ШУРИК
Летом всегда отключают горячую воду на две недели, чтобы провести профилактический ремонт, и зимой не случалось аварий на трубопроводе. Не знаю, зачем этим летом отключали горячую воду, потому как в этот раз что-то пошло не так и весь ноябрь, декабрь и январь раз в неделю отключали горячую воду и отопление. Отключали часов на пять-шесть, но это и сыграло злую шутку. Две недели назад после очередного выключения, трубы не выдержали: как только после отключения дали горячую воду, на чердаке прорвало трубу отопления. Буквально через четверть часа с потолка на кухне началась капель. Хочу заметить, что я живу на четвертом этаже пятиэтажного дома. Представьте себе, что творилось на пятом этаже! Аварийная служба приехала через полтора часа (диспетчер по телефону сказал, что мой вызов – пятьсот седьмой в очереди), и как можно догадаться, к этому времени, кухня просто «плавала».
Достойное завершение дурацкого дня – у моего компьютера приказал долго жить жесткий диск. Диссертация, проза, а также музыкальные проекты (я время от времени делаю сведение и аранжировки) канули в лету. К глубочайшему сожалению, уже ничего нельзя было поделать: информация была стерта без малейшей возможности ее восстановить. Хорошо, что я отправлял по электронной почте старый вариант черновика диссертации своему научному руководителю, иначе положение было бы воистину катастрофическим. Еще хорошо, что я успел отправить одной грузинской барышне, с которой мы знакомы по переписке, многодорожечную сессию аранжировки её песни о моей истории. Хоть кто-то вне тех самых десятерых близких мне людей посочувствовал мне.
Дело было так: на drooble.com – сайте для музыкантов, та самая грузинская барышня (по имени Нини Меликишвили) написала «паблик», прося поделиться своими жизненными историями, на основании которых, она могла бы написать песню. Я поделился некоторыми фактами из своей биографии: как когда мне было 17 лет, умер мой отец, а потом мой друг, как я трижды после операции был на волосок от смерти, и как я устал от каждодневных болей. Написал я ей и про то, что я все ещё надеюсь на то, что однажды всё станет лучше.
Тронутая моей историей, Нини написала мне. Мы договорились, что я помогу ей с аранжировкой, работу над которой я закончил две недели назад. Слава богу, успел отправить «мульти трек» Нини до того, как жесткий диск приказал долго жить. Сейчас на творчество вообще времени не будет – главное восстановить утерянную последнюю главу моей диссертации.
Кто-то скажет «не повезло». Я вообще человек не особо везучий, но неудачником себя не считаю, хотя фортуна меня действительно не балует. Мне повезло, что у меня есть мои мама и сестра, что у меня есть преданные друзья и любимая собака. Я счастливчик, что я хожу на своих двоих, пусть и с палочкой. Я счастливчик потому, что выжил после заражения крови, развившегося из-за ошибки врачей из четвёртой клиники Татьяны Потаповой и Дмитрия Малорещицкого. Я счастливчик потому, что поступил в аспирантуру, и мой научный руководитель – Вероника Ярмолинская – замечательный человек и профессионал своего дела. Я счастливчик потому, что учился в аспирантуре, когда с моим здоровьем случилось осложнение, иначе я бы был безработным инвалидом у матери на шее. А так, у меня есть любимое дело, которым я занимаюсь.
Единственное, с чем мне не повезло – здоровье. Я знаю, что есть люди, которым хуже, чем мне. Есть люди, чье здоровье настолько ужасно, что я на их фоне и не болею вовсе. И всё-таки, я устал жить с постоянным девизом «могло бы быть хуже». А что если могло бы быть и лучше? Ведь суждения всегда обусловлены начальной точкой отсчета – своего рода «нулём», который всегда задаёт окружающая действительность. А сколько раз из-за невнимательности, вызванной усталостью от работы, я не распознавал в какой-нибудь ситуации шанс, дарованный мне судьбой. И потом никогда больше не было возможности попробовать ещё раз. Получить второй шанс – это, к сожалению, не моя история. Мой университетский преподаватель по политологии называл меня «философ с португальской фамилией». И хоть фамилия моя не имеет португальского происхождения (в моих жилах течёт польская, русская, украинская и шведская кровь), чем хуже делается моё здоровье – тем более меня тянет на философское переосмысление бытия, и тем более я соглашаюсь с Ницше.
И опять в памяти всплывает незнакомка из метро. Да что со мной такое? Врезалась же в память эта встреча, словно десятидюймовый шрам, оставшийся от операции на моей спине! Впрочем, разве можно назвать встречей несколько секунд, когда я в первый и в последний раз в жизни видел эту барышню чистой восточной красоты? Пожалуй, что нельзя.
Ужасно хочется курить, хоть я и бросаю эту вредную привычку. Не смотря на то, что курить – бесспорно, вредно, для меня эта вредная привычка всегда была чем-то умиротворяющим. Особенно мне нравилось выходить покурить на балкон летней ночью. Щелчок зажигалки, вдох сизого дыма, а вокруг лишь тишина и собственные мысли. Безмятежность и покой. Безмятежность и покой – две вещи, которые были со мной лишь в моменты моего минувшего, наотрез отказавшегося становится моим настоящим.
Когда пишешь диссертацию, голова устает. И в эти моменты сигарета кажется чем-то, дарующим спасение от усталых мыслей и невозможности облечь свои мысли в правильные слова. Но в день я выкуриваю только тонкую «легкую» сигарету. Два раза по полсигареты, если быть точным. Поэтому мне приходится искать успокоение мыслей в крепком кофе и кино.
Действительно, в чём, если не в кинематографе искать отдыха для мыслей, когда пишешь диссертацию о пост кинематографическом театре Беларуси? С удивлением для себя, будучи ярым приверженцем британского и французского кино, я заново открыл для себя кинематограф страны Восходящего солнца. Раньше я был всецело во власти стереотипа: кино Японии для меня складывалось из лент Акиры Куросавы и абсолютно непривычных моему европейскому мышлению мультфильмов-аниме, вроде «Евангелиона». Откровением для такого любителя тонкой драмы, как я, стали лирические мультфильмы (которые вполне себе могли бы увидеть свет как привычные киноленты с живыми актерами в кадре) «Шёпот сердца», «Ещё вчера» и «Со склонов Кокурико». В них было много общего с моими любимыми кинолентами жанра, который, согласно устоявшейся классификации драматургических жанров, относится к бытовой драме.
Название «бытовая драма» мне не нравится. Что рисует воображение, когда слышишь эти два слова? Прилагательное «бытовая» ассоциируется с повседневной рутиной типичных людей, что уже сразу (с точки зрения теории драматургии) намекает на несерьезность жанра. А ведь такие произведения, как фильм режиссёра Париса Леконта «Мой лучший друг», или красивая и нежная кинолента «Бабочка» режиссёра Филиппа Муила – киноленты серьёзные, взывающие к самому лучшему, что есть в природе человека. А ведь оба этих фильма – бытовые драмы.
Может, всё дело в экзистенциальной природе переживаний героев? Но и здесь выходит курьёз, ведь эти фильмы никак не относятся к жанру экзистенциальной драмы, вроде «Земляничной поляны», «Персоны», или «Шёпотов и криков» Ингмара Бергмана – типичных образцов этого жанра. Как магистр искусствоведения по специализации «искусство кино», я точно знаю, что вопрос экранных жанров – это вопрос очень спорный и обширный, потому как почти каждый современный фильм внутри себя синтезирует не один жанр, что означает, что каждый в мире кинофильм – это представитель уникального жанра. Не знаю, уместно ли классифицировать киноленты, используя биологическую терминологию, но если обращаться к биологии, то тогда такие жанры можно смело называть эндемическими. Впрочем, я отвлекся. Я хотел лишь сказать, что недавно просмотренные мною японские мультфильмы «Шёпот сердца», «Ещё вчера», «Пять сантиметров в секунду», «Сад изящных слов» и «Со склонов Кокурико» очень похожи по своей сути на любимые мной фильмы «Мой лучший друг», «Бабочка», «Последний шанс Харви», «Одна встреча», «Терминал», или «Мелодии белой ночи».
Вот дела. Опять Япония! «Мелодии белой ночи» – фильм о высоких отношениях русского композитора и японской пианистки. Япония! Волшебная страна единорогов, где делают лучшие в мире электрогитары и едят сырую рыбу – вот, пожалуй, всё, что знаю об этом уголке нашей голубой планеты.
В любом случае, я понимаю, почему моему сердцу такблизки такие фильмы. Когда на экране минских кинотеатров появляются или бездушные развлекательные произведения кинематографического ширпотреба из Голливуда, или заносчивая «чернуха» арт-хауса, а половина спектаклей на белорусской театральной сцене поставлена по произведениям маргинальной «новой драмы», чистые и по-доброму наивные фильмы, о которых я говорил, дарят немного душевного света, который уже почти рассеялся из-за бесконечных болей и непроходящих болезней. Немного света, который я теряю с каждым днём.