Hiraeth

Шум школьных коридоров, впервые за многие годы обучения здесь, резал до скрипа зубов. Голоса, шаги, звонки — всё сливалось в одно раздражающее эхо, словно стены сами насмехались над его усталостью. На плечи старосты навалились дела, которые хотелось сбросить на кого-то другого, но некуда — ответственность, как тяжёлый груз, приковывала к каждому движению. С каждым вопросом учителя желание кинуть колкость, выдать что-то резкое, становилось всё сильнее, едва сдерживаемое усилием привычной рациональности. Входить каждый день в одинаковые кабинеты стало рутиной, которая не приносила ни радости, ни удовлетворения. Особенно остро ощущалась пустота рядом: место за партой, которое уже несколько дней оставалось свободным, словно напоминало о том, чего ему не хватает. Каждое утро, садясь на своё место, он ловил себя на мысли, что всё здесь — звуки, запахи, стены — будто обостряет его одиночество. Пространство вокруг не давало покоя, отражая пустоту, оставленную тем, кто теперь был далеко.

Окончание школы за Хлою решили родительские деньги и их власть, пусть и мнимая, благодаря материальной поддержке школы. Всё это — чтобы её скорый переезд в конце учебного года прошёл гладко, без проблем. Натаниэль не мог до конца осознать это, пока садился за одинокую парту. Теперь же факт висел над ним, как груз. Осознание. Принятие. Всё остальное — словно мимо него, и даже малейший сбой мог вызвать всплеск злости, такой, что от одного предчувствия становилось страшно. Он редко злился. Почти никогда не показывал агрессию на людях. Но то, что творилось дома, будто специально испытывало его пределы — сколько ещё правильный, рациональный староста сможет сдерживаться, прежде чем лопнет? Последние несколько дней его мысли занимала только Хлоя. Раньше это было не так, но сейчас... она была во всём. Он не мог её отпустить. Где-то глубоко внутри он понимал: без него она не справится. Такое уже случалось — когда в средней школе её отправили в женский пансионат. Тогда Хлоя вернулась другим человеком, и Натаниэлю пришлось тратить все силы, чтобы вернуть её в привычное состояние. Но теперь — теперь он не знал, чем может закончится это расставание для них обоих.

Они были созданы вместе — не как чудо, а как проклятие. Двое, чьи души спутались в утробе, и теперь каждый шаг отдавался эхом в сердце другого. Но эта связь не была даром, она была кандалами. Натаниэль тащил на себе тяжесть быть "правильным", чистым, сияющим сыном, а внутри его тлело желание, которое он не мог назвать. Хлоя жила свободой, но её свобода была цепью, потому что куда бы она ни бросалась, её тянуло обратно к брату. Их любовь была не любовью, а ржавым гвоздём, забитым в плоть. Невозможно вырвать, невозможно забыть — можно только научиться жить с болью, пока кровь сочится и оставляет пятна, которые не смыть. Каждый их взгляд был признанием и предательством сразу, каждое прикосновение — яд, который прожигал, но которого они жаждали. Они шли по самому краю — по тонкой грани морали, что резала ступни до крови. Знали, что шаг в сторону — падение, но всё равно возвращались туда, где больно. Их связь не согревала. Она жгла, как солнце в зените, и обжигала холодом, как луна в пустом ночном небе. Они были изгнанниками из собственного Рая, которого и не существовало. Их рай был ложью, их грех — истиной. И то, что рождалось между ними, было не любовью, а зависимостью и ходьбой по тонкому лезвию моральных ценностей, отчаяние и отвращение, любовь, граничащая с зависимостью, что отдаёт желчью на языке и ноющей болью в сердце от колотой раны ржавым, от хранившейся так долго тайны, ножом.

Каждый учебный день Натаниэль лишь считал минуты до окончания уроков, которые он ненавидел, потому что те ползли как смола, отнимая у него время, которое могло принадлежать ей. Звонок прозвенел как выстрел. Он дёрнулся, будто его ударили током, — и уже через мгновение был на ногах. Не вскочил — резко поднялся, смахнув тетради в рюкзак одним движением. Игнорируя всех, направился к выходу из школы. Он шёл по коридору, не замечая никого: ни одноклассников, звавших его в спортзал, ни учительницу, пытавшуюся вручить ему справку. Его взгляд был устремлён вперёд — на распахнутые двери, за которыми ждала свобода. Нет, не свобода — она. Странно. Раньше он избегал дома как чумы, торчал в библиотеке до ночи, лишь бы не слышать голос отца. Теперь же он бежал, потому что знал: там, за дверью, его ждёт не отец. Его ждала Хлоя. И ради этого он был готов на всё.

Дом казался чужим. Тишина коридоров давила, комнаты, казалось, сжались от пустоты. Лишь редкий луч солнца пробивался через занавески, холодный и тусклый, словно приглушая радость, оставляя только ощущение потери. Натаниэль видел, как Хлоя аккуратно складывает вещи, перепроверяет документы, каждое движение точное, будто ритуал прощания. Шуршание пакетов, щёлканье замков, тихие шаги сестры — каждый звук брал его в оборот, усиливая чувство, что он теряет её уже сейчас. Стоя в дверном проёме, не давая ни малейшего знака на своё присутствие, он тихо наблюдал, как Хлоя металась от одного шкафа к другому, от стола до чемодана. Краем глаза Натаниэль замечает, как та кладёт в чемодан его футболку, в которой часто засыпала. У него в сердце это действие режущей болью отозвалось.

— Забери и меня, а не только мою футболку, — Хлоя чуть не выронила что-то из косметики, которую держала в руке, от внезапного голоса брата. — Прости, не хотел напугать. Тебе помочь?

— Я уже всё собрала. Весь день на это убила, чтобы время шло быстрее, — Хлоя присела на край кровати, осматривая свои труды в виде кучи сумок и чемоданов, расставленных у стены. — Как дела в школе?

— Брось, ты хочешь обсуждать школу в такой момент? — Натаниэль дал себе волю усмехнуться словам сестры и подошёл ближе, садясь на корточки перед ней, не забыв закрыть дверь в комнату. Он взял её маленькие ладошки с аккуратным маникюром в свои тёплые и продолжил, смотря в изумрудные глаза сестры. — Помнишь, ты уже уезжала от меня? Мы же это пережили, Хлоя. И сейчас переживём. Тем более, школа уже почти позади, я сделаю всё, чтобы вернуть тебя, слышишь?

Хлоя замерла на мгновение, словно пыталась найти слова, но их не было. В её взгляде мелькнула тень страха, но и облегчение — как будто она давно ждала этих слов. Лёгкая улыбка дрогнула на губах, но она не стала говорить сразу. Её руки сжались в его ладонях, а потом осторожно, почти робко, она сжала его пальцы в ответ.

— Я... — выдохнула Хлоя, и голос едва слышался. — Я боюсь, что не смогу... что в этот раз будет тяжелее.

Она опустила глаза, стараясь скрыть дрожь в голосе, но Натаниэль видел её тревогу и беспокойство. И в этом молчании, в этом маленьком прикосновении, был весь смысл их близости: страх и доверие, смешанные вместе, и понимание того, что, несмотря ни на что, они справятся вместе.

— Пойдём, мама накрывала ужин, — Натаниэль встал с корточек, не опуская руки сестры. — Нам нужно на нём присутствовать.

Стол накрыт, посуда аккуратно расставлена, ароматы ужина тихо заполняют комнату. На первый взгляд, всё выглядело спокойно — обычный семейный ужин, где каждый знает своё место. Но Натаниэль чувствовал каждый жест, каждую фразу как крошечный удар по нервам.

Мать, с идеально уложенными волосами и лёгкой улыбкой на лице, обсуждала подготовку Хлои к переезду, делая вид, что всё под контролем. Каждое её слово было тщательно выверено: напоминания, советы, слегка скрытые упрёки. Для постороннего — забота, но для Натаниэля это был холодный расчёт, мерило силы и контроля. Отец сидел во главе стола, почти неподвижно, но взглядом мог прожечь насквозь. Он делал редкие, но точные замечания: тихие, почти незаметные, но именно они поднимали в Натаниэле тревогу и гнев. Каждый взгляд отца заставлял старшего сына сжимать челюсти, удерживая вспышку раздражения. Именно сейчас рациональность и сдержанность Натаниэля сыграла ему на руку. Настало время терпения. Хлоя сидела рядом, слегка склонив голову, собирая мысли, будто пыталась удержать себя в равновесии. Натаниэль видел, как её руки едва сжимаются на салфетке, как дрожь едва заметно пробегает по плечам. Ему хотелось сказать что-то, что удержало бы её рядом, но слова застревали в горле. Хотелось сжать её руку или бедро в ободряющем жесте, но нельзя. Каждый жест в сторону сестры мог стать той сам нежелательной искрой, которая бы сожгла дом и всех обитателей за мгновение. Внутри него бушевал шторм: страх потерять сестру, злость на родителей, бессилие перед ситуацией. Но снаружи — спокойное лицо, тихие, ровные движения. Он ловил каждую деталь: скрип ножа о тарелку, тиканье часов, отражение света свечей в глазах родителей. Всё это усиливало ощущение напряжения, которое невозможно было проговорить словами. Натаниэль понимал: даже в привычной обстановке, среди семьи, он не может расслабиться. Всё его внимание было сосредоточено на Хлое, на том, чтобы сохранить её, на мысли о том, что впереди неизбежно. Внешне ужин был обычным, но в его голове — буря, от которой невозможно было спрятаться.

— Ты всё собрала? — мать даже не взглянула на Хлою, продолжая аккуратно перекладывать еду в тарелке. Каждое её движение было выверено, спокойно, почти безэмоционально, но именно эта холодная точность давила сильнее слов. — Нам утром рано выезжать.

— Да, мама, — Хлоя едва шевельнула губами, не поднимая глаз. Голос дрогнул, и она с трудом сдержала дрожь в руках, словно боясь выдать свои эмоции.

Натаниэль ловил каждый звук, каждую деталь: тихое шуршание вилки по тарелке, скрип стула, едва слышное дыхание матери. Отец, погружённый в телефон и бокал с остатками вина, выглядел безучастным, но холодное давление его взгляда ощущалось в воздухе сильнее, чем слова.

— Зайди ко мне в кабинет перед сном, Натаниэль, — его голос был тихим, сдержанным, со скрипом отдавался в ушах и вытягивал каждый нерв будто пинцетом. — Нужно подписать пару документов.

Натаниэль лишь кивнул, коротко, почти машинально, но отец уловил этот знак. В воздухе повисло мгновение напряжения — почти ощутимое, как ледяная струя по спине. Отец протёр рот салфеткой, встал и без лишних слов направился на второй этаж, оставляя после себя пустоту, которую Натаниэль чувствовал всем телом. Хлоя слегка вздохнула, опуская взгляд на тарелку. Натаниэль видел, как её плечи напряжены, как руки едва удерживают вилку. Он жаждал сказать что-то, что облегчит эту тишину, но слова вязли в горле. Внутри него всё кипело — тревога, бессилие, страх потерять сестру — но снаружи он оставался спокойным, как и положено правильному сыну. Каждый звук, каждое движение родителей усиливало его внутренний шторм. Даже в этом привычном, внешне спокойном ужине Натаниэль понимал, что ничто не может успокоить его мысли, что одиночество, которое скоро придёт с отъездом Хлои, уже готовит свои острые края.

— Я понимаю, что это тяжело, но... — тихий, тревожный голос матери сорвал образовавшуюся тишину после ухода отца. — Вам просто надо справиться с этим. Взрослая жизнь совсем скоро и после окончания школы, вы сможете делать, что хотите. Просто потерпите немного, ладно?

Женщина взглянула на своих детей со всей теплотой, что таилась в её сердце. Она правда любила их и не могла видеть страдания, которые те переживали в связи с разводом родителей. Она думала, что это именно из-за развода и только в последнюю очередь хотела думать об их неправильной связи, про которую узнала совсем недавно. Случайно. В глубине души, Натаниэль знал, что вины матери тут нет от слова совсем и во всем виноват лишь отец, который уже очень давно поставил в приоритет свою карьеру на место семьи. Мать была лишь очередной жертвой, как и близнецы.

— Тогда почему вы не могли потерпеть? — Хлоя внезапно бросила вилку на тарелку. Её голос дрогнул, а в глазах горел огонь. — И правда, мама, до конца школы осталось так мало! Почему вы просто не могли потерпеть пока мы не закончили её?!

— Хлоя... — Натаниэль легко коснулся её руки, пытаясь остановить сестру, чтобы она не завелась ещё сильнее. Чтобы не наговорила лишнего матери, которая была абсолютно не причём. Потому что отец всегда принимал решения сам, и никто не мог противостоять ему в этом доме.

— Не надо, Натаниэль, она права, — мать тяжело вздохнула, откидываясь на спинку стула и скрестила руки на груди, будто обороняясь. — Я могла хотя бы попытаться остановить вашего отца. Могла растянуть время, но я просто смотрела на то, как он рушит то, что мы строили так долго. Я просто сдалась. Вы уже взрослые и я надеюсь, что поймёте моё решение. Мне было легче закончить это, чем бороться с тем, кто мне абсолютно не по силам. Вы же его знаете, тем более... если бы он узнал о вашей... связи, — женщина скривила лицо и взглядом прошлась по всем предметам рядом, явно не стараясь прятать свои мысли по поводу отношений близнецов. Кутаясь в свою шаль, она продолжила. — Процесс развода был уже давно запущен, просто вам об этом мы не говорили. Я думала, что он закончится после получения аттестатов, но, как видите, все решилось быстрее. Не знаю, приложил ли он свою руку к этому процессу, чтобы его ускорить — уже неважно. Даже я не знаю, почему ему было так важно быстрее со мной развестись. Я хотела забрать вас обоих, но он... настоял на том, чтобы Натаниэль остался с ним. Я никогда не хотела разделять вас.

Натаниэль ловил каждое слово, ощущал, как сердце сжимается, но старался держать лицо спокойным. Хлоя опустила голову, дрожа, и Нат хотел утешить её, но слова вязли в горле. Он чувствовал несправедливость, тревогу, бессилие — и одновременно силу и мотивацию, чтобы быстрее закончить школу и забрать сестру обратно. Мать сидела молча, слегка дыша, и Натаниэль видел, как её плечи опускаются, как усталость прячется в каждой линии лица. Всё было тихо, но напряжение висело в воздухе, почти осязаемое.

Хлоя лишь обессиленно откинулась на стуле, но недолго сдержалась в таком положении — адреналин, трепещущий в ее теле, бушевал и не давал спокойно сидеть. Девушка встала с места, не дав стулу упасть — избежание лишнего шума, и отошла к окну, будто вид за стеклом мог дать ответы или как-то успокоить.

— Спасибо за еду, мама, я пойду, — Натаниэль взглянул на сестру, что спиной впитывала его волнение в глазах, и аккуратно встав из-за стола, направился на второй этаж.

Лёгкий стук в массивную дверь, ведущую в кабинет отца, нарушил привычную тишину дома. Не дожидаясь разрешения, парень вошёл внутрь и плотно прикрыл за собой дверь. Отец сидел за тяжёлым столом, грозная фигура застыла в полумраке. Поверхность была завалена бумагами, раскиданными от края до края, словно от них зависела судьба целого мира. Тёплый свет настольной лампы выхватывал из темноты его лицо, оголяя морщины, накопленные за долгие годы. Но холодное свечение монитора перечёркивало их, придавая чертам мертвенную бледность — лицо человека, который всё реже видел солнце, добровольно запирая себя то в этом кабинете, то в офисе. Когда Натаниэль вошел, тот даже не поднял взгляда на него, лишь подозвал рукой, указывая на стул перед собой. Натаниэль послушно сел перед отцом.

— Ты хотел поговорить, — голос даже не дрогнул, привык. Натаниэль сидел ровно, как учили, смотрел на отца, но ответного взгляда не получал.

— Мне нужно, чтобы ты подписал это, — мужчина протянул ему лист бумаги с кучей текста и печатью в конце, около места для подписи. — Это соглашение, по которому после выпуска ты официально становишься владельцем дочерней компании. После окончания университета к тебе перейдёт весь оставшийся пакет акций компании.

Натаниэль смотрел пустым стеклянным взглядом на бумагу, не спеша с подписанием. Отец, напротив него, продолжал заполнять другие бумаги, о смысле которых Нат даже не представлял. Мужчина отвёл взгляд на сына исподлобья, отложил ручку и откинулся на стуле, сложив руки на подлокотники.

— Слушай, ты знаешь, чем заканчиваются твои пререкания со мной. У тебя нет выбора, Натаниэль, — мужчина смотрел на сына тяжелым взглядом, ни один мускул на его лице не двинулся. Его голос был ровным, почти без интереса. Терпения у него было хоть отбавляй, и он буравил Натаниэля взглядом, ожидая его слов. Знал, что у парня есть что сказать.

— Почему ты отослал Хлою, а не передал ей другие дочерки? — начинать тему про Хлою было страшно до жути, но Нат хотел знать. А он уверен, что отец ему скажет, сейчас уже нет смысла скрывать детали этой «сделки». Он сжал зубы, чтобы хоть как-то скрыть слабость, что появлялась в нем.

— Потому что в этой семье нет места слабости. Она — не наследник.

— Ты называешь её слабой? — Нат откинул бумагу обратно на стол отца и кинул в мужчину напряженный полный отчаяния взгляд. — Она твоя дочь!

— Она моя ошибка, — холодно оборвал мужчина. — А ошибки исправляют. Ты — единственный, кто способен продолжить дело, по крайней мере я учил тебя этому и готовил, — он снова опустил глаза к бумагам, будто разговор был закончен.

— Значит, для тебя мы — просто часть сделки? — Натаниэль почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Руки моментально сжались в кулаки, а ногти оставляли алые следы на тыльной стороне кисти — боль усмиряла пыл.

Отец медленно сложил руки на столе и посмотрел на своего сына без какой-либо жалости или желания унять его тревогу. Он смотрел холодно, говорил так, будто стреляет ледяными копьями прямо в сердце Натаниэля.

— Не сделки, — он едва заметно усмехнулся уголком губ. — Наследия. И если ты хочешь выжить в этом мире, придётся научиться жертвовать. Даже сестрой.

Документ остался лежать на дубовом столе отца, а дверь тихо закрылась, оставляя лишь древесно-пудровый шлейф одеколона в коридоре. Отец не заставлял его подписывать прямо сейчас, но он знал, что сын подпишет в любом случае — ему некуда деваться. Натаниэль тоже об этом знал и кулаки сжимал от бессилия. Мыслей было много, но думать не хотелось ни об одной. Натаниэль нес на плечах свет — строгий, выверенный, холодный, как луч, что прожигает истину. В нём жила жажда быть правильным, избранным, угодным отцу. Но с каждым прожитым днём эта жажда превращалась в перенасыщение. Его тошнило, выворачивало наизнанку. Хотелось прекратить, просто исчезнуть, чтобы не разбираться в этих вечно-создающихся проблем. Казалось бы, просто подчинись отцу, сделай так, как он хочет и не будет этих проблем и истязаний. Но то ли в нём горит подростковый максимализм, то ли гормоны, то ли пубертат, но подчиняться не хочется от слова совсем. Раньше Нат думал, а чем чёрт не шутит, поддакивая желаниям отца. Но чёрт не шутил, а вот дьявол смеялся, перечеркивая его будущее в угоду отцу.

Хлоя была другой — она всегда перечила и делала так, как хотела. Не шла на уступки, возводила вокруг себя стены, к которым не подобраться. Дикая и свободная, она исчезала и появлялась вновь, принадлежала только самой себе. Она была той половиной Натаниэля, которой ему всегда не хватало, той частью, что умела отстаивать границы даже на грани смерти. Её приоритеты всегда стояли выше прочего. В то же время, Натаниэль был для неё тем отголоском слабости, которую она никогда не показывала миру. Они шли рядом, как два осколка одного зеркала, не зная, что кровь их родства тяжелее любых клятв. Он пытался убежать от огня в груди, но чем дальше бежал, тем яснее понимал: пламя и есть его дом. И она — не сестра, не возлюбленная, а сама бездна, в которую он падал, смеясь и крича. И Хлоя его принимала с распростертыми объятиями. Потому что каждый из них был изгнанником, и их грех был не выбором, а приговором, написанным задолго до того, как они научились говорить.

И вот он стоит у порога её комнаты. Выжидает чего-то, не заходит сразу, тупит взгляд в пол, а руки опустились вдоль тела, будто безжизненные куски ткани. В голове пусто, ни одной мысли. Лишь вздыхает будто слишком громко и кисть опускается на ручку двери, тихо отворяя её. Натаниэль проникает в темноту комнаты, которая обволакивает его сразу же, не желая отпускать. И становится так тепло, дышать становится легче и груз с плеч спадает моментально. Она лежала в темноте, посередине большой кровати, лишь маленькая лампа освещала мизерный участок около тумбочки, задевая уголок подушки. Лежала, свернувшись в клубок, спиной к двери, пышные колосья светлых волос покрывали все лицо, не давая взглянуть на красивый разрез кошачьих глаз, которые так нравились Натаниэлю. Он прошел тихо, почти на носочках, думая, что сестра спит. Аккуратно присел на край кровати и, не получив никакой ответной реакции, натянул теплый плед на обоих, прислонясь к спине Хлои. Стоило Нату прилечь рядом, как Хлоя сразу повернулась к нему, зарываясь носом куда-то между шеей и ключицей. Парень лишь притянул ее ближе, крепко обнимая за талию.

— Что он сказал? — будто промурчала Хлоя, щекоча оголенную кожу парня теплым дыханием.

— Ничего нового, — не хотел, но врал. — В очередной раз говорил про наследование.

Хлоя лишь понимающе хмыкнула и больше не говорила, наслаждаясь последним моментом вместе. Он поцеловал её в макушку, зарываясь носом в волосы, вдыхая её запах, запоминая. В голове роились тысячи мыслей, с которыми хотелось поделиться, но он знал характер сестры — слова лишь разрушат хрупкую тишину. Поэтому Натаниэль молчал, вдыхая её запах, чувствуя, как сердце под ладонью бьётся слишком быстро. Он пытался заставить себя закрыть глаза, но страх перед утренним светом душил сильнее, чем усталость. Сон казался предательством, шагом к неизбежному. Хотелось вырвать стрелки часов и застыть здесь навсегда — в тепле её дыхания, в объятии, которое скоро станет только воспоминанием.

А потом пришло утро. Пришло время расстаться на неопределённый срок, которое ржавым ножом копалось в сердце. Натаниэль помогал относить чемоданы и сумки до машины, которое вскоре увезет сестру далеко и надолго. Ему хотелось просто исчезнуть: сесть где-нибудь, спрятаться от всех, уткнувшись в колени, и молча страдать в одиночестве, погружаясь в пучину мыслей. Но это был недоступный для него каприз. С отъездом Хлои на его плечи ложилась вся тяжесть — ответственность, обязанности, и вместе с ними душевные истязания. Пришло время проверки на прочность.

Натаниэль стоял на пороге их дома рядом с отцом, смотрел на Хлою, которая, переминаясь с ноги на ногу кое-как сдерживала подступающие слёзы. Нат не мог себе позволить подойти, обнять, он только коротко кивнул сестре, когда та помахала ему и села в салон авто. Она понимала и не осуждала за отсутствие эмоций в такой тяжелый момент. Лишь пыталась перенять стойкость брата и не разревется по дороге в новый дом.

А потом всё стало слишком тихо. Дом наполнился пустотой, звенящей в ушах громче любого крика. Книги стояли на полках, чай заваривался до привычной крепости, но всё это казалось ненужным. Декорации без актёров. Сценарий без реплик. Хлоя уехала, и вместе с ней уехал кусок его сердца, не оставив ничего, кроме пустоты. Он бродил по квартире, словно чужак, не зная, куда деть руки. Садился читать — и через минуту ловил себя на том, что смотрит в одну строчку, не различая букв. Заваривал чай, но он остывал нетронутым. Старательно протирал столы, раскладывал тетради по порядку, кормил котов на улице — лишь бы хоть на миг заполнить тишину, которая грызла его изнутри. День за днём. Одно и то же.

В школе он оставался прежним. Староста, лучший ученик, пример для всех. Вежливый, внимательный, рассудительный. Он улыбался, помогал, отвечал на вопросы. Но каждый раз, когда звонок звенел, он ловил себя на том, что выходит не к ней, а в пустоту. Даже Самиру он оттолкнул — слишком резко, будто боялся, что её хаос лишь отзеркалит его собственный надлом. Каждая минута напоминала ему о том, что он играет роль, навязанную отцом. И больше не для кого — Хлоя ведь не видит, как он старается. Ночи стали пыткой. Сон не приходил, сколько бы он ни закрывал глаза. Он садился с книгами, но страницы сливались в серое полотно. Иногда сжимал кулаки до крови, чтобы не позволить себе расплакаться. Иногда позволял — но только в темноте, где никто не увидит, на большой кровати сестры, обнимая подушки всё ещё пахнущие ей. Он чувствовал, как внутри нарастает напряжение, которое рано или поздно должно разорвать его изнутри.

В какой-то из очередных одинаковых дней, Нату всё же пришлось предстать перед отцом. В тот день стояла теплота приближающегося лета и солнце светило слишком сильно, но даже это не могло поднять настроение Натаниэлю. Он хотел встать и уйти из кабинета, хотел крикнуть, что он не игрушка, но слова застряли в горле. И вдруг он понял: сопротивление ничего не даст. У него отнимали всё, кроме одного — возможности выбирать, что делать дальше.

— Я соглашусь, — произнёс он тихо, удивляясь самому себе. Голос был не похож на его — слишком хриплый, усталый. Отец лишь приподнял бровь, будто сам не верил, что Натаниэль согласится. — Но на моих условиях. Я буду жить отдельно и твои указы будут действовать лишь в пределах компании.

Тишина повисла над столом. Отец всмотрелся в сына, будто проверял, не шутит ли он. Но в глазах Натаниэля не было ни капли иронии — только усталость и решимость. И это решение стало для него спасением. Принять — не значит сдаться. Это значит обернуть то, что дают, в свою пользу. Он будет играть в эту игру по правилам отца, но теперь у него появилась цель. Он вернёт себе сестру. Он выстроит свою жизнь так, как хочет. Ночью, лежа в постели, он впервые за долгое время почувствовал, что может дышать. Пусть впереди его ждала работа, чужие люди, ожидания — это было лучше, чем пустота. Он выбрал. А значит, ещё не проиграл.