Великолепный Век.Империя Нилюфер 2

1648. Вечер. Покои Эмитуллах.

Атике застыла, рука её замерла в воздухе. Эмметулах, не мигая, смотрела на неё, как хищница на добычу.

Кёсем обвела их долгим взглядом, и в этой паузе было больше силы, чем в крике.

— Стыд вам, — сказала она медленно, — дочь султана замахивается на жену своего брата. Госпожа, мать его детей, — и ты, Атике, вместо почтения несёшь во дворец срам.

Атике вспыхнула, слова сорвались с её уст:
— Валиде, я не позволю, чтобы эта женщина унижала нас!

Кёсем резко обернулась к ней, и её глаза вспыхнули холодным светом:
— Замолчи! Ты позволишь ровно то, что велю я. Запомни: пока я жива, пока я Валиде — ни одна из вас не посмеет позорить династию.

Она повернулась к Эмметулах.
— А ты, Кёсем, — её голос стал чуть тише, но не мягче, — не забывай, что твоя сила — в молчании и достоинстве. Не опускайся до ссоры. Здесь, где каждый шёпот становится оружием, нельзя терять хладнокровие.

Эмметулах прикусила губу, но промолчала, лишь опустив глаза.

Кёсем окинула обеих взглядом, и её слова прозвучали как приговор:
— В этом дворце достаточно врагов снаружи. Я не позволю, чтобы внутри мы перегрызали друг другу горло. Хотите сражаться? Делайте это там, где вас не увидит никто. Но под моей крышей — будет порядок.

Тишина обрушилась тяжёлой волной.

Атике отвернулась, стиснув зубы. Эмметулах стояла неподвижно, словно камень.

Кёсем сделала шаг назад, её силуэт в дверях был, как сама судьба:
— Я ухожу.Позже поговорим, Эмитуллах. А вы — подумайте, стоит ли вам эта вражда того, чтобы потерять моё покровительство.

Она вышла, оставив их обеих в тишине, в которой слышалось только тяжёлое дыхание, двери тяжело закрылись за её спиной. Лицо её оставалось каменным, но, пройдя несколько шагов по коридору, она внезапно остановилась.

Рука её резко схватила грудь — боль пронзила сердце. На миг она согнулась, опершись о холодную стену. Дыхание стало рваным.

— Нет... никто не должен видеть, — прошептала она едва слышно.

Через несколько мгновений она выпрямилась, сделала вид, будто ничего не случилось, и пошла дальше по коридору, но глаза её оставались потемневшими.

1648. Трабзон. Гарем. День.

Сумрак коридоров был густым, лишь факелы бросали дрожащий свет на резные двери. Шехзаде Мурад шёл неторопливо, слушая шаги своей стражи. И вдруг — шум. Голоса, крики, резкий плач.

Он остановился, нахмурился.

— Что там? — спросил он сурово.

Один из евнухов смутился.
— Господин... в гареме. Слуги пытаются унять одну девушку.

Мурад резко распахнул дверь и вошёл.

Внутри стояли перепуганные наложницы, калфа , несколько стражей. Посреди зала, прижатая к полу, билась яростная Хатун — её глаза горели, как пламя, волосы выбились из покрывала. Она пыталась вырваться, но руки евнухов держали её крепко.

Мурад шагнул вперёд, и все поспешили склониться. Его голос был резким:
— Что происходит? В чём провинилась эта девушка?

Калфа низко поклонилась:
— Шехзаде, её обвиняют в воровстве. У других наложниц исчезли деньги. Все уверены, что это она.

Мурад сжал губы, собираясь сказать что-то, но вдруг девушка рванулась вперёд и упала к его ногам.

— Я ничего не крала! — закричала она, хватая воздух, голос её был сорванный. — Клянусь, Шехзаде, я невиновна! Эти люди держат меня насильно, чтобы опозорить! Они знают правду: это Эйджан -хатун крадёт деньги, а не я!

Зал загудел. Наложницы переглядывались, одни в ужасе, другие — с презрением.

Мурад смотрел на неё, глаза его сузились. Он был вспыльчив, но сейчас в нём взыграло что-то иное — любопытство.

— Как твое имя?

-Фахрие, Господин.

— Так... — произнёс он медленно. — Если ты невиновна, Фахрие, а деньги крадет Эйджан, то нам это покажет поиск.

Он подошёл ближе.
— Покажите постель этой Эйджан, её место.

Евнухи поспешили. Подняли покрывала, осмотрели сундук, заглянули под ковры. Ничего. Всё было чисто.

Мурад кивнул.
— А теперь... выворачивай карманы, Хатун.

Девушка вскинула голову, её глаза метали молнии.
— Господин... я клянусь...

— Выверни, — жёстко сказал он.

Слуги подхватили её за руки, и ткань кармана вывернулась наружу. На каменный пол посыпались золотые монеты.

Тишина ударила по залу. Все ахнули.

Мурад замер. Его взгляд был ледяным. Девушка застыла, будто земля ушла из-под ног.

— Вот, Шехзаде , — шепнула калфа. — Она и есть воровка.

Но в этот миг Фахрие выступила вперёд. Она дрожала, но голос её звучал твёрдо:

— Шехзаде, благодарю вас, что выслушали меня . Теперь всё ясно. Я знала, что вы поступите справедливо и разберётесь. Это недоразумение должно быть закончено.

Мурат перевёл взгляд на неё. В её глазах был огонь — тот же, что в его собственных. Сильный характер, не склонный к покорности.

Он сделал шаг ближе, провёл рукой по её волосам, откидывая выбившуюся прядь.
— Будь аккуратна, в гареме тебя ждет много таких «приключений»— сказал он негромко, почти как приговор.

Фахрие опустила глаза, сердце её забилось сильнее.

Мурад выпрямился, бросил короткий взгляд на всех остальных — взгляд, от которого они съёжились, — и развернулся к выходу.

Его шаги гулко раздавались в тишине, а за спиной оставалась девушка, чьё сердце в тот миг отозвалось на его.

1648. Ночь. Покои Султана.

Тишина. Свет лампы дрожал на стенах, отбрасывая длинные тени. Баязид сидел у низкого стола, задумчиво перебирая бумаги, когда дверь мягко скрипнула.

Вошла Эмметулах. Лицо её было бледным, взгляд — острым. Она остановилась у порога, будто набираясь сил.

— Странно, — сказала она холодно. — Что ты разрешил мне войти, я думала, ты сейчас развлекаешься со своей новой фавориткой. Но... вот ты здесь. Один.

Баязид поднял глаза. На его лице не отразилось ни удивления, ни раздражения — только усталое спокойствие. Он сразу понял, о чём пойдёт речь.

— Эмметулах... — произнёс он тихо. — Я знал, что ты придёшь с этим.

Она подошла ближе, в голосе её дрожала боль:
— Как ты мог?...Мы столько лет вместе. Мы прошли через предательства, через опасность, через интриги. Я всегда была рядом. И после всего ты выбираешь... её? Девчонку, что появилась ниоткуда?

Баязид не отвёл взгляда.
— Она не такая, как другие, — сказал он ровно. — Она верна мне. У неё доброе сердце. Её руки умеют лечить, приносить облегчение. Разве это плохо — иметь рядом тех, кто помогает? Разве тебе не должно быть радостно, что рядом с нами появляются честные люди? Те, кто не предадут нас?

Эмметулах вскинула подбородок, в глазах блеснула обида.

— Радостно?.. Мне должно быть радостно? Когда твоё сердце уходит к другой? Когда я вижу, как ты забываешь меня?

Её голос дрогнул.
— Я дала тебе всё. Всю свою жизнь. Свои силы. И теперь ты заменяешь меня первой встречной.

Баязид замолчал на миг. Потом произнёс тихо, но так, что каждое слово било, как кинжал:

— Может быть... Дефне подарит нашей империи ещё детей....— он на секунду отвёл взгляд, но потом снова встретился с её глазами, — Ведь ты, Эмитуллах...увы, уже вряд ли станешь матерью вновь.

Эти слова были ударом ниже пояса. Эмметулах побледнела. На миг в её глазах вспыхнуло отчаяние, затем горечь.

Она не сказала ни слова. Лишь медленно выпрямилась, отвернулась и пошла к двери.

Её шаги были бесшумны, но в этой тишине казались громче любого крика.

Она ушла молча.

А Баязид так и остался сидеть за столом, неподвижный, словно его слова ничего не значили.