Hiraeth

Комната — почти вся в темноте, кроме ноутбука, светящегося прямо в лицо. На полу — пустые банки из-под энергетиков, кое-где лежат листы с набросками — почерк резкий, местами разорванный, будто писал в злости или панике. В колонках играет инструментал — не его, чужой, фон, чтобы тишина не сожрала. На коленях — гитара. Чёрная, поцарапанная. Пальцы на струнах дрожат — не от волнения, от усталости. Он не спал полноценно уже двое суток. Не хочет. Там, во сне, всё громче. Демон лежит рядом, прижав морду к лапам. Один глаз приоткрыт. Он всегда наготове. Его хозяин — нестабильная система, но пёс не уходит.

Кристиан не любил драмы. На дух не переносил разбирательства в отношениях. Смотря всю жизнь на счастливую жизнь своих родителей, тот, конечно, мечтал о таком же. В детстве мечтал о такой же будущей любящей и красивой жене, как его мама, а сам хотел быть таким же крутым как отец. Чуть повзрослев эти мечты ушли слегка на второй план, когда пубертатный период заиграл. А с тех пор, как он начал жить один в совсем юном возрасте, он и вовсе позабыл о подобных светлых мечтах. Одиночество он топил в алкоголе и девушках, про которых забывал после одного раза, которые не могли сначала затмить Хлою, а после стало тошно смотреть в своей постели не на Самиру.

Кристиан устал. Устал искать её в других. Каждое лицо — мимо. Каждый голос — не тот. Каждый взгляд — слишком пустой, слишком чужой, не влекущий. Он пытался убедить себя, что всё давно прошло, что её нет в нём, что можно просто идти дальше. Но каждый раз внутри поднималась та же самая тишина, разъедающая изнутри — как будто он дышал пустотой, а не воздухом. Самира всё равно оставалась в нём. Не как воспоминание — как заноза под ногтем, как невылеченная зависимость, которую никто не лечит. Больная, выжженная привязанность, не знающая логики, не терпящая времени, не дающая себе умереть. Он понимал: никакого продолжения у этого не будет. Это даже не чувство — это навязчивость, потребность страдать, вспоминать её не такой, какая она была, а какой он хотел её видеть. И хуже всего — он знал, что это чувство не видит свет. Не ведёт к спасению. Не открывает будущего, не даёт покоя. Оно будто держало его в темноте, где единственным теплом была её тень — тёплая только потому, что всё остальное холодно.

«I'm not living, I'm just killing time. Your tiny hands, your crazy-kitten smile...»

Он запинается, хрипит. Гитара с треском бьётся об пол, струны звенят, как нервы на разрыв. Закрывает лицо ладонями. В груди — что-то горит — пепел догорает. Кристиан слишком засиделся в своём одиночестве, слишком жадно впитывал яд своих мыслей, пока не начал видеть в них утешение. Набрался повадок у Демона и смотрел на Самиру щенячьими глазами, выл по-звериному, подползал к её следам, как побитая собака, а после сидел у двери, прижавшись лбом к дереву, слушая каждый шорох за ней. Внутри — урчание, низкое, животное, когда её пальцы скользили по его волосам. Он ненавидел себя за этот восторг, за этот стыд, за то, как тело предательски скулило от малейшего прикосновения. Но больше всего он ненавидел то, что ему это нравилось. Быть её тенью. Быть ничем. И в этом ничто — наконец-то исчезнуть. И всё вокруг продолжало жить, дышать, смеяться, строить и разрушать, не ведая о его заточении. Он был лишним во всём — в пространстве, в голосах, в радости, в боли других. Проклятый наблюдатель, изгнанный из собственной жизни, он скользил сквозь толпу, как призрак, и каждая улыбка, каждый звук был ему напоминанием: мира без него не существует, но и его присутствие в мире — лишь пустота.

Будь у парня возможность он бы сгнил в своей комнате. Сидел бы тут, в окружении скомканных листов — неродившихся песен и строчек, истлевших на языке. Океан внутри него — черный, густой, как дёготь. Он давно перестал барахтаться. Просто раскрыл объятия и позволил волнам накрыть себя с головой. Каждый вдох — солёная горечь, каждый выдох — пузыри пустоты. Но в этом есть сладость. В этом тонущем спокойствии, в этом медленном растворении. Он наслаждается своей гибелью. Потому что боль — единственное, что осталось настоящим.

— Хей, Демон, — парень присел на пол, опираясь на спинку кровати. — Иди ко мне, давай.

Пёс свалился всем весом на колени хозяина, получая почёсывания за ухом, искренне получая наслаждение и такое требуемое внимание.

Спустя какое-то время Кристиан решает все же осушить последнюю банку пива, что стояла пару дней в холодильнике. Может хоть так он получит долгожданное спокойствие в голове и мыслях, хоть и был не до конца уверен. Даже если нет, то почему бы и нет, если саморазрушаться, то полностью. Шаркающими шагами он достиг кухни и со скрипом половицы открыл банку, что отдавала холодом. Кристиан поднёс бутылку ко рту. Жидкость обожгла губы, железный край царапал зубы. Он глотал медленно, чувствуя, как по пищеводу стекает что-то холодное и липкое — не пиво, нет, это стыд заползал обратно в желудок, который он выкашливал каждый раз при неаккуратном никотиновом затяге. Оказавшись снова в обители своего ментального хаоса, что перетёк уже в физический хлам на полу и столе в спальне, он сел на пол, спиной к кровати. Бутылка, расположенная между ног, была липкой от чего-то — то ли от пива, то ли от пота. На стене маячил след от гитары — теперь там только гвоздь торчал, кривой, как его жизнь. За окном кто-то смеялся. Кристиан сжал кулаки. Хотел, чтобы этот смех задохнулся.

Он должен забыть. Должен. Но память царапается изнутри, как кошка, запертая в комнате. Самира. Самира. Самира. Её имя — такой же кривой гвоздь в виске. Он хватается за бутылку. Ещё глоток. Ещё. Может, если пить достаточно долго, он растворится? Исчезнет? Станет просто пятном на этом грязном полу?

Кристиан подбирает лежавший все это время на полу телефон и с ненавистью нажимает на выжженные в памяти цифры, игнорируя час ночи на циферблате часов. Каждый гудок звучал, как удар по лицу — звонко, хлёстко, больно.

— Возьми трубку. Возьми. Возьми. Чёрт, возьми же!

Ответа не последовало, лишь механический голос отчеканил, что абонент не доступен. Кристиан уставился на экран телефона, где безжалостно мерцало одно и то же имя. Глухой отказ гудков был как издёвка. Откинув телефон подальше, парень протёр лицо шершавыми ладонями, слишком жёстко, и выдохнул слишком расслабленно, а после засмеялся до боли наиграно. Слёзы сами потекли из глаз, они разрешения никогда не спрашивали. Кристиан откинул голову на матрас кровати за его спиной и прикрыл веки уже раздражённых донельзя глаз. Солёные ручьи потекли прямо в уши — неприятно, склизко.

Внутри что-то сорвалось. Ощущение собственной ничтожности сдавливало сердце в тиски, не оставляя даже щели для воздуха. Волна раздражения начинала своё шествие с кончиков пальцев ног — лёгкое покалывание, будто тысячи игл впиваются в кожу. Затем она медленно поднималась, обволакивая икры, бёдра, живот, сжимая рёбра в ледяных объятиях. К тому времени, как она добиралась до горла, ненависть уже кристаллизовалась — острая, ясная, совершенная в своей разрушительной простоте. Она заполняла рот привкусом железа, сжимала виски раскалёнными тисками, вытесняя все мысли. Металл банки хрустнул в его ладони. В каждом его движении чувствовался голод — не телесный, а тот, что живёт глубже, там, где души просят признания, а вместо него получают пустоту. Его пальцы сжимались так, словно хотели удержать мир, который рассыпался на глазах, но вместо мира они держали лишь осколки. Кристиан почувствовал отвергнутость со звуком удара банки о стену. Отвергнутость не небом, не людьми, а ею. Самира стала для него тем жертвенником, на который он приносил свои чувства, и когда она не приняла дара, его сердце взвилось огнём. Но огонь этот был без пламени — лишь жгучая пустота, расползающаяся по венам. И он понял: проклятие Каина не в убийстве, а в вечном странствии — идти и не находить места, где можно было бы отдохнуть от самого себя. Пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели, ногти впивались в ладонь, оставляя красные следы, но всё равно хотелось сильнее. Кристиан резко встал, начал обходить комнату тяжёлыми шагами, смотря лишь в пол, тяжело дыша через нос, будто бык на арене, широко раздувая ноздри. Парень пинал всё, что попадалось под ноги — куски бумаги, пустые банки, одежду. Каждый удар будто подстёгивал ярость. Взгляд зацепился за гитару, валяющую на полу около стола. Он схватил её за гриф, прижал к груди на мгновение, словно хотел успокоиться... и тут же с силой швырнул на пол. Струны зазвенели и тут же сорвались в жалобный скрип, дерево треснуло, оставляя острые рваные края, некоторые щепки отлетели в стороны — лишь бы не наступить на них. Кристиан откинулся к стене, сполз по ней на пол, хватая ртом воздух, но дышать все равно становилось не легче. Внутри бушевал целый ураган, сминающий всё на своём пути, всё, что ещё могло держать его в целостности. Он провёл вверх по лицу, оказываясь пальцами в волосах и сжал их с такой силой, будто хотел сорвать скальп. Кожа головы натягивалась, давая хоть какое-то лёгкое чувство отрезвления. Он не кричал, не выл, лишь зарычал так по-звериному, агрессивно вытирая вновь льющиеся слёзы, параллельно отбивая зацикленный ритм головой о стену.

— Слабость, — единственное, что озвучивает вслух парень.

Спустя пару минут всё замолчало, было слышно лишь звук холодильника на кухне и царапающие шаги пса где-то в гостиной.

***

Кристиан проснулся с ощущением, что совершил что-то непоправимое. Не сегодня. Может вчера. Возможно, ещё до рождения. Как будто проклятие легло на него в утробе, как невидимая печать. За окном ветер гнал по небу облака, белые, как выжженные глиняные таблички. На них кто-то уже записал его историю клиновидными буквами на языке, которого он не понимал.

Парень наспех привёл себя в порядок, стараясь не задерживать взгляд на отражении. Под глазами залегли тяжёлые тени бессонницы, глаза покраснели и резали болью от лопнувших капилляров, губы потрескались и побелели. Вид был откровенно паршивый, но парня это уже мало заботило. В прихожей стояли кеды поновее, но рука всё равно потянулась к старым, до дыр истоптанным вансам — любимым, привычным, со сбившейся разноцветной шнуровкой. Времени до школы оставалось ещё достаточно, потому что Кристиан встал рано, ибо сон был настолько отвратительным, что лучше бы он вообще не спал. Взяв с тумбочки в прихожей поводок Демона, Кристиан позвал того к себе, чтобы прогуляться. Пёс тут же среагировал на любимое слово и небыстро побежал в сторону парня, виляя радостно хвостом в разные стороны. Утренняя прохлада бодрила, и в этих пустых улицах было легче дышать. Ну а после можно было и в школу побрести, досиживать заветные последние особенно тягучие дни в стенах, которые помнили всё. Они впитывали крики, как глиняные таблички — клинопись страданий. Тысячи имён. Тысячи «почему». Ни одного ответа.

Крики разной тональности, сливающиеся в единый белый шум на фоне стали уже обыденностью. Звуки шагов, скрип дверей — всё было до боли осточертевшим и начинало раздражать с каждым днём, приближавшим к выпуску. Кристиан шагнул мимо столовой. Раньше он любил это место — шум, смех, чужие голоса накатывали одной волной и заглушали собственные мысли. Но сегодня он жаждал тишины. Чистого воздуха. Лестница на крышу встретила его скрипом ступеней. Дверь поддалась, и перед глазами открылась пустота пространства. У ограды уже стоял Рафаэль. Локти на железных перилах, взгляд — где-то далеко, так, будто там было что-то важнее самой школы. Кристиан подошёл, не удосужившись даже поздороваться. Просто встал рядом, завалился спиной на ограду, вытащил сигарету и щёлкнул зажигалкой. Затянулся резко, будто хотел прожечь лёгкие, и выпустил дым в серое небо. Голова откинулась назад, взгляд потерялся где-то там, в облаках, тяжёлых, как грязное одеяло. Внизу шумела школа, но здесь — только ветер и запах табака.

— Выглядишь неважно, Кристиан, — Рафаэль бросил быстрый взгляд и тут же отвернулся к городу, словно не хотел задерживаться на друге. — Казалось, мы виделись недавно. Но по тебе этого не скажешь.

— Думаешь? — Кристиан ухмыльнулся, затягиваясь. — На фоне Ады, с которой ты торчишь чаще, чем с кем-либо, я вообще как спортсмен из рекламы протеина.

— Не начинай, я же не лезу к тебе с разговорами о Самире, — голос Рафаэля стал глуше. Он вздохнул, сжал губы и потёр подбородок, а брови задумчиво сошлись в складку. — Кстати... её сегодня нет в школе. Ты заметил? Время уже к обеду.

— Ты даже не представляешь насколько мне плевать, Раф, — парень нервно прикусил сигарету, сжатую между зубов, только от одного упоминания её имени, вопреки своим словам. — Пусть к чертям катится.

Рафаэль на это лишь грустно ухмыльнулся и покачал головой, совсем не веря словам Кристиана. Он знал его давно и всем сердцем хотел помочь, но разве можно вытащить из ямы двух близких людей, не упав в неё самому? А Кристиан, конечно, не принял бы помощи, упорно отнекиваясь, будто плевать ему на брюнетку. Как иногда удивляла самоуверенность людей, идущих по краю обрыва на поводу своих страстей.

Рафаэль стоял в тени, но не прятался. Он был стражем, которого никто не просил помогать, разделять горе, и тем более хранить этот огонь, заставляющий жить других, но который жёг только его собственные руки. Видя страдания Кристиан, он ощущал, как тяжесть чужой боли ложится и на его плечи, потому что это его близкий друг и он не может не помочь, потому что ближе у него только Аделин, да и та может покинуть его. Он знал: можно вытянуть одного — но не всех, и никто не даст ему права упасть, чтобы спасти себя. Каждое прикосновение к чужому страданию было одновременно долгом и пыткой. И всё же он шёл вперёд, потому что иначе мир вокруг развалился бы, хотя бы в его глазах. И в этом постоянном выборе — между светом, который он нёс, и тьмой, которая тянула его вниз, — он находил странную гармонию: тихое, почти невидимое существование, в котором его сила и его страдание сливались в одно. Каждый раз, когда он помогал, он рисковал собой, и каждый раз, когда кто-то падал, он переживал это как собственный удар. И всё это — ради того, чтобы быть якорем, которого никто не замечает, но без которого всё вокруг превратилось бы в хаос.

— Аделин стало хуже, —наконец выдохнул Рафаэль, проговаривая то, что давно терзало его мысли. — Придётся ложиться в стационар, но... не знаю, боюсь оставлять её одну.

— С врачами? Ну, тогда это почти как отпуск, — хмыкнул Кристиан, скрестив руки и отойдя от ограды, вставая перед Рафаэлем, оставляя сосредоточенный взгляд на разноцветных глазах друга. — Только без коктейлей на пляже. Так ты признался ей уже или опять откладываешь?

— Я... нет. Сейчас совсем не время для такого. Нужно сначала решить вопросы её здоровья, а потом уже разбираться в наших отношениях, — иногда прямолинейность и рациональный взгляд на такие простые, казалось бы, вещи делала из Рафаэля не подростка, а взрослого человека, который тщательно рассчитывает каждый шаг.

— И снова философский подход даже в сердечных делах, — пробурчал Кристиан, наклонив голову. — Интересно, как бы твой любимый философ оценил твою заботу? Как там его звали...

— Он бы сказал, что иногда абсурд — это единственное, что можно контролировать, — спокойно ответил Рафаэль, поправляя ворот рубашки. — А иногда — просто выбирать, что важно прямо сейчас.

— Ну, значит, выбор очевиден, — саркастично протянул Кристиан. — А теперь, пока мы не затянули с этой философией пойдём в класс просиживать абсурдность математических уравнений.

Рафаэль кивнул, аккуратно поправив рюкзак на плече, и они медленно двинулись в сторону выхода с крыши, а после вдоль коридоров второго этажа, минуя, спешившись по кабинетам, старшеклассников. Каждый шаг был привычным и невесомым, но в мыслях Рафаэля всё ещё оставалась тяжесть предстоящего: переживания за Аделин, невозможность исправить всё сразу, и странное ощущение, что он несёт на себе слишком много.

Учитель монотонно объяснял формулы, мел скрипел по доске, а Кристиан смотрел в тетрадь так, будто пытался прожечь её одним только взглядом металлических глаз. Ручка выцарапывала на полях рваные линии, которые упирались друг в друга и превращались в кашу из чернил. Рядом кто-то тихо пошутил, и класс отозвался разлетающимся смехом. Кристиан даже бровью не двинул, будто не слышал, а может и действительно пропустил мимо ушей. Он поднял голову, встретился с блондинистым затылком Натаниэля — тот, как всегда, внимателен к каждому слову учителя, прямо идеальная картинка. От этого у Кристиана внутри всё свело. Тоже умеет делать вид, будто всё в порядке, но его образ не идёт по швам, в отличие от Кристиана. Пальцы парня сжали ручку так сильно, что пластик жалобно хрустнул. Он почувствовал тупую боль в ладони и разжал руку. Чернильная клякса расползлась по тетради, впитываясь в чистые белые листы, на которые парень посмотрел лишь уставшими глазами и разочарованно вздохнул. Учитель повернулся к классу, задал вопрос — кто-то быстро ответил, остальные снова зашумели. Кристиан откинулся на спинку стула и сделал вид, что слушает. Класс вместе со школой вокруг него будто рос вверх, подпирая небо стеклом и бетоном. Вавилон, которого никто не заметил, а он сидел в центре и чувствовал, как язык прилипает к нёбу. Все слова — уже пепел. Хоть бы он рухнул вместе с ним — разницы нет. Кристиан провёл пальцем по чистому участку на листке, чтобы оттереть оставшиеся чернила, но краска уже впилась в кожу. Он потёр чистой ладонью лицо, стирая с кожи невидимую усталость, и снова уставился в доску. Буквы и цифры сливались в белые линии, превращались в узоры, которые хотелось перечеркнуть, разорвать, стереть вместе с тем, кто их написал. Кристиан ощущал, как в груди нарастает злость, будто в бутылку вливают кислоту. Ничего не происходит, время идёт слишком медленно, а лекция перебор нудная, и всё сразу бесит. Чужие голоса звучат слишком громко, каждое слово словно царапает уши. Даже тиканье часов — будто издёвка. Он скосил взгляд к пустому месту рядом с окном — парта Самиры была пустой. Сначала Кристиан отметил это как факт. Потом отметил, что не видел её и на перемене, да и Рафаэль не видел её утром. Кристиан сжал угол испачканного листа в пальцах и вырвал его из тетради, яростно комкая, чтобы хоть как-то унять ярость. Ну конечно. Самире-то плевать. Исчезла, будто и не существовала. А он тут, сидит и делает вид, что не всё равно. Чёртов цирк. Учитель прошёл мимо, бросил на него короткий взгляд — Кристиан даже не заметил этого, внутри становилось всё хуже: пустая парта будто кричала на него. В какой-то момент он заметил, что уже минуту просто уставился на неё, не мигая.

— «Где ты, мать твою? Почему не пришла?»

Звонок резанул по ушам. Шум, движение, рюкзаки, стулья, смех. Все заспешили к выходу. Кристиан поднялся, закинул рюкзак за плечо и будто мимоходом бросил взгляд на дверь. Но не шагнул за остальными, просто снова уставился на пустое место, будто она могла внезапно появится за партой. Тогда в груди сжалось что-то неприятное. Он вытащил телефон и набрал её номер, садясь на край своей парты. Сигнал шёл, потом оборвался. Ещё раз. Снова тишина. На этот раз он не усмехнулся. Просто опустил телефон в карман и вышел из класса, встречаясь на выходе взглядом с Натаниэлем, который тоже заметил отсутствие девушки. Ещё бы не заметил, староста же. Кристиан вышел в коридор, стиснув зубы от гвалта, что стоял вокруг. Везде мелькали лица, чужие, ненужные, будто пластмассовые. Он остановился у окна на лестничной площадке, закурить хотелось так, что дрожали пальцы. Но нельзя. Здесь нельзя. Внутри всё же разрасталось знакомое жжение: смесь злости и... чего-то другого, от чего хотелось выбить стекло головой. Кристиан спустился вниз, не обращая внимания на друзей, что переговаривались у дверей. Двор встретил его серым небом и скрипом качелей на пустой площадке. На ходу доставая смятую пачку «Lucky Strike». Сигарета загорелась в пальцах, дым ударил в горло, и стало немного легче. Совсем чуть-чуть. Если её нет здесь... значит, она дома. И мысль эта оказалась не выводом, а приговором.

— «Да пошло оно», — мелькнуло внутри, и ноги сами понесли его к выходу из территорию школы. Он бросил окурок в лужу и пошёл. Сначала медленно, будто без цели. Но каждый следующий шаг становился быстрее, и он уже сам не пытался остановиться. Щёлкнуло. Раз уж Самира не могла сказать ни слова — он сам добьётся ответа.

Чем ближе время стремилось к вечеру, тем быстрее погода ухудшилась будто под стать настроению и внутреннему состоянию Кристиана. Он поднёс руки к лицу — пахло железом. Кровь? Нет, фантомный запах. Это просто дождь. Такой городской, кислый. Мелкий дождь моросил медленно, прощупывая почву, аккуратно. Кристиану было плевать на то, что он намокнет. Он сгорбленно шёл, напялив капюшон своего худи на голову, из-под которого были видны лишь пару красных прядей, что падали на лицо. Не мешались, не были замечены. Шёл целенаправленно в сторону знакомой улицы и знакомого дома, адрес которого на самом деле хотелось вырезать тупым ножом из своей памяти. Кристиан не мог понять почему Самира не может просто ответить на звонок или кинуть сообщение, что всё хорошо и он достал ей звонить. Гудки же шли, значит телефон в зоне доступа и она просто его игнорирует. Обычно Кристиан в таких случаях махнул бы рукой и закурил, посмеявшись над тем, что «да гори оно всё». Но сейчас не получалось. В груди неприятно зудело, будто сердце отказывалось слушаться голову. Он чувствовал себя идиотом, навязчивым и слабым, и от этого только сильнее злился.

Кристиан нажал на звонок так сильно, что пластмассовая кнопка едва не сломалась. В коридоре послышались шаги — медленные, нерешительные. Когда дверь приоткрылась, он сперва увидел только тень, а потом — её. Самира стояла на пороге, словно чужая в собственном доме. Лицо бледное, кожа под глазами серела от усталости. Сбитая губа распухла, на виске — неровная полоса свежего шва, края которой ещё не успела скрыть тонкая повязка. Щека отливала синевой, словно под кожей затаилась тень чужого кулака. Кристиан застыл. Ему показалось, что всё это время он ждал увидеть Самиру именно такой, изломанной, получившей по заслугам, хотя и молился, чтобы это никогда не произошло. Он вгляделся в её лицо — и тут же шагнул ближе, не веря своим глазам.

— Твою мать, Самира... Что с тобой? Это он? — Рука сама дёрнулась к её щеке, но он остановился на полпути, будто боялся прикоснуться к этому изломанному фарфору. Потом резко попытался пройти внутрь, почти отталкивая её плечом, взглядом прочёсывая коридор, словно ждал увидеть врага.

— Нет, — выдохнула Самира, голос усталый, глухой. — Его нет дома. Он, кажется, не возвращался.

— Это он сделал? — Кристиан повторил громче, впиваясь своими глазами-металлами в такие же напротив. Вздрогнул от своего же внезапно скрипучего голоса, слова звучали, будто их вырывали из него щипцами. — Ты в порядке? Что с головой?

— Всё нормально, Крис, — она слабо улыбнулась, и эта улыбка только усилила ужас, раскалывая только зажившую губу. Капля алой крови уже просилась наружу, Самира раздражённо искривила лицо и коснулась губы пальцем. — Я только пришла из больницы, мне зашивали голову и я ещё не видела его. Не волнуйся, пройдёт.

Он замер, уставившись в эту улыбку, и в груди у него вспыхнуло что-то дикое.

— Не волнуйся? — голос дрогнул, будто сорвался в смех, но в нём слышалась только ярость. Он поднял одну руку проводя ей по голове, убивая мешающиеся красные пряди со лба. — Что значит зашили? Он тебе голову проломил?! Где он? Куда ушёл?

— Я не знаю... Я отключилась. Даже не помню, как он ушёл, — Самира отвела взгляд в сторону, словно боялась поймать его глаза, топталась на месте, а сама ситуация начинала её раздражать. Она не хотела втягивать парня в её «семейные» дела.

Парень смотрел на неё и ощущал, как воздух вокруг словно сгущается. Его собственные эмоции давили, сжимали грудь и дрожали в пальцах, словно пытались вырваться наружу. Агрессия и жалость переплелись в едкий узел, который горел внутри и тянул к чему-то непоправимому. Самира сидела перед ним спокойно, ровно дышала, и именно это спокойствие подливало масло в огонь. Хотелось ударить её за равнодушие, а одновременно — закрыть руками, прижать к себе, будто их сердца могли слиться, и удерживать так вечно. Забрать к себе, чтобы никто больше не осмелился обидеть её, не поднял руку, не заставил плакать. Он понимал, что в этом желании скрыта опасность: в ту минуту он мог стать единственным, кто держит власть над ней. И мысль эта сводила с ума почти так же, как тревога, что кто-то другой может причинить ей боль. Сердце билось так, что казалось, что оно сейчас вырвется из груди, а вокруг стоял густой, почти осязаемый туман напряжения, который плотно окутывал их обоих. Каждое мгновение тянулось как вечность.

— У тебя есть минута на сборы, — Кристиан опустил взгляд в пол и опёрся спиной к стене в коридоре, засовывая руки в карманы джинс. — В темпе, Сэм.

Девушка не сразу поняла смысла слов друга, но спустя минуту обрабатывания сказанного, приоткрыла рот, чтобы сказать что-то, но не найдя слова, лишь отправилась на второй этаж, в свою комнату. Ждать пришлось недолго — у девушки было не слишком много вещей, а некоторые даже всё ещё оставались у Кристиана, которые каждый раз выводили его из себя.

Дождь почти закончился, но в воздухе висела сырость и лёгкий запах мокрого асфальта. Их шаги по пустой улице отдавались тихим эхом, будто город сам наблюдал за ними. Свет фонарей отражался в лужах, рябью колыхался на мокром асфальте, и каждая капля, падая на капюшон Кристиана, казалась маленьким ударом по сердцу. Он шёл рядом с Самирой, чуть наклонив голову, чтобы она не заметила, что его взгляд скользит по ней почти болезненно. Она шла молча, её руки в карманах, дыхание ровное. Каждое её движение было для него загадкой и одновременно якорем, который держал его на грани безумия.

— Всё в порядке? — тихо спросил Кристиан, поправляя её рюкзак висевший у него на плече. Он не поднимал взгляда, но внутренне дрожал, как щенок, которого выбросили на улицу под холодный ливень.

Самира кивнула, чуть улыбнувшись. Сложно сказать, была ли это настоящая улыбка или маска, но Кристиан решил не разбирать: пока важно, что она жива, рядом, и пока он может быть рядом с ней. Они шли к нему домой молча, каждый шаг казался маленькой победой над хаосом, что бушевал внутри. Дом Кристиана показался за углом, свет окон, рядом стоявших домов, разливался мягкой теплотой. Они остановились, и на мгновение казалось, что город вокруг исчез, остались только они двое и редкий звук капель дождя. Их тени растянулись на стенах домов, переплетались и снова расходились, как отражения того, что между ними есть, но что нельзя полностью осознать. Он хотел сказать что-то ещё, что разрушит тишину, но боялся — боялся испортить хрупкое «всё в порядке». Кристиан глубоко вдохнул, чувствуя, как напряжение немного спадает, но внутренний шторм ещё не закончился. В этот момент он понял, что впереди будет ещё много бурь, но сейчас есть хоть маленький островок спокойствия, где можно передохнуть, прежде чем накроет снова.