Прекрасной юности момент.

Осознание того, что чудесное было рядом с нами, приходит слишком поздно.

Погода злилась, кусалась холодными порывами ветра. Волны на южном побережье бушевали, бились о причал, трясли пришвартованные корабли. Птицы беспокойно кружили в воздухе и жались к земле, пока первые капли дождя не начали рисовать круги на воде.

В этой суете люди возвращались домой, спасаясь от стихии, искали любой козырёк, лишь бы укрыться. Свет в окнах размывался за водяной стеной, что с каждой минутой становилась всё плотнее.

В помещении было тепло, уютно, мягкий свет создавал атмосферу спокойствия. Витал аромат лимонов, выпечки и горячего шоколада — всё это сливалось в унисон и создавало то, что я вспоминаю по сей день с теплотой на душе, в надежде на повтор истории. Детство.

— Бекки, милая, спускайся! — Я сбегала по винтовой лестнице, цепляясь за перила с красивым золотистым узором. Подходила и замирала в объятиях, смотрела в голубые лучезарные глаза бабушки и улыбалась, выжидая то, что повторялось из года в год: — Лимонный пирог и какао уже на столе. Родители скоро придут, надеюсь, ты положила их подарки в чулок?

Мэри умела обогреть одной улыбкой, мягким прикосновением к щеке и поцелуем в лоб. Это давало гораздо больше, чем можно было купить за деньги, больше, чем то, ради чего ты трудишься не покладая рук. Я радостно кивала ей в ответ и замирала в предвкушении праздника.

— Мэри, мы дома! — Дверной колокольчик извещал, что осталось совсем немного и праздник накроет с головой. Все сядут за стол и будут дружной, счастливой семьёй. Без скандалов и ссор, которых я не понимала. Я любила родителей всей душой, думала, что они просто что-то не поделили. — Оливер, закрой дверь, будь добр.

Мама стучала каблуками по паркету. Она была поистине грациозна и красива, но порой это было невыносимо: слышать этот сладостный тон, будто хвалят, особенно когда ты провинилась.

— Ребекка, милая, ты прелестно выглядишь, но давай лучше уберём твои непослушные кудряшки. Ты похожа на Пеппи Длинныйчулок.

Я никогда не любила эту кличку, но всё равно послушно собирала волосы в хвост, слыша опечаленный вздох бабушки. У них давно разладились отношения матери и дочери. Мой отец любил Мэри как родную, хотя должно было быть всё наоборот. Но уже тогда я смутно понимала причины этих негодований.

Дождь утихал, оставляя после себя лишь капли на окнах, которые скатывались наперегонки. Я пыталась угадать, какая из них победит. Для десятилетней меня не было ничего занимательнее, пока взрослые обсуждали непонятные вещи. Отец рассказывал что-то про работу, какие-то документы и непонятные мне цифры, которые играют большую роль, судя по его словам и восторженным возгласам мамы. Одна лишь Мэри смотрела на меня и, улыбаясь, подмигивала, видимо понимая моё отчаяние или заметив, как я довольно долго катаю варёный горошек по тарелке. Родители стали более радостными, улыбались друг другу и держались за руки. Тогда я была только рада, думала, что всегда хотела бы видеть их счастливыми.

— Бекки, пойдём посидим вместе? — Мэри позвала меня, взяв кусочек лимонного пирога и кружку какао. Мы устроились в моей комнате, болтали о книгах, которые она мне читала. Обсуждали сюжет, поведение героев, как и сейчас. — Ну, что скажешь?

— Почему они не счастливы? — Это были простые слова ребёнка, который не понимал, что людям необязательно быть с кем-то, чтобы чувствовать себя счастливым.

— Бекки, милая, людям не обязательна вторая половинка. Мы ведь и так целые, мы сами делаем себя счастливыми. Я уверена, что они счастливы.

— Но они ведь не вместе, почему?

Бабушка лишь смеялась в ответ, а я продолжала недоумевать. Секундная стрелка часов тикала и будто становилась всё громче, а её стук — всё медленнее.

— Ты ведь поедешь с нами? — Я не услышала ответа, но заранее знала, что он будет болезненным и ломающим. Переезд не просто оставляет между людьми километры — это неоправданное одиночество и тоска по близкому человеку, которая с каждым годом будет лишь сильнее.

Мы уехали в конце весны. Родители до последнего не сообщали, куда и зачем. Не в моём положении было плакать и просить остаться, как и не в моём положении было что-то менять. Мне обещали хорошую школу, новых друзей и прекрасное будущее: идеальный тренер по танцам, большой спорт, множество наград и соревнований. Но никто не спрашивал, хочет ли этого одиннадцатилетний ребёнок. Я слишком мала, чтобы принять решение самостоятельно — так посчитали родители.

Нашим новым местом жительства стал двухэтажный дом в районе Пасифик-Хайтс, на Скотт-стрит. Родители выполнили обещание: нашли лучшего тренера, отдали в хорошую школу, которая гарантировала последующий перевод в престижную среднюю школу.

Отца повысили. Мама была безмерно счастлива, но их ссоры не прекратились. Он меньше бывал дома, приходил и сразу ложился спать. Я почти забыла, как он выглядит.

Учебный год пролетел незаметно. Я преуспела и в учёбе, и в спорте: получила первые места, закончила год с отличием, а вместо похвалы услышала лишь: «Всё, как и планировали». Потом настало лучшее время — возвращение в Чарльстон. Долгая дорога, прохладная и влажная погода, которая ни капли меня не расстраивала. Меня вновь встречал запах лимонного пирога, который впервые был приготовлен не на Рождество.

— Оливер! Как вы там устроились? Бекки так подросла, совсем стала на тебя похожа. — Мэри закидала папу вопросами, на которые он не успевал отвечать, но всё равно тепло улыбался. Он был рад видеть её не меньше моего. — Я так по тебе соскучилась, моя маленькая Бекки!

Было видно, что её что-то расстраивает, но она предпочла утаить это в себе.

— Софи не захотела ехать. Сейчас начался сезон выставок, она решила попытать удачу и... — Отец остановился на полуслове, увидев слёзы Мэри. Она тщетно пыталась их скрыть и продолжить мирно улыбаться. Она выглядела молодо для своих лет: ни единой седой волосинки на пшеничных волосах, голубые глаза всё так же сверкали. Выдавали её только морщинки на лице и руках. Время не щадило никого. — Мне, к сожалению, тоже придётся уехать. Завтра утром.

— Оставайся на столько, на сколько считаешь нужным. — Бабушка никогда не жаловалась на гостей, будто ей доставляло удовольствие просто видеть близких. — Вы мои желанные гости...

В её голосе проступала печаль, может быть, горечь и скорбь. Будто кто-то очень близкий умер в это мгновение.

Моя история только начиналась, и накал чужих отношений стал лишь началом снежного кома, что превращался в лавину.

— Бекки, главное — не уходи далеко от дома!

Бабушка настойчиво скрестила руки, но долго оставаться серьёзной не смогла. Её взгляд смягчился, и она потянулась ко мне, убирая непослушные рыжие кудри за ухо. Я улыбнулась в ответ, пока Мэри пристально оглядывала моё лицо и аккуратно щипала за щёку, покрытую россыпью веснушек.

— Бабуль, не переживай, буду недалеко. Я не забыла этот город за год, так что не потеряюсь.

Я закинула небольшой рюкзак на плечо и распахнула дверь. Вдохнула мягкий и свежий летний воздух, в котором витал аромат многолетних цветов. Они склоняли головы при малейшем порыве ветра. Прохожие торопились и не замечали их, а цветы лишь провожали людей своими красочными лепестками, утопая в смешанном аромате пыльцы. На побережье веяло приятным холодком, покалывающим кожу и заставляющим её покрываться мурашками. В привычный летний день это вытаскивало людей из их маленького анабиоза.

Помню, как в тот день я впервые ослушалась Мэри. Я взяла часть карманных денег, которые родители дали на развлечения, но какие, к чёрту, развлечения можно найти в Чарльстоне?

Я села на первый автобус до Фолли-Роуд, что направлялся в сторону Фолли-бич. Путь занял немного времени — бабушка всегда любила океан и не могла жить далеко от него. Я прекрасно понимала её, потому что в тот день выбежала из автобуса на всех парах под шум прибоя. Он манил, завораживал и был не таким ледяным, как в Сан-Франциско.

Шнурки на кедах быстро ослабли, кривые бантики развязались и мешались под ногами, но даже это меня не останавливало. Я продолжала бежать и чувствовать, как твёрдая асфальтированная дорога сменяется деревянным помостом, а после — горячим песком. Солнце палило нещадно, но меня это уже не пугало. Я смотрела только вдаль, на водную гладь, на прибрежные волны и песок приятного золотистого цвета. Это было прекрасное время, когда я мечтала о самом простом: о собаке, например, или о новом велике. Тогда всё было проще.

Моё витание в облаках, вкупе с детской мечтательностью, порой прибавляло проблем. Я наступила на собственные шнурки и умело споткнулась, почти отправившись в полёт лицом в песок в позе звезды, но вовремя выставила ладони. Рюкзак упал с плеч. В тот же миг послышался смех. Повернув голову, я увидела мальчишку: такой же ребёнок, на пару дюймов ниже меня ростом, с русыми волосами, неопрятно взъерошенными на голове. Парнишка гордо вздёрнул нос и противно ухмыльнулся. Не помню, что я чувствовала тогда — то ли злость, то ли растерянность, — но помню, что встала на ноги достаточно быстро, сверля его взглядом.

— Мисс неуклюжесть, отряхнись, ты вся в песке.

Я лишь недовольно развернулась и быстрым шагом направилась к океану. Когда расстояние, как мне казалось, стало достаточным, я стряхнула песок с одежды. Тогда я даже не могла нормально завязать шнурки, поэтому просто сняла обувь вместе с носками и зашагала по горячему песку, который становился приятно прохладным ближе к воде. Я стояла по голень, зарываясь пальцами ног в песок, и смотрела на пенящиеся волны.

Когда-то мы ходили сюда с родителями. Тогда я была ещё меньше, и мы постоянно болтали о чём-то, бродили по побережью, стелили плед на песок и устраивали пикник, шутили и смеялись. Пляж не изменился за это время. Изменилось лишь то, что уже третье лето я приходила сюда одна. На глаза навернулись слёзы. Я смотрела, как волны утягивают солнце за горизонт, медленно съедая его тепло. Уходя всё дальше, я провожала этот день. Подальше от чистого берега, подальше от людей. Я сидела на крупном валуне, глядя, как закат окрашивается в светло-красный, оранжевый и малиновый оттенки. Щёки всё сильнее щипало от слёз.

Вряд ли я ещё раз увижу этот закат следующим летом. Возможно, оно последнее в этом городе. Но даже если так, я буду наслаждаться каждым его днём.

— Ты, Пеппи Длинныйчулок!

Мои губы скривились в неприятной ухмылке, когда я вновь увидела копну волос, больше напоминающую птичье гнездо, чем причёску. Неприязнь отступила на второй план, сменившись недоумением: что забыл здесь этот мальчишка, ещё и запыхавшийся, словно пробежал марафон?

— Чего тебе?

— Я, конечно, очень ценю подарки, но твой рюкзак, брошенный мне под ноги, — не в моём стиле.

Я похлопала глазами, глядя на пушистый голубой рюкзак с изображением Чеширского кота. Мой рюкзак.

— Ноешь как принцесса, которой платье не то подобрали. Может, у тебя всё-таки корона на голове, а не гнездо?

Он просто кинул рюкзак на землю, развернулся и зашагал прочь, что-то бубня под нос. Из его слов я разобрала только одну фразу, явно брошенную специально:

— Глупые девчонки! Вечно чем-то недовольны.

Я спрыгнула с камня и увязалась за ним хвостиком, по дороге подбирая рюкзак.

— Эй!

Он не обернулся и не откликнулся.

— Эй, ну я же к тебе обращаюсь!

Наконец-то моя назойливость где-то пригодилась! Парнишка театрально развернулся, цокая языком и закатывая глаза, словно делал мне одолжение.

— Во-первых, я не «эй» и не «эй», я — Александр. Во-вторых, так уж и быть, я приму твои благодарности и, надеюсь, извинения заранее.

Алекс подошёл ко мне, протягивая руку для рукопожатия.

— Спасибо... и извини. — Сквозь ком детской гордости я выдавила эти слова. — Я Ребекка.

— Будем знакомы, Бекки-Би.

***

С тех пор прошло несколько лет. Я опустила ноги с кровати на пушистый ковёр, притупив взгляд в серые ворсинки, на которые упал свежий пепел. Прохладный ветер отрезвлял и отгонял сонные мысли, раздувал полупрозрачные белые занавески и сдувал следы очередного мелкого преступления с ковра. Каждое утро стало одинаковым. Я не высыпалась из-за собственной лени, почтовый ящик ломился от писем с рекламой, предложениями, и порой там попадались послания от отца. В комнате витал сладкий запах сигарет. При стуке в дверь я поспешно встала с кровати, почти теряя равновесие — в глазах потемнело, — но всё равно активно рылась под прикроватной тумбой, пытаясь найти старую банку из-под красок. Очередное неудавшееся увлечение. Ну хоть где-то пригодилось.

— Ребекка! Открой дверь немедленно. Какого чёрта я чувствую запах сигарет?!

Я бубнила под нос, тушила бычок и прятала банку подальше. Доставала жвачку из ящика тумбы и закидывала половину пачки неприятной жгучей мяты, стараясь как можно активнее её прожевать, лишь бы избежать нотаций. Открывая дверь, я их всё равно не избежала.

— Не смей закрывать дверь от собственной матери, сколько раз тебе повторять?

Очередная сотня слов о моём ужасном поведении, вреде курения, алкоголя, наркотиков и раннем сексе. Всё шло по очередному адскому кругу.

— Да, мам, я поняла. Нет, мам, я не курю и не пью. Не употребляю. Мам, успокойся! — Я кивала, глядя ей в глаза и невинно оправдываясь.

— Уже одиннадцатый час, а ты только встала! Прекращай смотреть до ночи свои сериалы.

— Вообще-то, документалки про нераскрытые убийства. — Поймав недовольный взгляд, я вовремя поправилась: — Не суть. Я готовила летний проект по истории. Не смотрела я ничего до ночи.

Мама только закатила глаза, словно моя ложь могла сработать.

— Поешь и собирайся, иначе опоздаешь.

— Что? Куда я могу опаздывать? Учёба начнётся только со вторника.

— Мистер Боу, вообще-то, ещё неделю назад пытался до тебя дозвониться и сказать о предстоящем собрании.

Сердце бешено заколотилось, к горлу подкатила тошнота. Школа... Значит, мне вновь предстоит увидеть этих недоумков и стараться делать вид, что со мной никто не разговаривает, лишь бы не испытать отвращения.

«Милая, это замечательная школа! Она большая, ты обязательно найдёшь друзей, и там прекрасное обучение, это Лоуэлл!» — Будь проклят тот день, когда мне всучили яблоко и отправили в свободное плавание в этих семи тысячах футах.

— Мам, прости, я забылась и...

— Потом будешь оправдываться. Спускайся, я приготовила лазанью.

Выдохнув с облегчением, я закрыла дверь после её ухода, взяла расчёску и провела ею со скрипом по непослушным рыжим волосам. Часть их осталась в зубцах. Ложиться с мокрой головой — плохая идея. Времени было не так много, поэтому я просто собрала их в хвост, лишь бы этот пух не лез в глаза.

Спустившись вниз, я вновь увидела ту же картину: мама накрывает на стол, а отец безразлично пьёт чашку американо с корицей, параллельно что-то активно набирая на ноутбуке.

— Доброе утро, пап.

Как обычно, ответа не последовало.

— Оливер, я приготовила твою любимую лазанью. Тебе положить с собой?

— Я на работе поем.

Отец словно включился, услышав её голос: закрыл ноутбук, допил кофе и ушёл в свой кабинет. Теперь я могла со спокойной душой сесть за стол, не чувствуя напряжённой атмосферы. Наложила блюдо и заняла своё место, глядя, как мать всё ещё стоит у кухонной тумбы и смотрит в одну точку.

— Ты есть не будешь?

Указав вилкой на еду, я задала глупый вопрос и получила резкий ответ:

— Нет, можешь выкинуть остатки.

Она оставила меня одну и безмолвно ушла, хлопнув дверью родительской спальни на втором этаже. Если её, конечно, всё ещё можно называть родительской, учитывая, что отец часто не ночует дома, а мать глупо верит в то, что он остаётся на работе. Бред сумасшедшего.

Я давно перестала заострять внимание на её настроении, на их накале отношений, который достиг пика за все годы жизни в этом городе. В этом проклятом городе.

Глядя на пустой стакан, я встала из-за стола, но, открыв холодильник, поняла, что даже мышь повесилась бы там от жажды. Не было намёка даже на простую воду.

Могу поделиться одной вещью: вода из-под крана отвратительнее моих суждений.

***

И вот я вновь столкнулась с неизбежностью. По идее, для подростков школа — лучшее и самое запоминающееся время. И в принципе, это верно. Система, которая наставит тебе травм и заранее научит делить людей на классы и понимать, к какому относишься ты.

Все присутствующие толпились в коридоре, общались между собой, а я пыталась найти знакомые лица, лишь бы узнать номер класса на этот год. Но из сверстников были лишь те, кого я старалась обходить стороной, а не идти на контакт. Моим спасательным кругом оказался мистер Боу — преподаватель истории и французского. Ещё не было ни одного человека, кто бы не влюбился в его предмет, ну или в него самого. Эти «кто-то» явно пересмотрели фильмов для взрослых не лучшей категории. Он был достаточно молод, около тридцати, с аккуратными острыми чертами лица, подтянутым телосложением и, как судачили надоедливые сплетницы из женского туалета, «сексуальным бархатистым» голосом. По мне — он противный скептик.

Боу улыбчиво встретил меня у класса.

— Здравствуйте, Блэр. Не думал, что вы порадуете нас своим присутствием.

Когда он звонил моей матери, он тоже не думал?

— Как я могла упустить возможность повидать своих «любимых» одноклассников и учителей раньше, чем с началом учебного года?

Я выдавила улыбку настолько широкую, что сама бы поверила в эти слова, будь на его месте. С его же лица спала навязчивая дружелюбность, и токсичная натура проявилась в том, как он кривит брови и поправляет очки, пытаясь скрыть негодование.

— Язвить необязательно. Проходите.

— Теперь я вас узнаю, мистер Боу.

Всё ещё зануда, как и в прошлом году.

Я прошла в класс и огляделась. Свободных мест было около трети. Я заняла привычное — первый ряд, третья парта. Если вы учились в школе, то знаете такую вещь, как «иерархия» мест. Парты для очкариков, изгоев, отшельников, псевдоэлиты и тех, кто просто спит на уроках, слушает музыку и тешит тщетные попытки существовать в этом мире. Я предпочитала оставаться в пятой лиге на протяжении всех лет.

Класс постепенно заполнялся, в основном незнакомыми лицами. Гул стал громче, все знакомились или общались со старыми друзьями в оставшееся время. Осталось всего три пустых места.

Боу смотрел на наручные часы, щурился и стучал по циферблату, словно секундная стрелка застряла.

— 12:35, мистер Боу.

В этот же момент дверь класса распахнулась, и на пороге стоял запыхавшийся парень. Высокий, не менее шести футов ростом, покрасневший от пробежки. Стрижка в стиле «британка», где основная длина была окрашена в ярко-синий, лазурный цвет. Он пытался отдышаться, выпрямился в полный рост, и я в очередной раз убедилась, что в класс определили предмет мебели под названием «шкаф».

— Добрый день, извините за опоздание, запутался в кабинетах.

В классе раздалось несколько смешков.

— Проходите.

Боу ответил с присущим ему холодом, но в глазах явно горел огонь негодования от внешнего вида парня. Он даже мои рыжие волосы на дух не переносил, ненавидел, когда что-то бросается в глаза.

Синеволосый буквально завалился за соседнюю парту и азартно улыбнулся, будто сбежал от полиции после ограбления банка.

Я чересчур долго задерживала на нём взгляд, и он это почувствовал. Посмотрев в мою сторону, его улыбка стала мягче. Я отвернулась и услышала лишь недовольное фырканье. В правом боку под ребром привычно кольнуло, и я склонилась чуть вперёд, чтобы фантомный приступ прекратился. Я ждала беду откуда угодно, но не от соседа, что сидел передо мной и сейчас нахально облокачивался на мою парту, параллельно пытаясь вскрыть меня узкими зрачками голубых глаз.

— Ведьма из Блэр. — Тон изначально не сулил ничего хорошего. Как и его существование. — Как проживаешь свою никчёмность?

— Сгори в аду, Рокс. — Мерзкий, надменный и словно ненавидящий всё живое.

— Милая, я же говорил, для тебя я просто Джон.

— Хорошо, просто Джон, отвали.

— Иначе папочке пожалуешься?

— Отвали.

— Повторяешься, Блэр.

Он отвернулся и начал беседовать с очередным знакомым, который уже вовсю старался подлизаться, тем самым льстя высокомерию Рокса. Боу медленно переключал внимание на себя, рассказывая о предстоящем годе.

Я вновь почувствовала неприятное ощущение, словно кожу тянут в разные стороны, по ней бегут колкие мурашки. Я искоса посмотрела направо, даже когда не хотела этого, но ярко-синее пятно бросилось в глаза. Лишь повернувшись, я сразу наткнулась на его взгляд. Чуть склонила голову вбок, задавая немой вопрос. Он повторил моё движение, и это ни к чему не привело. Он всё ещё смотрел, и мне становилось не по себе. Как минимум, пялиться на людей — подозрительно и странно.

— Тебе что-то нужно?

— Нет, ты просто...

— Блэр! И... вы?

Я вздрогнула от того, как резко Боу сменил тон с вещающего на укоризненный. Преподаватель окинул синеволосого взглядом, но тот лишь мило улыбнулся, невинно хлопая зелёными глазами.

— Фостер, мистер Боу.

Ностальгия накрыла с головой, когда он сменил тон. Возникло ощущение, будто я уже слышала эту манеру речи, это нахальное ребяческое поведение.

Боу одобрительно улыбнулся, услышав свою фамилию. Ученик, который здесь первый день и знает преподавателя, — «огромное достижение». Ни черта подобного, грёбаный синевласка.

Посреди речи Боу в класс зашли оставшиеся двое. Они будто даже не заметили учителя, прошли мимо и заняли свои места. Удивительно, что сам Боу не обратил на это внимания. Парень с девушкой незаурядной внешности привлекли внимание многих, заставляя оборачиваться. У парня были выбеленные волосы тёплого оттенка, выраженные острые черты лица, среди которых выделялись точеные скулы. В перегородке носа поблёскивало кольцо — септум. Девушка не походила на свой возраст, её вряд ли спросили бы удостоверение в баре. Такие же светлые волосы, от более тёмного натурального оттенка у корней плавно переходящие в цвет «белой розы» по длине.

— Эй, Блэр, они прелестно смотрятся вместе. Тоже так думаешь?

Сейчас я была готова молиться даже Кришне, лишь бы Рокс перестал вертеть своей бесполезной головой, в которой витал воздух, раз он вновь навязывал своё присутствие.

— Джон.

— Да, ведьма?

— Я устрою шабаш на твоей могиле, раз ты так веришь в мои силы.

С соседней парты послышался слабый смешок, и это меня чем-то успокоило, словно то была мнимая поддержка. Джон перевёл взгляд и изменился в лице от негодования. Видимо, его не устроила чужая манера поведения, тем не менее по его выражению лица мне самой стало смешно.

— Джонатан, вам плохо или вам что-то нужно?

Боу, как обычно, не давал нарушать его «священный ритуал» посвящения учеников во все подробности и пресёк попытку нарушить идиллию. Оставшееся время я в тысячный раз подмечала его идиотскую привычку жестикулировать во время активного разговора. Иногда это было чересчур, словно он выпил пару литров кофе.

***

Я закинула рюкзак на плечо, тепля надежду как можно быстрее покинуть это заведение и попасть домой. Протискивалась сквозь других учеников, первой выходила из класса, ускоряя шаг. Подошва скрипнула по гранитному покрытию — неприятный взвизг заставил вздрогнуть, сравнимый со скрипом мела по доске.

Но ощущение было хуже, чем толпа незнакомых лиц, гул в ушах и подкатывающий к горлу ком — ощущение преследования. Спиной чувствовалось, что кто-то смотрит в след. Мне не хотелось тратить время, чтобы обернуться и узнать, кто это мог быть. Я хотела лишь уйти подальше, старательнее направляясь к выходу. За первым поворотом никого не было — только пустой коридор. Видимо, остальных ещё не отпустили с собрания.

Распахнув дверь, я вдохнула свежий воздух, чувствуя, как назойливая паника постепенно отступает, ком в горле растворяется, позволяя прийти в нормальное состояние. Спокойствие длилось недолго — до нового скрипа двери за спиной, открывшейся вперемешку с голосами и смешками. Ученики прошли мимо, и в них я узнала ту парочку светловолосых, что сидели в конце класса во время собрания. Силуэт слева кратко попал в поле бокового зрения. Видимо, вышел позже других, раз я не слышала скрип дважды.

— Ребекка?

Я посмотрела на него, затем перевела взгляд выше, на синюю макушку, которая цепляла взор и слишком активно бросалась в глаза. Фостер выглядел беззаботно, даже расслабленно, как сытый кот, но это не успокаивало. Всё, что меня беспокоило до этого момента, обесценилось, когда я услышала своё имя.

— Не припомню, чтобы хотела знакомиться и представлялась тебе.

— За пять лет можно много чего забыть.

Покалывание под рёбрами стало сильнее обычного, надавило неприятным воспоминанием. Я осмотрела его по новой, с головы до ног, и в голове всплыл образ непослушного мальчишки, который был уж точно меньше меня ростом и с тёмно-русыми волосами.

— Александр.

— В точку, Бекки-Би. Ну что, не ожидала увидеть принцесску?

С этого и начался первый круг ада в этом школьном году.