Эпилог.
С того ужасного дня прошел ровно год. К ночи кровавой луны оставались считанные часы, как и к моему дню рождения.
— Мамочка! — закричал маленький белокурый мальчик.
Казалось, ничего особо не изменилось, но теперь всё иначе.
Гора Пьемонта. 1616 год.
В голове гудел белый шум, заставляя меня поморщиться. Болезненный отклик пробежался по телу, но вмиг ослаб. Вместе с болью покинули и силы. Я с трудом подняла руку и ощутила что-то тёплое, шершавое, мягкое — шерсть. Огромный волк лежал на истерзанной кровью земле, тяжело посапывая во сне, его грудь поднималась и опадала в такт моему дыханию.
Я медленно подняла взгляд. Розово-оранжевое небо простиралось надо мной, словно пелена над кроваткой младенца. Тучи разошлись. Луна обнажила свой истинный лик, и багряный оттенок стекал с неё, как кровь, уходящая из тела умирающего. Алые следы на её поверхности исчезали, уступая место холодному, серебристому сиянию.
Вся территория была усыпана телами воинов, жертв, инквизиторов, пеплом, в который превратились тела ведьм. Бабушка лежала неподалёку от меня. Её грудь медленно вздымалась. Остальные тоже были без сознания, но живы, словно мир сам решил подарить им передышку после длительного кошмара.
Я аккуратно привстала, боясь причинить боль животному, стараясь не разбудить Хранителя. Осторожно переступая через разбросанные останки, я замерла. Передо мной стояли родители, точнее их силуэты. Ярко-желтые лучи и дымка, что исходили от них, напоминали, что им больше никто не причинит вреда. Теперь я не бежала к ним, моля о помощи. Совсем нет. Я осталась стоять на месте. Потрёпанная, уставшая, но выдержавшая, я улыбнулась им.
— Мы гордимся тобой, цветочек.
— Я люблю вас...
Лёгкий ветерок скользнул по моим волосам, словно мама коснулась моей головы, прямо как в детстве. И в тот же миг их не стало. Они исчезли, растворившись в воздухе, уносимые светом навсегда.
Мой взгляд метнулся в сторону горизонта, и там, над столицей Этернум, вновь восходило солнце, сулящее новый спокойный день.
1617 год. Школа целительства.
Пульсирующие отголоски прошлого зазвенели в ушах, вынуждая вернуться в реальность.
— Дети, не забывайте! Завтра мы весь день посвятим изучению беладонны, мандрагоры, чемерицы и многих других ядовитых растений, так что прошу не прогуливать. Рики, услышал? — прищурившись, обратилась я к мальчику.
— Синьорина, ma come? Разве я способен на такое коварство? — приложив руку к груди, с притворным ужасом в голосе произнёс он.
Я рассмеялась, покачав головой. Теперь я преподавала травничество при дворце Д'Амато. Дети разных возрастов приходили ко мне и королевскому целителю Рафаэлю учиться совершенно бесплатно. Нашим главным условием было — искреннее желание познавать мир природы.
— Grazie, синьорина! — хором закричали дети, а некоторые бросились обнимать меня.
— Бегите, шалопаи! Родители вас уже заждались, — засмеялась я, растрепав кудри одному из мальчишек.
Внутри меня всё ещё тлели вопросы. Тайны, которые я так долго не могла разгадать. Проводя сотни часов за изучением книг, дневника Амалии, бесконечно слушая рассказы крестьян, сегодня, впервые за долгое время, я была уверена: теперь ответы у меня на ладони.
Я убирала травы и склянки на место, когда услышала за спиной осторожные шаги.
— Готова к сегодняшнему дню, Mea vita?
Голос. Тёплый, глубокий, такой родной.
Я вздрогнула и обернулась.
— Лиам, ты напугал меня, — хватаясь за сердце, заговорила я.
Сложное ранение, тяжелый и длительный период реабилитации, но всё же он смог выбраться из лап смерти, которые уже раздирали его изнутри.
Лиам и вправду умирал, его дыхание остановилось, но амулет помог удержать его между мирами, остановил для него время.
1616 год. Замок Д'Амато.
Тьма. Бесконечная, обволакивающая. В ней — лишь хриплое дыхание, приглушённые голоса и медленный, еле уловимый пульс. Лиам был жив. Но его жизнь висела на волоске.
Я стояла в покоях целителей, склонившись над измождённым телом возлюбленного. Его кожа была бледной, как алебастр, губы посинели, а из раны на груди медленно сочилась кровь. Та самая рана, что оставила Аврора — моя собственная бабушка.
— Dio mio... — выдохнула я, сжимая в руках окровавленный амулет.
— Стой в стороне и не мешай, дорогая, — строго произнёс Рафаэл, не отрывая глаз от распростёртого на столе тела. — Мы сделаем всё возможное. Но молись. Потому что без воли Божьей и без его собственного желания жить мы бессильны.
Королевский целитель уже склонился над Лиамом, его ловкие пальцы разрывали остатки ткани на груди, обнажая рассечённую плоть. Запах свежей крови смешивался с резкими нотами спирта и трав, что дымились в небольшом глиняном котелке.
— Рана глубокая, но сердце не задето, — пробормотал он, глядя на зияющую пропасть во плоти. — Но кровопотеря...
— Если не остановим кровь, он не доживёт до рассвета, — подхватил Доменико и уже через мгновение достал из деревянного ларя высушенные листья арники и тысячелистника. — Разотри их в порошок, смешай с вином. Это остановит кровь и прогонит лихорадку.
Рафаэл кивнул, и его пальцы принялись за работу — быстро, точно, он не раз уже отвоёвывал души у самой смерти. Целитель бросил травы в ступку, растирая их пестиком, затем добавил крепкое красное вино. Смесь мгновенно наполнила комнату резким терпким ароматом.
Я замерла, наблюдая за каждым их движением. Мои руки дрожали, дыхание было сбивчивым. Сколько раз мне приходилось видеть раны, боль, умирающих? Но сейчас...
Сейчас я боялась. Боялась больше, чем когда-либо.
Лиам не мог умереть. Не сейчас. Не после всего.
— Подержи его, — скомандовал Рафаэл, наклоняясь над телом принца. Доменико взял иглу и прочную шелковую нить. — Я вливаю отвар, ты зашиваешь рану. Действуем быстро.
Я шагнула ближе, не в силах сдерживать слёзы, не думая о том, что следовало или не следовало говорить. Всё, что имело значение — это Лиам. Воспоминания пронзили тело. Я вспомнила, как он нежно обнимал меня в море, как касался моих волос, его голос, его тепло...
— Я люблю тебя, Лиам... Прошу только об одном — живи, amore mio!
1617 год. Школа целительства.
Так он дотянул до замка, а затем за Лиама взялись лучшие лекари столицы. Главными наставниками продолжали быть Рафаэл и Доменико. Именно они приложили больше всего усилий и выходили его, поставив на ноги.
— Сегодня совет даст ответ? — спросила я.
— Да, — подходя ближе и обнимая меня, ответил Лиам. — Отец готов дать его прямо сейчас, но без подтверждения совета его слова пусты.
— Я рада, что ты решил вернуть себе титул, — нежная улыбка расползлась на моем лице, и, зарываясь носом в одежду моего принца, я ответила на объятия.
Той ночью баланс в королевстве был достигнут. Лиам стал советником отца на какое-то время. Прожив больше всего времени рядом со своим народом, он знал их потребности и проблемы лучше кого-либо. Со временем Рикардо, не без помощи Королевы, всё же переубедил сына вернуть титул, чтобы в будущем тот взял бразды правления в свои руки.
Дела заметно пошли в гору. Ведьмы больше не тревожили людей. Святая Инквизиция перестала господствовать на наших землях, а ночь кровавой луны теперь праздновалась во всех приближенных провинциях. Улицы озарялись фонарями, люди танцевали, распевали canzoni, наполняли воздух звонким смехом. Площади украшали лентами и масками, лавки ломились от свежего хлеба, сыра, медовых сладостей и вина. Молодёжь водила хороводы под аккомпанемент лютней и мандолин, а пары кружились в танцах. Теперь эта ночь была предвестником не конца, а чего-то нового.
Спустя достаточно большое количество попыток уговорить меня, я всё же согласилась и Лиам представил меня своим родителям, но всё так же мы не спешили узаконивать наши отношения, в отличии от Джулии с Амадеем. Страсть между ними не угасала ни на секунду. Вскоре после всего произошедшего, Джулия оставила свою работу ищейки и стала помогать Амадею. Вместе они сделали так, что их таверна стала самой популярной во всей округе. А совсем недавно мы узнали, что под сердцем Джулии забилось ещё одно — крошечное.
Кровавая Луна забрала многие жизни. Воинов Королевской Гвардии с почестями похоронили близь замка в саду. На том же месте покоится теперь и тело Джорджи...
Джулия рассказала мне о тех минутах, когда он хотел защитить меня. Я не помню того момента, лишь тёмное безумие, охватившее сознание. Он погиб, приняв мою судьбу на себя. Ни лекари, ни магия не смогли его спасти.
Тот, кто выстрелил в Джорджи — Сильвио, бесследно исчез. До сих пор никто не знает жив ли он. Вскоре умер и Винченцо. На допросах инквизиторы рассказали, что Геральд лишь морочил голову Сильвио, обещая вылечить его отца, но на деле давал только обезболивающее, что никак не могло отсрочить смерть Графа.
Что по поводу Авроры и Геральда, их отдали на суд людской.
1616 год. Центральная площадь.
Площадь Этернума кипела, словно котёл с расплавленным железом. Толпа бушевала. Люди не просто выкрикивали проклятия — их гнев был живым, неукротимым, как буря, сметающая всё на своём пути.
Аврора и Геральд стояли на высоком деревянном помосте, закованные в цепи, с руками, грубо стянутыми за спиной. Аврора дёргалась, как дикий зверь, разрывая узлы, но её возраст и измождённость не позволяли освободиться. Геральд же, напротив, сохранял ледяное спокойствие, его тонкие губы искривлялись в ухмылке, а взгляд — пронзительный, презрительный — скользил по лицам собравшихся, словно он всё ещё был судьёй, а не преступником.
— Дьявольская ублюдка! — раздался голос из толпы. В Аврору полетел кусок гнилого хлеба, затем ещё один.
— Сжечь! Сжечь их обоих! — выкрикнул другой голос.
— Нет! Смерть — слишком лёгкая кара! Они должны страдать!
Проклятья сыпались градом, люди бросали всё, что попадалось под руку — камни, деревянные кружки, даже плескали грязью из луж. Один мужчина, весь в слезах, рванулся к сцене, пытаясь прорваться через королевских стражников.
— Ты убила её! — заорал он, и голос его сорвался на дикий, нечеловеческий вопль. — МОЮ ДОЧЬ!
Его тут же оттащили, но народ подхватил этот крик, требуя возмездия.
Глашатай шагнул вперёд. Его лицо было скрыто тенью капюшона, но голос, когда он заговорил, прозвучал громко и мрачно, заставляя даже самую яростную толпу на мгновение замереть.
— Королевский совет и Его Величество вынесли свой вердикт. Аврора, именуемая ведьмой, и Геральд, именуемый главным инквизитором, признаны виновными во всех своих злодеяниях.
Он медленно провёл взглядом по осуждённым, а затем по толпе.
— Народ требует смерти. И было бы справедливо предать их пламени, — голос его стал тише, но тяжелее.
— Но разве это будет наказанием?
Люди затихли.
— Аврора мечтала об одной смерти — стать мученицей в жертвенном костре, чтобы её имя передавалось в легендах, чтобы страх перед ней жил в сердцах будущих поколений. Геральд, в свою очередь, жил как судья, вершитель судеб, вершитель пыток. Но что будет, если отнять у них всё, чем они дорожили?
Глашатай поднял голову, и в его голосе прозвучала мрачная угроза.
— Они не умрут. Они не испытают милосердие костра, не обретут покоя в вечности. Их приговор — забытьё.
Толпа зашумела, но глашатай продолжил:
— Аврора, женщина, которая преклонялась перед силами тьмы, отдавала души в обмен на власть, теперь будет вынуждена каждый день вымаливать прощение. Не у Бога — он отвернулся от неё. Не у людей — им не нужно её раскаяние. Она будет молить о пощаде того, кого она называла своим господином. Она останется в темнице навсегда, и каждую ночь священники будут читать над её камерой молитвы, очищая стены от порчи. Она умрёт, но не от старости, а от ужаса, когда поймёт, что никому не нужна. Даже Адскому Владыке.
Аврора затряслась.
— ЛОЖЬ! — завизжала она, дёргаясь в цепях. — Он придёт за мной! Он заберёт меня!
Глашатай не обратил внимания на её крики. Он уже повернулся к Геральду.
— А ты, Геральд, жил судом. Ты вершил судьбы, ломал людей, решал, кто достоин жизни, а кто — нет. Теперь судьёй будешь только для себя.
Он сделал шаг вперёд и смерил инквизитора долгим взглядом.
— Тебя заточат в отдельную темницу. Ты не увидишь никого и никогда. Каждый день, каждую ночь ты будешь слышать лишь собственное дыхание, стук своего сердца и шёпот собственных грехов. Никто не придёт за тобой. Ни Бог. Ни Дьявол. Ни даже смерть.
Впервые на лице Геральда дрогнуло что-то похожее на беспокойство.
— Ты лжёшь, — процедил он, но голос его больше не звучал так уверенно.
— Увидишь сам, — коротко бросил глашатай.
Толпа взорвалась. Люди кричали, проклинали, кто-то требовал смерти, кто-то ликовал. Когда стражники увели приговорённых, Аврора рвалась, выкрикивая проклятия, а Геральд молчал, впервые не зная, что сказать.
Потому что даже он понимал — такой приговор хуже смерти.
1617 год.
Гору Пьемонта очистили. Все идолы, включая главный — с козлиной головой, отправили Папе в Ватикан, подальше от глаз людских. Книгу Магии внесли в список королевской библиотеки, что находилась под строжайшей охраной. Теперь она является символом Этернума, как и Хранитель леса.
На одном из допросов у бабушки всё же получилось узнать информацию об этом загадочном существе. Крики о его смерти заставляли задуматься о бессмертии волка, но всё оказалось куда проще.
1616 год. Допрос Авроры.
— Я убила его! Держала голову в собственных руках, ха-ха-ха, этого быть не может. Если только... ха-ха-ха. ОТРОДЬЕ! Его отродье! — вцепившись в волосы, закричала женщина.
1617 год.
Оказалось, что на прошлом шабаше ведьмы обезглавили истощенного Хранителя, но не знали, что его щенки уже успели родиться и среди них был тот, который скоро сможет помочь восстановить баланс.
А что по поводу меня... Я смогла отпустить родителей и тот факт, кем являлась моя родная бабушка. Я смогла принять правду, что постоянно преследовала меня, давала подсказки с помощью видений, подарила компас в виде Луны, которая теперь, кстати, живёт свою лучшую кошачью жизнь вместе со мной во дворце.
Теперь меня окружают прекрасные друзья, что не оставят меня в беде, любящий человек, который готов умереть за меня, прекрасный учитель, заменяющий мне семью, и дети, которые каждый день доказывают мне, что я им нужна.
Иногда мне кажется, что жизнь — это бесконечная череда прощаний. Мы теряем людей, к которым привыкли, отпускаем мечты, которые казались вечными, оставляем в прошлом места, где когда-то смеялись до слёз. И каждый раз это больно. Как будто кто-то невидимый вытаскивает из тебя часть души, оставляя пустоту, которая ноет холодной тишиной.
Я долго боялась этих потерь. Держалась за людей, которые уже не держались за меня, за воспоминания, которые давно превратились в пыль. Я пыталась склеить разбитое, собирать осколки прошлого, думая, что без них я стану меньше, стану никем.
Но теперь я поняла: потери не делают нас пустыми — они делают нас свободными.
Вся наша жизнь — это книга, и если зажимать страницы в страхе перед новой главой, история просто остановится. А жизнь не терпит застоя. Она требует движения. Иногда резкого, болезненного, как вырванный лист. Но именно это движение ведёт нас вперёд.
Я смотрю на своё прошлое и больше не чувствую страха. Я благодарна ему. За людей, которые научили меня любить и за тех, кто научил меня терять. За мечты, что сбылись, и за те, что растворились во времени. За каждую слезу, что сделала меня сильнее, и за каждую улыбку, что сделала меня живой.
Теперь я знаю: жизнь никогда не отнимает по-настоящему. Она словно бережный друг, который мягко разжимает твои пальцы, когда ты слишком долго держишь что-то, что уже не делает тебя счастливым. Она знает, как больно отпускать, как страшно шагать в неизвестность. Но она также знает, что впереди тебя ждёт что-то большее.
Возможно, ты ещё не видишь этого. Возможно, сейчас кажется, что тебя лишили чего-то важного, что без этого кусочка прошлого ты никогда не станешь целым. Но нельзя забывать, что жизнь никогда не оставит тебя с пустыми руками. Просто иногда, прежде чем она подарит тебе что-то новое, ей нужно убедиться, что у тебя есть место для будущего.
***
Я лежу на тёплом песке, чувствуя, как прилив лениво облизывает берег, оставляя на коже прохладные капли. Над головой мерцают звёзды, но даже они меркнут перед тем светом, что сияет рядом со мной.
Лиам.
Он сидит рядом, склонившись надо мной, и его пальцы медленно пробегают по моей щеке, касаясь кожи едва ощутимо, словно боится, что я растаю под его прикосновением. В его глазах отражается свет ночных светлячков, и кажется, будто весь океан плещется в этих бездонных зрачках.
— Ты в порядке? — его голос тихий, но в нём столько волнения, что у меня перехватывает дыхание.
Я улыбаюсь, позволяя себе закрыть глаза на мгновение, впитывая в себя этот момент, как сухая земля жадно впитывает дождь.
— Теперь да.
Лиам глубоко вздыхает, как будто сбрасывает с себя груз тревоги, и я чувствую, как он ложится рядом, привлекая меня к себе. Его руки обнимают меня, его тело — тёплое, живое, родное. Я вдыхаю его запах — что-то свежее, солёное, с едва уловимой пряной ноткой, и меня накрывает ощущение абсолютного дома.
Мы выжили. Мы вместе. И сейчас нет ничего важнее этого.
Я прижимаюсь к нему, впитывая тепло его кожи, слушая размеренный ритм сердца. Он гладит мои волосы, нежно запутывая в них пальцы, а потом проводит кончиками пальцев по моему плечу, руке, ладони, словно проверяя, здесь ли я, цела ли, настоящая ли.
— Я думал, что потеряю тебя, — шепчет он мне в волосы.
Я поднимаю голову, встречая его взгляд. Он смотрит на меня так, как будто я единственное чудо в этом мире, как будто сам воздух без меня потеряет смысл.
— Ты никогда меня не потеряешь, — отвечаю я.
Он улыбается, но в этой улыбке столько невыговоренной боли, что я не выдерживаю и накрываю его губы своими.
Этот поцелуй — не просто прикосновение. Это обещание. Это выдох облегчения после долгого страха. Это уверенность в том, что, несмотря ни на что, мы будем вместе. Всегда.
Вода рядом с нами вспыхивает мягким голубоватым светом, когда волна разбивается о берег. Мир вокруг словно замирает, оставляя нас одних — среди сияющего океана, звёздного неба и тёплого песка.
Я не знаю, что ждёт нас дальше. Но одно я знаю точно — в этом мире, полном боли и потерь, у меня есть он. И мне этого достаточно.