. Её. Рядом.

— Он выбрал быть слабым? Убегал к ней, когда я бежала следом за ним?

— Именно поэтому мы здесь. — голос Злости стал тише, почти ласковым, как шелест листьев в Арлатанском лесу. — Именно поэтому ты уже знаешь, кто следующий тюремщик. И именно поэтому сейчас всё может сорваться. Если ты не выдержишь и не простишь.

Мне было больно и невыносимо. Я уткнулась лицом в ладони, вдыхая цветочный запах, впитавшийся в кожу. Такой приторный и навязчивый, как память, от которой теперь не отмахнуться. Мне хотелось кричать, хотелось схватить Луканиса за грудки, встряхнуть и врезать с такой силой, чтобы он тоже почувствовал хоть часть этого огня под рёбрами. И Нэв. Мне хотелось посмотреть в её глаза.

Но потом в мои мысли, словно клинок, врезался Даврин — с его неожиданным поцелуем, в котором было столько боли, света и прощания. А за ним — Элек. Спокойный, уверенный, смотрящий прямо сквозь ложь и тени, как будто верил, что между нами может быть не просто выживание, а будущее. Он верил в него, даже тогда, когда я сама не верила.

Да. Мы с Луканисом никогда не были вместе — не по-настоящему. Только полунамёками, вспышками чувств, прикосновениями, за которыми всегда следовала тишина или бегство. Нам не нужны были клятвы, но и признаний мы себе не позволяли. Мне не за что было его винить... кроме как за то, что он не выбрал меня тогда, когда я, быть может, уже выбрала его. Но моё сердце цеплялось за боль — упрямо и отчаянно, не желая так быстро уступать голосу разума.

— Хорошо. Нет смысла валяться тут на полу, да? — прошипела я, поднимаясь с каменной плиты и смахивая с ладоней пыль, будто стряхивая с себя чужую вину. — Когда я могу просто добраться до него и врезать. Со всей силы. Хотя бы раз. — и выдохнула сквозь зубы. — Только злит меня даже не это. Злит, что я не замечала. Я... думала, что Нэв его ненавидит.

— Ты много чего не замечала, Рук, — отозвался Злость, глядя на меня тем самым спокойным, почти сочувствующим взглядом, от которого становилось только хуже.

Я скосила на него глаза, почувствовав, как сжимаются губы, и голос мой стал резче, словно я отбивалась:

— Например?

Он не ответил, лишь молча кивнул в сторону. Там, где мгновение назад была пустота, начал складываться силуэт. Сначала — тень, словно отпечаток воспоминания на тусклом стекле, потом — очертания, и, наконец, фигура.

Бронзовая кожа, яркие, как рассвет над Тревизо, глаза. Надменная, почти вызывающая улыбка. И рубашка, расстёгнутая до груди — как вызов, как память, как насмешка. Это была Нэв. Только не та, которую я знала. Не та, с кем сидела бок о бок на трюме корабля, не та, что сжимала мне плечо после боя. Это была её проекция. Воспоминание Луканиса о ней. Его соблазн. Его слабость. Его вина.

И только тогда я позволила себе вдохнуть — медленно, с усилием, будто воздух сопротивлялся. Пальцы дрогнули, голова откинулась назад, и из горла вырвался хриплый смешок.

— Серьёзно? — выдохнула я, глядя на неё, словно на карикатуру. — Даже в собственной вине ты представляешь её настолько... сексуально?

— Рук, не принимай это близко к...

— Ну что ж, — перебила я, резко выпрямляясь и стирая с лица остатки боли. — Пора поговорить.

Но не успела я сделать и шага, как инициатива ушла к той, кто считала себя центром этого зала. Нэв шагнула вперёд с той самой почти ленивой грацией, которая всегда раздражала меня своей уверенностью.

— Привет, Рук. Что ты здесь делаешь? — её голос прозвучал так, будто мы случайно столкнулись в коридоре Маяка, а не среди гниющих стен вины и стыда. — Я бы не назвала это уютным местом. Даже по твоим меркам.

Я остановилась, не дотянув шаг до круга света, в котором она стояла. Злость, не двигаясь, втянул воздух сквозь зубы — медленно, с той сосредоточенностью, с какой чувствуешь чужую кровь на ладонях.

— Очарование и тревога, — пробормотал он. — Слишком знакомо, чтобы отвергнуть. Слишком чуждо, чтобы принять. Всё здесь пропитано виной... сладкой, как вино, разлитое на постели.

Я сделала ещё шаг, всматриваясь в её лицо, в её спокойствие, в прищур, в расправленные плечи и в то, как уверенно она чувствовала себя внутри этой тюрьмы.

Сколько слов рвалось наружу, сколько злости пульсировало под рёбрами, но она была не настоящей, а всего лишь иллюзией, выросшей из его боли. И я не обязана была спорить с тенью.

— Нэв, ты должна пропустить нас.

Она чуть приподняла бровь — знакомый жест, которым она обычно встречала чужую глупость, но с места не сдвинулась.

— Даже если ты откроешь дверь, — сказала Нэв, — он не пройдёт через неё. Ты же знаешь его, Рук. Он останется там, потому что так проще.

— Я никуда не уйду, пока он не очнётся. — я шагнула ближе и ткнула пальцем ей в грудь. — Так что либо ты отойдёшь, либо мы будем здесь долго надоедать тебе.

Она склонила голову набок, и голос стал мягче, почти ласковым — как нож, обёрнутый в бархат.

— Ты правда думаешь, что можешь ему помочь? Ты такая прелесть, Рук. И такая наивность.

— Думаю, тебе пора отойти. И дать мне попробовать. — раздражённо бросила я.

Она прикусила губу и беззвучно хмыкнула. В её лице скользнуло что-то новое — что-то, чего я раньше не видела.

Зависть? Страх? Ревность?

— Рук... — она шагнула ко мне, и только тогда я осознала, насколько она выше меня.

Не только ростом — чем-то ещё. Тем, как держит спину, как смотрит. Красота её бросалась в глаза — не та, что требует внимания, а та, мимо которой невозможно пройти. Я не могла её игнорировать. Даже если очень хотелось.

— Ты правда хочешь всё это простить? Пройти мимо? — её голос был тих, но слова били точно. — Разве тебе не больно? Разве ты не видишь? Он всегда входит в одну и ту же дверь. В мою.

Я смотрела на неё — на эту красивую, уверенную, чуть надменную тень слабости Луканиса, и вдруг почувствовала не гнев, а ясность.

— Простить? — повторила я. — Мне нечего прощать тебе, Луканис. Ты справлялся как мог. Не идеально, не благородно, но... по-своему. Больно ли мне? Конечно. Но боль — не приговор. Вопрос в другом: ты снова сбежишь? Или наконец поднимешь глаза и встретишь то, что боишься? Ты боишься моего гнева или своего стыда? Если первого — я постараюсь ударить не так сильно. Если второго... — я качнула головой. — Тогда ты не тот, за кого я держалась.

Нэв прищурилась, словно вслушивалась в голос за моей спиной, а потом как-то горько и спокойно улыбнулась.

— Именно поэтому он боялся тебя сильнее, чем демона. Сильнее, чем эльфийских богов. — её глаза метнулись к Злости. — Я не удерживала его, Рук. Он всегда возвращался к тебе.

— Но ты всё равно стоишь у этой двери. — сказала я.

— Потому что знаю, насколько опасно быть с ним. Даже для тебя. Особенно для тебя.

Она устало выдохнула, как будто прожила за Луканиса все эти месяцы, все его муки и страхи, и теперь не могла держать эту роль дольше. Я скрестила руки на груди, затем разомкнула их и сделала приглашающий жест:

— Если ты правда о нём заботишься... — сказала я тихо. — Отойди.

— Если ты настаиваешь...

— Не если. Я — настаиваю. — и её образ начал дрожать.

Из мрака, за расплывающейся спиной Нэв, послышался глухой и безликий, как капля, падающая в колодец, голос Зары.

— Всё борешься? Как утомительно... К твоему сведению, в этом нет смысла. Тебя больше ничего не ждёт. Ты давно умер.

Моё сердце сжалось. Я слышала, как она говорила это не мне, а Луканису. Где-то в глубине этой тюрьмы, в той самой камере, где он из последних сил держался за жизнь, а она, склонившись, нашёптывала смерть, заставляя сдаться. Но он не сдавался. Даже когда дрожали пальцы. Даже когда надежда казалась иллюзией.

Я шагнула в очередную молочную дымку, чувствуя, как тело с трудом подчиняется, словно сам разум Луканиса отторгал моё присутствие. Усталость с каждым шагом наливалась тяжестью в конечности, как свинец.

Проём за спиной захлопнулся со звуком, похожим на выдох. Я обернулась и увидела лишь гладкую стену из кости, немую и холодную, будто она никогда и не знала запаха Нэв.

— Он теряет силу и веру, — произнёс Злость и его голос прозвучал настороженно. — И чем ближе мы к центру, тем труднее становится дышать.

— Для кого? — спросила я, но ответ уже был во мне. Дышать и правда становилось тяжелее.

Зал передо мной был другим.

Он казался сном, собранным из осколков Костницы и руин Вейсхаупта. Здесь не было тел порождений тьмы или Серых Стражей. Как и не было скверны, только тишина. Статуи грифонов по углам, покрытые пылью времени, щиты с гербами ордена, обугленные, но всё ещё гордые. Стол — тот самый, на котором решалась судьба битвы. На нём лежали фигурки, а среди них — меч Яноса, вонзённый прямо в центр карты, точно пронзивший последние надежды.

Я замерла на пороге.

— Даврин, да? — выдохнула я.

— Пока два из трёх, Рук, — ответил Злость. — Ты почти угадала, кто держит его здесь. Осталась последняя связка. Та, что держит крепче всех.

Возле стола появился силуэт. Высокий, крепкий, с широкими плечами и мечом, прислонённым к ноге. Он стоял ко мне спиной, как будто не замечал нашего приближения. Или не хотел замечать.

Но я узнала его раньше, чем он повернулся. Узнала по осанке — той особенной, сдержанной стойкости, в которой пряталась тяжесть целого мира. Будто всё на свете легло ему на плечи, а он не позволил себе согнуться.

Даврин.

— Он не единственный, кто увидел в тебе Серин, — тихо произнёс Злость. — Но он единственный, кто так и не смог принять, что ты — не она.

— Я знаю.

Мы шли медленно, и наши шаги отдавались глухим эхом, скользя по каменному полу, заставляя тишину зала вздрагивать от звука. Даврин обернулся и на его лице не было ни удивления, ни гнева — только усталость.

— Ты снова она, — сказал он тихо. — Или мне опять нужно напоминать себе, что нет?

— Я не Серин, Даврин.

— А Луканис тоже так думает, Рук? — голос у него стал тише, но в нём засквозила боль. — Ведь не ты первая его увидела. Это Серин тянулась к нему, когда его схватили. Ты уверена, что он идёт за тобой, а не за её тенью?

— Как и ты? — прошептала я, прикрыв глаза.

— Мне нужна ты. Ты похожа на неё, но я вижу в тебе большее. Я не причиню тебе вреда, Рук. Не стану манипулировать, не сожгу изнутри. Ты называла меня солнцем — разве ты не устала от мрака? Я мог бы дать тебе мир, покой... А с ним ты получишь только боль.

— Луканис, да, я сказала ему, что он словно солнце. А ещё я сказала, что не привыкла к нему. Но и ты не всецелая тьма! Ты сам себя сюда запер и так упрямо держишься за боль! Да, именно Серин ты встретил первой, но... тебе же нужна не она? И мне нужен не Даврин. Я сознательно выбрала твою тьму. Именно поэтому нахожусь здесь.

— Ты погубишь жизнь, которую отдала Серин! Ты обесцениваешь её жертву! — прошипел мне в лицо Даврин.

Это была словно резкая пощёчина, и я отшатнулась от него, уперевшись спиной в демона, который молча стоял позади и удержал меня от падения.

— Это моя боль, а не твоя, Луканис. — выдохнула я хрипло.

— Иди, — голос Даврина прозвучал тихо, но в нём звенела сталь. — Но если он сломает тебя... я добью его. Без колебаний.

Я задержала на нём взгляд и медленно кивнула.

— Тогда тебе придётся добить и меня тоже.

Даврин повторил мой выдох, и его силуэт начал растворяться, будто сквозь него прошёл сквозняк, унося всё, что он так долго держал в себе. Воздух дрогнул, и впереди открылась новая арка.

— Кажется... освобождая его от боли, я собираю свою. — прошептала я, сжав кулаки до побелевших костяшек и вглядываясь в переливающуюся дымку.

— Я не говорил, что это будет только его боль, — прошептал Злость у самого уха, и в этом шёпоте было столько тьмы, сколько вбирает в себя ночь. — Но ты знала это с самого начала.

Я не обернулась, просто шагнула вперёд — туда, где начиналась следующая рана. И стоило мне ступить в дымку, как в голове прозвучал голос Зары:

— Ты надеешься спасти того, кто сам себя давно похоронил? Как трогательно.

Перед глазами открылся новый полуразрушенный зал Костницы. Но вместо каменного пола под ногами простиралась тихая, мерцающая волна моря, будто вода пробралась сквозь барьер храма и затаилась здесь, в самой глубине разума.

В центре стоял деревянный стол и четыре стула, как в ожидании чьего-то возвращения. На столе — ровно расставленные пустые бокалы, а на спинке одного из стульев висел знакомый плащ, и знакомая рука лениво опиралась на ткань.

Следом меня обволок тягучий запах, как медленно всплывающее воспоминание. Элек. Его взгляд, ещё невидимый, уже чувствовался на мне. Как будто чья-то ладонь медленно, почти ласково, легла мне на затылок. Но без права вырваться.

Я сделала шаг и волны, тёплые и ленивые, скользнули по щиколоткам. Камни под ступнями были гладкие, как шрамы. Будто века боли отполировали их до слепящего блеска. Обернувшись к демону, я заметила в его руках свои сапоги, и только теперь поняла, почему я ощутила теплоту воды.

— А вот и причина, по которой он больше не приходил к Нэв. — прошептал он, наклоняясь к самому моему уху, так близко, что воздух дрогнул. — Это она познакомила тебя с ним. Это она дала ему место рядом. Пока тот, кого ты ждала... уходил. Снова. И снова.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, дыхание сбилось, а сердце застучало быстрее. Элек, заметив меня, лишь усмехнулся, даже не думая подняться. Он будто знал, что я всё равно подойду.

— Ты винишь себя, — тихо сказал он. — Даже здесь. Даже теперь.

Он наклонился вперёд, и в этом движении не было угрозы, только знание, будто он читал меня между строк.

— Думаешь, я не понял, зачем ты пришла тогда?

Он протянул мне руку и его пальцы — тёплые и уверенные, как в тот вечер, мягко сомкнулись на моих. Я не сопротивлялась, когда он мягко подтолкнул меня к стулу, усадил, и волна сильнее ударилась о мои ноги.

— Ты хотела забыть. Хотела... отомстить. — голос его не обвинял. — Но кому, Рук? Ему? Или себе?

Я не ответила, а он спокойно продолжил:

— Я знал. Я чувствовал. Каждый взгляд. Каждый вдох. Когда ты касалась меня — ты касалась его. Когда ты осталась рядом — ты убегала от него.

Я рвано выдохнула, но он не остановился, словно хотел добить.

— А ты знаешь, что я сказал ему, когда ты ушла? Я сказал, что он не сможет так легко коснуться тебя, как я. И это было правдой. Тогда. Потому что ты... осталась со мной.

Я вскинула голову и мои руки яростно сжались на коленях.

— Заткнись.

Он смотрел прямо в моё лицо и на его лице не было ни капли жалости.

— А знаешь, что ещё? — его голос стал почти шепотом, но от этого только резче. — Нэв. Она подтолкнула меня быть рядом. Она хотела обезопасить тебя. Видела, как он снова исчез. Как ты оставалась одна, хоть и делала вид, что справляешься. Ну... и она влюбилась, конечно. Глупая... глупая Нэв. Всегда хотела быть нужной. Как и мы все, да?

Он чуть опустил голову, волосы сдвинулись на лоб, и в его лице на миг проступила та ранимая искра, которую он всегда прятал под усмешками и уверенностью.

— И знаешь, что я тогда подумал?

Элек медленно встал и подошёл ко мне. Не отводя взгляда, он упёрся руками в стол, нависая надо мной как приговор, уже вынесенный и только ждущий исполнения.

— Что я могу быть кем-то. Для тебя. Что, может быть... я не проиграю. Что ты выберешь. Меня.

Я резко встала и отступила на шаг, поскользнувшись на скользком камне, и демон снова подхватил меня, не позволяя упасть.

— Но я не выбрала. И сказала тебе честно, что не смогу дать ни любви, ни верности, ничего. Только тот день.

— Но ты хотела быть любимой, — прошипел он, подойдя ближе и сжав мою руку.

— Да! — выкрикнула я, вырываясь. — Да, хотела! Хотела быть чьей-то! Хотела, чтобы не убегали! Не отталкивали! Не бросали, когда становилось страшно! Хотела... чтобы остались!

— И если Нэв подобрала мне замену Луканису... Если ты решил, что стал чем-то большим, чем временная передышка... Если теперь он смеет обвинять меня в том, что ты... был... Тогда идите ВСЕ к демонам! Я не буду извиняться. Ни за тебя, Элек. Ни за себя.

Всё ещё ощущая за спиной Злость, я перевела дыхания, задыхаясь от боли, которую сама не знала, как унять.

— Потому что я, fenedhis, выживала, как могла! — закричала я, срываясь. — И ты мне был нужен тогда. Ты был нужен, потому что он... он...

Я захлебнулась воздухом, как будто само имя не проходило сквозь горло. И в эту наступившую тишину, похожую на беззвучный крик, демон усмехнулся и прошептал:

— Но ты всё же здесь.

Я прикрыла глаза. Слёзы не шли, словно их выжгло изнутри. Только голос дрогнул, хриплый от того, что рыдать хотелось, но не получалось.

— Да. Я здесь. И я сделала выбор.

Элек внимательно на меня посмотрел, а потом исчез, словно его никогда тут и не было. Только два бокала на столе всё ещё хранили тень его присутствия.

Волны неохотно отступили, камни под ногами быстро пересохли, а перед глазами открылся новый проход.

— Как он узнал о том, что это Нэв попросила Элека... быть со мной? — голос вырвался из горла, словно ржавый гвоздь поцарапал его изнутри.

— Рук. — голос Злости был спокойным, почти сочувственным, как если бы тьма вдруг решила приласкать. — Ты ведь знаешь, кто он такой? Демон Вирантиума. Антиванский Ворон. Имя, которое в нужных кругах звучит как предупреждение. Он — легенда, которую никто не видел, но все боятся.

Я промолчала, затаив дыхание.

— Для тебя он всегда выходил на свет, Рук. Становился зримым, слышимым и почти понятным. Но для всех остальных он был тенью — той, что скользит за спиной и исчезает, стоит обернуться. Он слушал, когда другие молчали, и видел то, что прятали даже жесты.

— Почему он не сказал мне об этом?

— Чтобы лишить тебя права выбора? Чтобы подтолкнуть к нему — неосознанно, но всё же? Нет, Рук. Он знал, что это должен быть твой шаг. Даже если он разобьёт ему сердце.

— Что ж. Сегодня мы разобрались с Даврином, с Элеком, с... Нэв. Плодотворный день. Отвлекает от...

— Или просто прибавляет ещё одну рану?

Какой это был по счёту тяжёлый выдох — я уже не знала. Казалось, каждый вытягивал из меня не воздух, а остатки терпения. И это начинало утомлять.

— Сколько их тут? Я чувствую себя так, будто вновь втянула в себя щит Каливана... и тот, что оберегал кровь Луканиса. Оба. Одновременно.

— Тогда не будем медлить?

Устало кивнув, я шагнула в очередную дымку, и едва ткань пространства сомкнулась за моей спиной, как чья-то рука легла мне на талию. Не крепко, почти невесомо, но от этой лёгкости по спине пробежал холод. Это был жест не защиты, а власти. Не ласка, а клеймо.

Реальность, или, точнее, изломанный разум Луканиса, вновь вылепил из тени пространство Костницы. Это был не зал, как у других тюремщиков. Это было нечто иное. Комната, похожая на кабинет Эммрика, только искажённая, будто кто-то пытался воссоздать его по смутным воспоминаниям. Свечи чадили у алтарного стола, на камне которого запеклась тёмная, почти чёрная кровь. Руны вспыхивали и угасали, словно дыхание умирающего. А на самом столе, развалившись с ленивой грацией, как будто был у себя дома, сидел Илларио. Волосы зачёсаны назад, на кожаном жилете — сверкающая брошь ворона, насмешка в глазах, раздражение на губах. Маска благородства, за которой пряталась хищная скука.

— Тот день, когда Луканис узнал об Илларио? — спросила я, не оборачиваясь, но чувствуя, как внутри сжимается ещё слишком живая боль и воспоминания.

— Да. Именно он стал спусковым крючком. Ну... и я приложил руку.

— Значит, он...

— Не успел, — демон усмехнулся. — Он почти дошёл до него — и остановился. Потому что в руке у него оказался твой кулон. И вернулся. На Маяк. К тебе. Только тебя там уже не было.

Я удивлённо посмотрела на демона, но взгляд вернулся обратно к Илларио, словно само тело отказывалось отпускать эту змею из поля зрения.

И тут в моей голове всплыли слова прозвучавшие тогда в переулке, и я сделала шаг вперёд, почти не замечая, что сжала кулаки.

— Это ты? — выдохнула я и голос сорвался наружу вместе с гневом. — Ты тот Ворон, который сказал об элувиане в доме Виаго храмовникам?! Ты подсказал, где меня найти?! Ты надеялся, что храмовники схватят и Луканиса, но ты не знал, что он узнал о твоём предательстве!

— Луканис предполагал, что за ним ведётся слежка, ощущал лишние взгляды и тени. И он лишь мельком показался храмовнику, который наблюдал за воротами дома де Рива.

Демон помедлил, а затем добавил тише:

— Если бы он знал, что ты шла следом... — продолжил Злость. — он бы позволил им увидеть только себя. И увёл бы их прочь. От тебя.

Я подошла почти вплотную, чувствуя, как кожа на затылке стягивается от напряжения, а пальцы едва удерживаются от того, чтобы его не ударить. Илларио встретил мой взгляд с ленивой ухмылкой, а в его глазах не было ни капли раскаяния, только изощрённая ложь, натянутая на лицо, как чужая маска.

— Ты слишком хороша, чтобы тратить своё время здесь, — сказал он и его рука скользнула к моей талии, как змея, обвивающая жертву.

Я сжала кулаки до боли в суставах, сбросила его руку с такой силой, будто стряхивала с себя всю боль, и отступила на шаг, но не от страха, а от брезгливости. Илларио не сдвинулся, только хмыкнул, словно я не была даже угрозой, и, глядя на свои пальцы — тонкие, ухоженные, как у архонта, произнёс лениво:

— Забудь о моём кузене. У тебя ведь есть куда более важные дела, не так ли?

— Острый. Зазубренные края. Боль от каждого вдоха. Скорбь и облегчение. Надежда и злость. Одновременно. — прошипел демон, вставая вплотную, будто подталкивая меня к краю, к решению, к действию. Его голос был как лезвие, рассекавшее воздух между нами.

Я не отвела взгляда от Илларио, но слова адресовала не ему.

— Луканис, — произнесла я негромко, но в этом голосе звучала сталь. — Забудь об Илларио. И уж тем более — не слушай его.

— Он засунул нас сюда, Рук, — голос демона стал глухим, почти звериным, а пурпур в его глазах разгорелся так, будто сам воздух начал трескаться от жара. Он не просто пылал — он горел за нас обоих, ярче моей злости, глубже моей боли.

Илларио склонил голову набок, как будто прислушивался к чужому страданию, как к красивой симфонии, исполненной специально для него.

— Ты должна оставить всё как есть. Если ты освободишь моего кузена — это принесёт только горе. Ещё большее, чем ты уже повидала.

— Думаю, ты сам хлебнёшь этого горя сполна. Не так ли, Луканис?

Илларио лишь сжал губы, но не в молчании, а как будто удерживая злость или что-то ядовитое, что едва не сорвалось с языка.

— Ты знаешь, что у Катарины было пятеро детей? — продолжил он, вглядываясь в мои глаза. — Восемь внуков. Теперь они все мертвы. Кроме нас с Луканисом.

Илларио спрыгнул с алтарного стола, движение было ленивым, почти небрежным, но в нём сквозила хищная уверенность. Он сделал шаг ко мне, и я, не задумываясь, отступила назад.

— Во время последней борьбы Воронов за власть Дом Делламорте потерял всё. Кроме титула. И вот теперь мы... воюем между собой.

Илларио улыбнулся. Слишком тепло, чтобы быть искренним.

— Думаешь, ты это переживёшь? А твои друзья? Твоя цель?

— Ты его знаешь, Луканис, — прошептала я. — Даже здесь Илларио просто хочет спасти свою шкуру.

— Будет ли этого достаточно? Будет ли хоть чего-нибудь достаточно? — продолжал он, как будто я не говорила вовсе. — Ты правда думаешь, что он договорился с демоном? Он ведь даже не маг!

Он шагнул ближе, вторгаясь в моё пространство, и голос его стал вязким, как яд, просачивающийся под кожу:

— Или ты думаешь... он уже нашёл его здесь? Он всегда будет носить эту тюрьму с собой и, если дать ему время, набьет ее трупами.

Моя голова медленно запрокинулась назад, как будто я тянулась не к потолку, а сквозь ткань реальности — к самому сердцу этого разума, и голос мой дрогнул, но не сломался:

— Луканис. Представь, чего бы ты смог добиться, если бы не слушал его унылые речи у себя в голове. Пора выгнать его.

Илларио стремительно сократил расстояние и навис надо мной, а его лицо исказилось злобной усмешкой.

— Ты не представляешь, какие у этого будут последствия.

— Какими бы они ни были, — твёрдо сказала я, уперев руки в его грудь, — я буду рядом и помогу тебе, Луканис.

Силуэт Илларио начал рассыпаться, точно дым, размываясь в воздухе, но, словно не мог уйти без финального укуса и из стен донёсся его голос:

— Стоило только одному из моих родных вернуться... как я сразу теряю другого.

Тишина, тяжёлая, вязкая, легла между мной и Злостью. Я смотрела на свечи, которые ждали, когда их зажгут для нового ритуала, затем мой взгляд медленно скользнул к следующей арке, за которой клубился молочный дым.

— Три из трёх, Рук. Остался самый упрямый охранник, — усмехнулся демон, но в его голосе послышалась тень уважения.

— Даже уже догадываюсь кто именно. — устало бросила я и шагнула в сторону новой арки.

Первое, что ударило в меня был запах лаванды. Как пощёчина из прошлого, он обрушился на меня раньше мыслей. Паника вспыхнула мгновенно, как пламя на сухой бумаге. Я бы забилась в угол, свернулась калачиком, если бы этот угол существовал, но дымка рассеялась быстрее, чем я успела придумать, где бы спрятаться от себя.

Холодная вода коснулась моих ступней — и мир начал вырастать вокруг меня, как тень из глубины. Каменные плиты прорезали пустоту под ногами, над головой раскрылась бездна, влекущая в себя всё живое. Пространство сложилось в знакомую форму: комнату, где когда-то пульсировала его кровь в мёртвой тишине.

Но не вода, не бездна, не запах лаванды — ничто не пронзило меня так, как сам Луканис. Сидящий на троне из костей, будто возведённом из собственных ошибок, с кулоном ворона в руках и болью в глазах, такой тихой и безысходной, что сердце моё сорвалось с ритма.

Вокруг трона, словно жертвы молчаливого ритуала, лежали тела храмовников — погружённые в воду, в ней же и застывшие. Один из них был изуродован до неузнаваемости, с багровым ожогом на половину лица, как клеймо ярости. Только не от ярости Луканиса, а — Серин.

От этого вида я резко отступила, и только тогда ощутила за спиной прикосновение — Злость уже ловил меня, как предсказуемую добычу.

— Ты же не думала... — прошептал он мне в затылок и его пальцы сжались на моих плечах, как капкан, — что он не убьёт их? После того, что они сделали?

Я снова посмотрела на Луканиса, но он так и не поднял головы.

— Что ты здесь делаешь?.. — его голос был глухим, словно доносился из-под воды. — Ты ведь никогда не была моим тюремщиком. Или стала им теперь? Последней. Той, что пришла... чтобы добить?

Он... не узнал. Он думает, что я его воспоминание....

— Луканис, — прошептала я его имя так, словно пыталась разбудить спящего. — Я не собираюсь быть твоим палачом.

Он едва заметно качнул головой, как будто спорил не со мной, а с собственным призраком.

— Нет? Почему? Я ведь виноват... во всём, что с тобой случилось.

Я нахмурилась, и в этой тени на лбу скрывалась не просто несогласие, а усталость от этой бесконечной самобичевательной петли.

— Ты же знаешь, что это не так. Меня бы догнали рано или поздно. Меня выслеживали, Луканис.

Он поднял взгляд, и отчаяние, прорвавшееся сквозь тьму его глаз, ударило меня сильнее любого воспоминания. Оно разрывалось на острые клочья внутри, точно клыки сожаления вгрызались в сердце.

— Но ты погналась за мной. Чтобы Илларио не убил меня. Чтобы я не остался один. А я, как всегда, ушёл. Я всегда ухожу. Пока это чуть не убило тебя. Я убийца, Рук. Я не тот Луканис из твоего прошлого. Я опасен для тебя.

— Вот как, — прошептала я, и только в этот миг поняла — боль снова здесь. Она поднималась, как болотная жижа, из самых тёмных слоёв памяти: ломота в костях, ожог от плети на коже, крик, что я не смогла выдохнуть тогда... и не успела забыть.

Я чувствовала её — ту боль, что обжигала трюмной сыростью, стягивала запястья цепями, въедалась в кожу вонью, которую уже не смыть. Боль ночей, когда тело было не моим, а куском мяса, оставленным гнить. И только одно удержало меня на поверхности — смена ролей. Я больше не жертва. Я пришла за ним. Я спасаю.

Но стоило запаху лаванды ударить в память и всё вернулось обратно. Вонь, цепи, мрак. Я задрожала, но не от страха. От злости. Такой яростной, что она выталкивала кислород из лёгких и запульсировала под кожей.

— Ты и правда... — я выдохнула, словно срывая кожу с себя, — заставил меня вырваться из своего оцепенения. Ты и правда убежал к Илларио, когда я просила подождать. Ты и правда убийца... магов, и я чертовски на тебя зла. Я в курсе, что ты не тот Луканис из моего... нашего прошлого, как и я не та Рук. Но если уж я прошла через каждого твоего стража, через каждую рану, каждую кость, каждую тень, если я добралась до самого тебя, то, может быть, наконец, до тебя тоже дойдёт, что Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ.

И последние слова ударили его точно под дых — без звука, но так, что воздух дрогнул. Кулон выскользнул из пальцев, ударился о воду с тихим звоном и исчез в дрожащей толще, будто и не существовал.

Злость хмыкнул:

— О, а она права, Луканис. Только тупой бы не понял, зачем она всё это делает.

— А ты не строй из себя самого понимающего! — сорвалась я, оборачиваясь к нему. — Это из-за тебя он жаждал моей смерти! Из-за тебя его боялась команда! Из-за тебя он оказался здесь, взаперти!

— Я — не причина. Я — следствие. — зарычал демон. — Он обещал мне свободу! А потом запер себя! Так не смей жаловаться, что я пытаюсь взять то, что мне причитается!

— Ты разрывал меня изнутри, шептал, что она — угроза! Ты толкал мои руки к её горлу! — рявкнул Луканис, вскакивая с мрачного трона, словно мабари, сорвавшийся с цепи.

— Хватит! — крикнула я. — Довольно обвинений. Вы оба сломаны. И если продолжите — разрушите не только друг друга, но и всё вокруг.

— Что ты предлагаешь, Рук? — голос демона стал почти шёлковым. — Мир? Так не будет. Я. Хочу. Свободы.

— Компромисс? — я усмехнулась и посмотрела в его пурпурные глаза. — А что тебе нужно, кроме свободы, Злость? Кровь? Битвы? То, чего обычно жаждут демоны твоего рода. Ах да... и месть. Я помню. Ты получишь всё это.

Я подалась ближе, и вода ударилась в основание трона, как бы подчеркивая, что время идёт, а сила не прибавляется.

— Но ты получишь всё рядом со мной. Мне нужно добраться до двух эльфийских богов, которых предстоит убить. Не каждый демон может похвастаться таким... развлечением.

— Рук... — начал он.

— Трёх, — перебила я. — Да. Я поняла.

Он замер, а потом хрипло рассмеялся.

— А с ней скучать не придётся, — усмехнулся демон, глядя на Луканиса. — Ну что, союз?

Луканис взглянул на меня и впервые не с болью, а с надеждой.

— Я хочу защищать её, — сказал он тихо. — И я хочу отомстить Илларио.

— Тогда мы — союзники, — кивнул демон. — До тех пор, пока она ведёт вперёд.

И в следующий миг он сделал шаг в сторону Луканиса и исчез, слившись с тем, в ком жил всё это время. Глаза вспыхнули пурпуром, за его спиной на миг распахнулись туманные, полупрозрачные крылья — тень силы и память о ярости. Он выпрямился, расправил плечи, вдохнул, и всё исчезло.

Передо мной стоял он. Не демон. Не боль. Не Ворон в цепях прошлого, а мой Луканис. Настоящий.

— Так что ты сказала, Рук? Любишь меня? — уголки его губ дрогнули. — Я вообще-то собирался сказать это первым.

Он сделал шаг ближе, слегка наклонив голову, как хищник, не то поддразнивая, не то пряча за игрой настоящую уязвимость.

Я скрестила руки на груди и вскинула бровь, не скрывая саркастической улыбки, хотя внутри всё сжималось — от боли, от злости, от страха снова потерять его.

— Перед тем, как сбежал от меня в свою личную тюрьму в голове... или уже после?

— Сразу как только увидел тебя впервые. — прошептал он, прижимая меня к себе. Его руки обвили меня с осторожной решимостью, он склонился ближе, и его губы, тёплые, почти дрожащие, коснулись моих, вплетая слова в дыхание:

— Я люблю тебя, Рук.

Я чуть отстранилась, оставив между нами тонкий, натянутый воздух.

— И ты даже не будешь больше убегать?

Пальцы сжались на его рубашке едва заметно, как якорь, который не хочет больше отпускать берег.

— Никогда, — ответил он тихо, без пафоса, просто и твёрдо, как клятву, данную самому себе.

Я наклонила голову чуть вбок, не отводя взгляда.

— И даже не побежишь к Нэв? — в моём голосе прозвучала лёгкая насмешка, но с привкусом недоверия, осторожной ревности, боли, которая ещё не успела зарубцеваться.

Его руки на моей талии застыли. Не сжались, не отпустили, просто замерли, будто весь он превратился в вопрос. В ожидание. В слабую надежду, что буря пройдёт мимо.

— Чего ты замер, Ворон? — протянула я, выгибая бровь и склонив голову чуть ближе, почти шепча. — Ты же не думал, что, протоптав весь твой разум, я не столкнусь с твоей виной... в обличье тевинтерского мага с декольте, которое кричит "я украду твою душу и уведу тебя в свою спальню"?

— Рук, я... — начал он, но голос его дрогнул.

— Не стоит. — оборвала я. — Считай, что я тебя предупредила. И если что — не удивляйся кинжалу под ребром.

В голосе не было злости, только усталость. Усталость от боли, от стольких разговоров, от женщин с декольте в чужой голове.

— Я не собираюсь это обсуждать. Ни сейчас, ни потом.

Он всматривался в мои глаза, словно пытаясь угадать шутка ли это, или приговор. Его губы дрогнули в нервной, почти мальчишеской улыбке — той, которую я никогда не видела прежде, а затем он наклонился и поцеловал.

Поцелуй был неуверенным, но в нём было всё: прощение, страх, любовь, возвращение. И именно он выдернул нас из глубин его сознания — мягко, как вспышка света вытесняет сон.

Когда я открыла глаза, первым, что ощутила, была рука — тёплая, живая, слабо сжимающая мою. Вторая лежала на щеке, не крепко, а почти невесомо, словно касалась не кожи, а свежего шрама.

— Луканис, — прошептала я хрипло, голос звучал чужим, словно застывшим в горле после долгого молчания, как если бы и в его разуме я провела дни без слов.

Он поднял голову, и я тут же поморщилась, когда в нос ударил запах — резкий, знакомый, слишком живой.

— Лаванда.

— А что с ней? — он чуть нахмурился, но не отпустил моей руки.

Я медленно огляделась. Это была моя комната — такая же, как раньше, но странно живая, словно здесь кто-то дышал всё это время, пока меня не было. Книги на столе сдвинуты, плед на диване не так лежит, как я оставляла. Воздух пах не только мной.

— Когда будешь перетаскивать свои немногочисленные вещи ко мне в комнату, — я повернулась к нему и приподняла бровь, — не тяни с собой лаванду, пожалуйста. И запах с себя тоже смой. Лучше, как прежде — мяту.

Он моргнул с удивлением, будто не сразу понял, шучу я или нет.

— Ты... знала? Я о мяте.

— Ты думал, я не пойму, кто мне сюда притащил свежую мяту в горшке? Луканис, я эльфийка, страдающая от бессонницы. Я умею узнавать других страдающих от бессонницы по их привычкам.

Он чуть улыбнулся и пробормотал почти нечленораздельно, больше себе, чем мне:

— Слишком властная магичка в моей жизни...

Я протянула руку и, не задумываясь, коснулась кулона, висевшего у него на груди — привычно, почти рефлекторно, словно проверяла, действительно ли он вернулся.

— Ты можешь забрать его, — сказала я спокойно. — Я пока не знаю, как вдохнуть в него магию снова... но найду решение.

— Прости, что взял его без твоего разрешения, — хрипло отозвался он. — Кажется, он помогал мне держаться всё то время, пока ты была в...

Мы оба замолчали. За окном плескалась вода, мелькали рыбы, и свет Маяка, неизменно яркий, больше не слепил — теперь он казался просто светом.

Я сжала его руку чуть сильнее.

— Не вздумай снова уйти.

— Никогда больше. — тихо ответил он, не отводя взгляда.

И впервые за всё это время — я поверила.