В поисках приюта
В то время была очень суровая зима: мороз и метель – света
Божьего не видно было. Мы, малые дети, падали в сугробы снежные.
Сильный мороз с ветром пронизывал до костей. Мама несла маленького
братика на руках, я держалась за маму с одной стороны, а мой брат с
другой стороны держался. Но ветер всё время нас опрокидывал, отрывал
нас от мамы.
Мама ходила по улице с нами и часто заходила в какой-нибудь
дом: просила, чтобы на короткое время оставить детей в тёплой квартире,
а она пойдет быстро сама и поищет квартиру для нас. Мама говорила:
— С детьми не могу ходить: они маленькие, позамерзали и всё
время падают в снег. И я уже не имею больше силы тянуть их.
Но люди не хотели принять нас, говорили маме:
— Ты хочешь оставить нам этих детей! Мы знаем, какие вы,
городские аферисты. Не надо нам такой хлопоты, чтобы мы понабирали
ещё чужих детей себе.
И так мы странствовали больше, чем полдня. Мы, малые,
совершенно окоченели от этого ужасного холода: у нас уже не было силы
ходить. Тогда мама остановилась среди улицы, крепко заплакала и громко
прокричала:
— Так, значит, вы такие христиане, которые оставляете моих
детей, чтобы они замерзли! Так будьте вы все прокляты, такие христиане,
которые оставляете моих детей, чтобы они замерзли! Так будьте вы все
прокляты, такие христиане! Я оставляю вас навсегда и пойду ещё просить жидов о помощи!И мы поворотили на центральную улицу, где жили все евреи.
Мама подошла к одному домику и постучала в дверь. И из дверей
вышел еврей средних лет, слепой на один глаз. Его звали Олько. Он
спрашивает:
— Что вы хотите?
Мама сказала:
— Примите нас погреться. Нам нету, где деться. Наши
православные христиане нас выгнали, все отворотились от нас. Пустите
хоть погреться нас!
Этот Олько говорит:
— Зайдите, пожалуйста, и грейтесь.
Мы все были в снегу, потому что всё время падали в снег. В
этого еврея Олька была старенькая мать и молодая сестра. Они нас
раздели, начали оттирать нам руки и ноги. Напоили нас всех чаем. Мама
рассказала, что нас Александр выгнал, и мы не имеем, где деться. Она
стала просить этих евреев, чтобы дети побыли у них пару часиков. Мама
говорит:
— Я быстро оббегаю кругом: может быть, найду квартиру. А с
детьми я больше не могу ходить по морозу.
Но эти евреи тоже сказали:
— Мы боимся, что вы оставите нам ваших детей и убежите сами.
А мы – люди бедные, что будем делать с детьми чужими.
Мама стала плакать крепко и уверяла, что она нас не оставит.
Но люди как люди – верить не хотели. Тогда мама стала говорить им:
— Если вы не верите, я клятву вам дам на ваших мезизи, что
детей моих я вам не оставлю.
Мезизи – это в евреев заповеди из Закона Божьего – на дверной
коробке прибиты. Мама знала еврейский закон. Она подошла, приложила
два пальца к этим заповедям; и потом эти пальцы поцеловала и
приложила их к своему сердцу. Это в евреев была такая клятва.
Когда они увидали, что мать присягает на их мезизах, они так
крепко начали плакать, что кричали на всю комнату, и сказали:
— Теперь мы вам верим всё! Вы теперь считаетесь, как наш
человек! Отдохните, покушайте.
— У меня есть лошадь, – сказал Олько, – и телёга. Пока вы
покушаете, я запрягу лошадь, и мы поедем вместе искать квартиру.
После всего, как оставили нас православные христиане, евреи
нас приняли.
Когда уже была запряжена лошадь, мама оделась, и поехали
искать квартиру, а мы сидели в тёплой комнате.
Прошло часика полтора, как они возвратились. Олько нашёл
квартиру в одной старушки – тоже через сени. Мама посадила нас на подводу, и эти две еврейки сели – поехали вместе с нами. Олько
прихватил несколько полен дров, и когда мы приехали на квартиру, эти
еврейки сразу затопили печь и нас посадили на печку. И эти еврейки
были у нас целый вечер.
На другой день Олько приехал, взял маму, и поехали за нашими
вещами на старую нашу квартиру. Александра дома не было, поэтому
благополучно удалось перевезти все остальные наши пожитки.
С тех пор эти евреи стали для нас как родные. Привезли нам топлива, и уже у нас было хоть тепло.