Старое поместье семьи Чень.
В пронизывающем ветре, что гулял по бескрайним рисовым полям, срывая последние жёлтые листья с плакучих ив, повозка неспешно, но с достоинством катилась к родовой резиденции Цзы. Колёса мерно поскрипывали, вторя завываниями осеннего ветра, а полог из плотного шёлка цвета индиго то надувался, как парус, то опадал, открывая взору стремительно темнеющее небо.
Фань Синь сидела, опершись изящной рукой о холодный, искусно вырезанный край повозки. Её длинные, как у цапли, пальцы едва заметно дрожали от холода, но она не спешила убирать ладонь. Ей хотелось чувствовать этот ветер, слышать его голос, видеть бегущие облака, похожие на размытые кистью мазки туши. Она приоткрыла бамбуковую занавеску шире и взглянула на придорожный мир.
Ветер бушевал, гнал по земле сухие листья, и было в этом движении что-то тревожное, почти зловещее. Вдоль обочины, среди высокой пожухлой травы, она заметила маленькую девочку в вылинявшем красном халате. Та, не обращая внимания на непогоду, сидела на корточках и увлечённо водила палочкой по земле, словно рисовала неведомые иероглифы. Рядом с ней лежала тряпичная кукла с оторванной рукой, и девочка то и дело поглядывала на неё с заботой, будто та была живой.
Внезапно из покосившейся калитки выбежала её мать - худая женщина с усталым лицом, кутающаяся в поношенный стёганый халат. Она схватила дочь за руку и начала бранить её пронзительным, нервным голосом, веля немедленно идти домой. Девочка надула губы, но, нехотя, побрела за ней, то и дело оглядываясь на свой незаконченный рисунок. Глаза её были влажными от обиды, а ветер трепал её растрёпанные волосы.
Уголки губ Фань Синь дрогнули в едва заметной, грустной улыбке. Что-то кольнуло её в груди - воспоминание, слишком далёкое и смутное.
- Скучаю по маме... - прошептала она одними губами, и эти слова, словно сорвавшись, растворились в ревущем потоке ветра.
В этот миг особенно сильный порыв ударил в повозку, и холод, острый как лезвие, пронзил её до самых костей. Она вздрогнула и торопливо опустила занавеску, прячась от стужи в тесном, но безопасном пространстве кареты. Здесь пахло сухими травами, старой бумагой и благородным сандалом - запах, что всегда сопровождал Цзы Чу.
Она обернулась к нему. Он сидел напротив, погружённый в чтение, и даже не поднял головы при её движении. Свиток из пожелтевшей бумаги, перевязанный шёлковой лентой, был развёрнут у него на коленях. Свет масляного фонаря, подвешенного к потолку повозки, выхватывал из полумрака его точёный профиль: высокий лоб, сведённые брови, тонкие губы, твёрдо сжатые в глубокой задумчивости. На кончиках его пальцев, касающихся древних иероглифов, плясали золотистые блики.
Фань Синь бесшумно подвинулась ближе, почти касаясь плечом его плеча. Заглянула в свиток - строки были искусно выведены безупречной каллиграфией, повествуя о манёврах и построениях, о хитростях полководцев и ошибках, что стоили им жизни.
- Что читаешь? - спросила она тихо, и голос её прозвучал мягко, почти интимно в этом тесном пространстве.
Цзы Чу поднял голову. В его глубоких глазах промелькнула тень удивления, словно он на мгновение забыл, что она здесь. Он был там, на полях давно минувших сражений, и возвращение в реальность потребовало от него усилия.
- Военные записи, - ответил он, закрывая свиток. Его голос был низким и чуть хриплым от долгого молчания. - Здесь описана битва у перевала Белого Тигра. Хочешь взглянуть? - он протянул ей рулон. - Я могу дать тебе один из них, на досуге.
Она отрицательно качнула головой, и мягкая улыбка тронула её алые, чуть припухшие от холода губы.
- Я ведь не разбираюсь в ратных делах, - сказала она, играя складкой своего шёлкового рукава. - К чему мне эта премудрость? Лучше я просто посижу, согрею руки о чашку с чаем... А ты продолжай, не отвлекайся на меня, я здесь лишь для тепла.
Цзы Чу не стал настаивать, но ещё мгновение задержал на ней взгляд - будто проверяя, не холодно ли ей, не нужно ли ей чего-то большего. Затем он отвернулся к свитку, но пальцы его чуть дольше, чем обычно, перебирали края бумаги.
Она перевела взгляд на спину возничего, на его сгорбленную фигуру в плотном ватном халате, и повысила голос:
- Слушай, когда же мы доберёмся до поместья?
Возничий чуть приподнялся на своём сиденье, и его голос, прокуренный и громкий, прорвал шум ветра:
- Ваша светлость, отвечаю! Осталось всего ничего! Вон за тем поворотом уже виднеются верхушки старых сосен, а за ними - ворота! Мы почти приехали!
Фань Синь кивнула, хотя он не мог её видеть. Она вновь повернулась к столику из тёмного лакированного дерева, где на маленькой жаровне из красной меди, украшенной чеканкой, уже закипал чайник. Пар поднимался белым, клубящимся облаком, и в нём чувствовался запах зелёного чая с жасмином.
Она налила себе кипяток в тонкую фарфоровую пиалу - стенки её были такими прозрачными, что сквозь них угадывался рисунок дракона с пятью когтями, едва различимый в дрожащем свете. Не дожидаясь, пока вода остынет, она поднесла пиалу к губам и сделала один, слишком поспешный, глоток. Горячая, почти обжигающая жидкость обожгла язык, нёбо, горло. Она невольно вскрикнула, прижав ладонь к губам, и пиала чуть не выскользнула из её руки.
- Ай! - вырвалось у неё. - Больно...
Цзы Чу отбросил свиток с такой поспешностью, что бумага, шурша, упала на пол. Он мгновенно оказался рядом, его лицо было близко-близко, и в глазах его мелькнула такая искренняя, такая неподдельная тревога, что сердце Фань Синь дрогнуло на мгновение, заглушая боль от ожога.
- Сильно обожглась? - спросил он, слегка касаясь подушечками пальцев её подбородка, заставляя поднять лицо, чтобы лучше рассмотреть.
- Всё в порядке... лишь слегка... - ответила она, пряча глаза, потому что этот пристальный взгляд был слишком горячим, слишком пронзительным.
Он провёл кончиком пальца по её нижней губе - аккуратно, почти невесомо, словно пробуя на ощупь жар её кожи. В голосе его послышалась не свойственная ему мягкость:
- Прошу тебя... будь внимательнее. - Он сделал паузу, и в тишине повозки его слова прозвучали с особенной, пугающей силой: - Я не вынесу, если тебе будет больно. Я не вынесу, если с тобой случится хоть что-то.
Она чуть отстранилась, пытаясь улыбнуться:
- Это пустяки, не волнуйся так.
Но он не отвёл руки, и его взгляд всё ещё был прикован к её лицу.
Снаружи снова раздался голос возничего, на этот раз торжествующий:
- Ваше высочество! Мы прибыли!
Фань Синь резко отдернула занавеску, и холодный воздух ворвался в повозку, разгоняя остатки интимного тепла. Взору открылись величественные ворота родового поместья Цзы - три яруса резных навесов, покрытых чёрной глазурованной черепицей, с загнутыми вверх краями, которые напоминали крылья феникса. Створки были из цельного, потемневшего от времени дерева, окованные медными полосами, на которых проступила благородная зелёная патина. Над воротами висела позолоченная табличка с иероглифами «Дом Верности», и её поверхность тускло мерцала в угасающем свете дня.
Фань Синь, не дожидаясь Цзы Чу, ловко спрыгнула с подножки, даже не взяв протянутую руку. Подол её платья коснулся влажной земли, и она не обратила на это внимания. Четыре дня разлуки с этим домом показались ей вечностью. Она поспешно направилась к воротам, и едва она приблизилась, тяжёлые створки начали медленно, с долгим скрипом, распахиваться.
За ними, на каменных ступенях крыльца, стояла изящная фигура. Старшая сестра, Фань Лу, была одета в длинное платье цвета вечернего неба - глубокого синего шёлка с серебряной вышивкой пионов, которые мерцали при каждом её движении. Её волосы, собранные в высокую причёску, украшала тонкая нефритовая шпилька с каплей бирюзы, и в этом убранстве чувствовалась особая, изысканная элегантность. Она улыбнулась, но в её глазах блеснула неподдельная, светлая радость.
Фань Синь кинулась к ней, обвив руками её плечи, прижимаясь так крепко, что у Фань Лу перехватило дыхание.
- Сестра... - прошептала Фань Синь, чувствуя, как от нахлынувших чувств сжимается горло, а в груди разрастается горячий, почти болезненный ком. - Я всё вспомнила...
Она попыталась сдержать слёзы, но предательски влажные дорожки уже проступали на её щеках, и она не могла их остановить. Она повторила снова, беззвучно, одними губами:
- Я всё вспомнила.
Цзы Чу, вышедший следом, остановился у повозки. Он видел их - двух сестёр, обнимающихся в меркнущем свете уходящего дня, и понял, что этот момент принадлежит только им. Он слегка поклонился в их сторону, но не произнёс ни слова. Бесшумно, точно тень, он переступил порог поместья и скрылся в глубине двора, направляясь к своим покоям.
Фань Синь же, сжимая руку сестры, прошла вслед за ней в её комнату, убранство которой дышало уютом. Здесь, на узорчатых ширмах, были изображены сцены из жизни бессмертных - журавли, парящие среди облаков, и пики, теряющиеся в тумане. На столе из тёмного дерева стояла фарфоровая ваза с сухими ветками сакуры, и воздух был наполнен запахом старого ладана и трав.
Они сели одна напротив другой, разделённые лишь низким столиком, и Фань Синь, глядя в родное лицо, спросила:
- Сестра, как ты жила всё это время? Цзы Чу... - она запнулась, - он не обижал тебя?
Фань Лу тихо рассмеялась - мелодично, как звон нефритовых подвесок, и покачала головой. Но в этом смехе была лёгкая, едва уловимая грусть.
- Ты говоришь так, будто нас разлучила вечность, - сказала она. - Но я знаю, что для тебя эти дни и правда тянулись бесконечно. Без памяти, без ясности... Ты потеряла себя, и это страшно. Но теперь ты вернулась.
Фань Синь перевела взгляд на пламя свечи, колеблющееся от её дыхания. Она сжала руки на коленях, и голос её стал тише, глубже:
- Когда я была в темноте, я не знала, что это за чувство. Всё казалось чужим, странным, ненастоящим. Но теперь пелена спала, и я вижу ясно. - Она подняла глаза на сестру, и в них горел внутренний огонь. - Я осознала, что люблю Цзы Чу. По-настоящему.
Фань Лу откинулась на спинку стула, в её взгляде мелькнуло изумление:
- Но разве вы не любили друг друга раньше? Разве это не было явным?
- Нет, - покачала головой Фань Синь. - Я была слепа к собственному сердцу. Я не придавала этому значения. А он... он хранил молчание. И теперь я не знаю, когда именно он полюбил меня - и когда я полюбила его.
Она перевела взгляд на окно, где солнечные лучи, пробиваясь сквозь резную решётку, рисовали на полу причудливые, дрожащие узоры.
- Который сейчас час? - спросила она. - Я не хочу опаздывать.
Фань Лу глянула на водяные часы в углу - изящный бронзовый сосуд, где медленно падала капля за каплей.
- Сейчас час Обезьяны. Солнце уже клонится к закату.
Фань Синь поднялась, коснувшись плеча сестры:
- Мне пора. Я пришла лишь умыться и переодеться. Четыре дня в пути - я вся пропылилась, платье в дорожной грязи. Но вечером я вернусь, и мы поговорим ещё.
Она выскользнула за дверь и направилась к своим покоям. Когда она проходила мимо пруда, заросшего водяными лилиями, она заметила знакомую фигуру. Фу Сунь, её верная служанка, стояла на коленях на каменном мостике и сметала опавшие листья лотоса с поверхности воды, тщательно, с какой-то особенной тщательностью. Холодный ветер трепал её тёмные волосы, и она, несмотря на это, работала с усердием, словно хотела привести пруд в идеальное состояние к возвращению госпожи.
Фань Синь ускорила шаг. Фу Сунь подняла голову, заметила её, и вскрикнула - так звонко, что испуганные рыбы в пруду метнулись в стороны. Служанка уронила метёлку, бросилась к ней, и, забыв о приличиях, крепко обняла, уткнувшись лицом в плечо.
- Моя госпожа... - голос её дрожал от слёз, и она всхлипывала, не в силах сдержать рыданий. - Как же я по вам скучала! Я каждый день смотрела на ворота, гадала, когда же вы вернётесь, каждую ночь зажигала свечу в вашей комнате, чтобы вам было светлее, когда вы войдёте...
Фань Синь мягко отстранилась, положила ладонь на мокрые от слёз щёки служанки и улыбнулась:
- Ну что ты плачешь? Видишь, я вернулась. Целая, невредимая. Всего-то четыре дня прошло, не целая же вечность. Не устраивай истерику, слышишь?
Фу Сунь закивала, вытирая лицо рукавом:
- Как скажете, моя госпожа... как скажете. Я просто от радости.
- Помоги мне умыться и переодеться, - приказала Фань Синь, направляясь в свою опочивальню. - С дороги я вся растрёпанная, как дикая травка. Срочно нужен порядок.
В её комнате, где воздух был плотным и прохладным, пахло сухими лепестками и старым деревом. Фу Сунь, уже успокоившись и взяв себя в руки, помогла ей снять походное платье, подала таз с тёплой водой, розовую настойку для омовения лица, а затем ловко, привычными движениями, начала поправлять высокую причёску, вплетая в волосы нефритовые шпильки и закрепляя их золотыми булавками. Прошло не менее получаса, прежде чем всё было закончено.
Раздался лёгкий, но уверенный стук в дверь.
Фу Сунь поспешила отворить. На пороге стоял Цзы Чу - в строгом чёрном халате, расшитом серебряными нитями, олицетворяющими текучие облака. Его волосы были аккуратно убраны под шёлковую шапочку, а в поясе висел длинный меч в чёрных ножнах с рукоятью, украшенной алым камнем.
- Ты готова? - спросил он, оглядывая её с ног до головы. В его взгляде была лёгкая, едва заметная одобрительная искра.
Она поправила складки своего платья цвета зелёного нефрита, взяла в руки круглый веер с изображением пионов и кивнула:
- Да. Я готова.
---
В это время, пока Фань Синь собиралась, в управе города уже получили письмо. Слуга доставил его Цзинь Аню, и тот, разломав восковую печать, прочитал послание: «Встретимся в старом поместье семьи Чень в час Петуха. Вся команда будет там, кроме Фэн Ло - он задерживается. - Лу Чу Си».
Цзинь Ань поднял голову, взглянул на солнце, уже клонившееся к закату, и тотчас приказал готовить повозку. Он быстро переоделся в дорожный костюм из тёмной кожи, закрепил на поясе меч и вышел за ворота.
В это же время в чайном доме «Сэ» разговор двух купцов продолжался. Господин Ли отставил остывшую чашку и наклонился к собеседнику:
- Говорят, в округе Сянь Фу начали пропадать люди. Сначала просто болели, а потом - бесследно исчезали. Семьи молятся, лекари разводят руками, а власти бездействуют. - Он понизил голос до шёпота: - И ходят слухи, что в ту ночь, когда всё началось, над округом видели чёрный лотос, пылающий в небе. Огненный цветок.
Господин Си, бледный от этих слов, нервно сглотнул:
- Огненный лотос... но ведь это же древняя легенда. Говорят, он появляется перед великой бедой.
- Именно, - кивнул господин Ли, и в его глазах мелькнул страх. - Именно. Поэтому я боюсь, господин Си. Боюсь того, что надвигается.
▎Поместье семьи Чень.
Час Петуха наступал. Лу Чу Си уже стояла у ворот старого поместья семьи Чень. Она нервно расхаживала по каменным плитам, кутаясь в плащ цвета сумерек, и то и дело поглядывала на дорогу.
- Похоже, все считают, что время ждёт только их, - пробормотала она, играя пальцами с кисточкой веера.
Наконец из-за поворота показалась чёрная повозка. Из неё ловко выпрыгнул Цзинь Ань. Он огляделся и нахмурился:
- Барышня Лу, вы здесь одна? Остальные не прибыли?
- Кажется, они решили, что «час Петуха» можно отсчитывать по песочным часам, сделанным из лени, - съязвила она. - Пойдёмте внутрь, осмотримся. Снаружи уже темнеет.
Цзинь Ань кивнул. Они вдвоём налегли на тяжёлые створки, и те с протяжным скрипом поддались. За воротами открылся огромный двор, заросший сорняками и кустарником. Воздух был сырым и затхлым, пахло прелой листвой и гниющим деревом. На земле валялись обломки каменной ограды, и на одной из досок, прибитой к стене, сохранилась надпись: «Добродетель» - но буквы были перечёркнуты трещиной.
- Здесь была борьба, - тихо сказал Цзинь Ань, проводя рукой по следу на стене. - И, кажется, не один человек.
Они двинулись вглубь поместья. Минуя несколько пустых залов, они вошли в комнату, где всё было покрыто толстым слоем пыли. В углу стоял старый сундук из потемневшего дерева. Чу Си приблизилась к нему, откинула тяжёлую крышку. Внутри лежали пожелтевшие бумаги - старые записи, исписанные каллиграфическим почерком. Она взяла верхний свиток, сдула с него пыль и прочитала:
- «Путь добродетелей»... - она нахмурилась. - Просто семейные хроники. Ничего важного.
Цзинь Ань тем временем осматривал комнату. Он провёл рукой по стене, по полкам, заглянул в пустые шкафы.
- Всё обычно, - сказал он. - Вещи хозяев. Ничего, что могло бы объяснить, почему эту семью казнили.
Чу Си подошла к нему и задумчиво произнесла:
- Ты слышал, что эту семью казнили за коррупцию восемь лет назад? Говорят, они были очень богаты. Но женщинам сохранили жизнь - сослали. Странно, правда? Если семья действительно виновна в коррупции, почему их не казнили всех до одного?
- Восемь лет прошло, - тихо ответил Цзинь Ань. - Дело закрыто. Но я тоже не уверен, что там была правда. Слишком много тёмных пятен.
Они вышли из комнаты, притворив за собой дверь. В этот момент Чу Си замерла, вглядываясь вглубь коридора.
- Цзинь Ань! - позвала она шёпотом. - Вон туда кто-то зашёл. В комнату напротив.
Цзинь Ань мгновенно положил руку на рукоять меча. Они бесшумно приблизились к двери. Чу Си прильнула ухом к щели, пытаясь уловить звуки. Цзинь Ань резко толкнул дверь и вытащил клинок из ножен. Сердце Чу Си дрогнуло от неожиданности.
Внутри стояли Фань Синь и Цзы Чу.
На мгновение четверо замерли, разглядывая друг друга в тусклом свете уходящего дня.
- Чу Си? - первой нарушила молчание Фань Синь, и в голосе её смешались удивление и облегчение. - Цзинь Ань? А вы когда пришли?
Чу Си опустила веер, которым машинально прикрыла лицо, и улыбнулась:
- Мы уже здесь с добрых полчаса. Когда я приехала, у ворот никого не было. Цзинь Ань прибыл чуть позже, и мы решили не ждать у входа, как каменные статуи, а начать осмотр. Простите, если мы вас напугали - вышло неловко.
Цзинь Ань убрал меч в ножны и коротко поклонился:
- Мы осмотрели несколько комнат. В одной из них нашли старые записи - семейные хроники. Ничего подозрительного. Но здесь явно что-то не так.
Цзы Чу перевёл взгляд на него и кивнул:
- Мы тоже чувствуем это. Что-то не даёт покоя этому дому.
Они вышли из комнаты и оказались в центральном дворе. Сумерки уже сгущались, и тени становились длиннее.
- Уже темнеет, - сказала Чу Си. - Что будем делать?
Но Фань Синь вдруг остановилась. Её взгляд был прикован к одной из стен двора.
- Ребята... - позвала она тихо, и в голосе её послышалась едва уловимая дрожь. - Вы тоже видите это?
Они приблизились. На стене, почти в центре двора, был изображён огромный чёрный лотос. Лепестки его были острыми, словно клинки, и все тянулись вверх, к небу. Рядом с цветком виднелись тёмные, уже засохшие пятна - следы крови. Кровь была старая, но в этом заброшенном месте её присутствие наполняло воздух ледяным ужасом.
- Чёрный лотос... - прошептал Цзы Чу, и его брови сошлись на переносице. - Я видел этот знак раньше. Он появляется там, где нечисто. Где есть тайна, которую кто-то пытается скрыть.
- Или вызов, - добавил Цзинь Ань, подходя ближе и разглядывая рисунок.
Чу Си наклонилась, рассматривая кровавые пятна:
- Эта кровь не свежая. Ей несколько лет. Возможно, она осталась ещё с той ночи, когда казнили семью Чень.
Фань Синь стояла неподвижно, глядя на чёрный лотос. Ей казалось, что цветок смотрит на неё - холодно, оценивающе, с древней злобой. Она вздрогнула и отвела взгляд.
В этот момент из тени у входа бесшумно выскользнула фигура. Си Хэн - верный человек Цзы Чу. Он держал в руках запечатанный свиток и, не проронив ни слова, протянул его своему господину.
- Письмо из управы, - коротко молвил он, поклонился и так же бесшумно исчез в сгущающихся сумерках.
Цзы Чу сломал восковую печать, развернул бумагу и начал читать. Его лицо оставалось непроницаемым, но Фань Синь, стоящая рядом, заметила, как чуть заметно напряглись его плечи. Она ждала, не торопя его.
Наконец он поднял глаза от письма и встретился с её взглядом.
- Что случилось? - спросила она тихо.
Цзы Чу перевёл взгляд на остальных и, помедлив, произнёс:
- В округе Сянь Фу - массовое отравление. Уже больше сотни человек поражены неизвестной болезнью. Люди умирают в страшных муках, лекари бессильны. Министерство до сих пор не отправило никого - почему, неизвестно. - Он сжал письмо в руке, и бумага хрустнула от напряжения его пальцев. - Нас вызывают на расследование. Мы должны выехать как можно скорее.
Тишина повисла в старом поместье. Слышно было лишь, как ветер гуляет по пустым комнатам и где-то далеко скрипит неплотно закрытая ставня.
Чу Си закрыла веер и убрала его за пояс. В её глазах зажглась искра азарта и одновременно - опасения:
- Сянь Фу... это недалеко от границ уезда, где жили сосланные женщины из семьи Чень. Может быть, это совпадение. А может быть, всё гораздо глубже.
Цзинь Ань подошёл к стене с чёрным лотосом и провёл пальцем по краю рисунка:
- Чёрный лотос и массовое отравление. Два события, разделённые годами, но, возможно, связанные одной нитью. - Он обернулся к Цзы Чу. - Когда выезжаем?
Цзы Чу убрал письмо за пазуху и посмотрел на Фань Синь. В его взгляде была твёрдость, но также и вопрос - она ведь только что вернулась домой, только что обрела себя и свою память. Он не хотел требовать от неё слишком многого.
Но Фань Синь, перехватив его взгляд, лишь улыбнулась - той спокойной, тёплой улыбкой, которая появлялась на её лице, когда она принимала решение.
- Я поеду с тобой, - сказала она просто. - Я не собираюсь сидеть в поместье и ждать, когда ты вернёшься. И потом... - она обвела взглядом старые стены, покрытые паутиной и пылью, - в этом доме мы уже ничего не найдём. А там, в Сянь Фу, нас ждёт правда.
Цзы Чу на мгновение задержал на ней взгляд, затем коротко кивнул. Он повернулся к остальным:
- Отправляемся на рассвете. До Сянь Фу - два дня пути, если гнать лошадей без остановок. Подготовьте всё необходимое. - Он перевёл взгляд на Чу Си и Цзинь Аня. - Вы с нами?
Чу Си усмехнулась, в её глазах заплясали озорные искры:
- Неужели вы думали, что я пропущу такое дело?
Цзинь Ань лишь скрестил руки на груди и коротко склонил голову - его молчание было красноречивее любых слов.
Фань Синь в последний раз оглянулась на чёрный лотос, который уже начинал тонуть в наступающих сумерках. Лепестки его, казалось, шевелились в неверном свете. Она отвела взгляд и крепче сжала руку Цзы Чу.
- Нам пора.
За окном поднималась луна огромная, бледная, с ореолом вокруг неё. Ветер завывал, гоняя по пустым улицам сухие листья. Где-то далеко, на окраине города, к воротам Сянь Фу уже приближалась тёмная повозка с четырьмя людьми внутри.
Их ждало новое дело. Их ждала правда, которую никто не хотел знать.