Великолепный Век.Империя Нилюфер 2

1648.Сад. День.

Листья шелестели под лёгким ветром, запах роз и жасмина наполнял воздух. Эмитуллах шла по дорожке сада, когда вдруг замерла: впереди, у фонтанной чаши, она увидела Повелителя.

Баязид стоял вплотную к молодой девушке. Его руки обнимали её за талию, губы скользнули к её щеке. Девушка смущённо улыбалась, опуская ресницы, а он наклонялся ещё ближе, словно хотел украсть поцелуй.

Эмитуллах застыла в тени кипариса. К горлу подкатил тяжёлый ком, дыхание стало рваным.

Сердце болезненно сжалось. Она отвернулась, не решаясь сделать ни шагу вперёд.

Баязид не заметил её. Он всё так же склонялся к девушке, а Эмитуллах медленно развернулась и ушла прочь, пряча в складках покрывала дрожащие пальцы.

Эмитуллах вошла в гарем стремительно, взглядом нашла ближайшую калфу и остановила её твёрдым голосом:
— Эта девушка... кто она? Та, что теперь появляется рядом с Повелителем.

Калфа смутилась, но не посмела умолчать:
— Госпожа, это Дефне. Новая должница Повелителя. Уже неделю она ходит в его покои... как... фаворитка.

Слова ударили, как нож.

«Неделю... Каждый раз он говорил, что нездоров. Что ему нужен покой. А я верила, не тревожила... уходила обратно в свои покои. А он... все эти ночи был с ней.»

Слёзы обожгли глаза, но ЭммитуЛах лишь выпрямилась, сдержав их.

1648. День. Маниса. Площадь у вакфа

Вечерний воздух был наполнен шумом: глиняные чаши стучали о столы, старики благодарили за кусок хлеба, дети цеплялись за подолы матерей. У ворот вакфа раздавали еду тем, кому не хватало сил жить самим.

Ахмед шёл по площади в простом кафтане, с небольшой свитой позади. Капюшон скрывал его лицо — он хотел видеть людей таким, каким их не показывали во дворце.

Взгляд его вдруг задержался.

Среди служанок вакфа стояла девушка. Одежда её была бедна, почти лохмотья, но движения — лёгкие, быстрые. Она протягивала хлеб старикам, разливала похлёбку в глиняные миски, поддерживала дрожащих женщин под руку.

Не жалость — забота. Не покорность — искренность.

Её волосы выбились из-под покрывала, щеки горели от работы, а глаза светились таким теплом, что даже в гуще толпы Ахмед почувствовал, как его сердце дрогнуло.

Он замедлил шаг.

— Кто эта девушка? — негромко спросил он у одного из сопровождающих.

— Простая должница вакфа, господин, — ответили ему. — Сирота, говорят. Но трудолюбивая, помогает без устали.

Ахмед подошёл ближе. Девушка наклонилась к старухе, подала ей миску и сказала:
— Ешьте медленно, тёплое пойдёт вам на пользу.

Старуха улыбнулась беззубым ртом, благословляя её.

Ахмед почувствовал, как в груди поднимается странное чувство — острое и новое.

«Она сама едва держится в этой бедности, а всё равно отдаёт другим. Такая простая... и в то же время сильнее многих знатных дам, что я знал.»

Когда девушка заметила его, она лишь почтительно склонила голову, приняв его за простого горожанина. Ни любопытства, ни кокетства — лишь уважение.

Ахмед задержал взгляд дольше, чем следовало. Потом тихо сказал своим людям:

— Сегодня же приведите её в гарем Манисы.

Слуги переглянулись, но покорно склонили головы.

А сам Ахмед ещё долго стоял, глядя, как она вновь склонилась к старухе, словно весь мир сжался до этого движения — её рук, протягивающих хлеб.

1648.Вечер. Покои Эмитуллах.

Она вошла и закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной. Сердце гулко билось в груди. Зеркало молчало, отражая её лицо в дрожащем свете свечей. Султанша долго всматривалась в женщину напротив. Линии времени на коже, тяжесть век, глаза — усталые, но всё ещё живые.

Она медленно коснулась пальцами стекла, будто хотела протянуть руку к той, другой, молодой себе, что жила когда-то в этом отражении.

«Когда-то я была для него весной. Я сияла так же, как сияет она — эта девчонка. Но весна не вечна.Я связала свою жизнь с его судьбой. И всё же... время беспощадно. Оно срывает с женщины её корону красоты и дарит взамен только печать старости.»

Дверь отворилась. В покои вошла Атике Султан — улыбка её была поверенной, почти насмешливой.

— Госпожа... — протянула она с мягкой издёвкой. — Что с вами? Вы выглядите так, будто сердце ваше тяжело. Неужели случилось что-то дурное?

Кёсем обернулась. Её глаза сверкнули ненавистью.

— Будто ты не знаешь, — произнесла она низко, каждое слово звенело, как сталь. — Будто не ведаешь, чьими руками в покои Повелителя вошла та девушка.

Атике чуть вскинула подбородок, улыбка заострилась.

— Ах, Дефне... Ты зря волнуешься. Разве странно, что султан ищет рядом свежесть и красоту? Разве это не естественно?

Эмитуллах шагнула ближе, её голос стал хриплым и ледяным:

— Естественно?.. У Повелителя уже была одна наложница, которой он раскрыл своё сердце. Когда он отправился в поход — она предала его. Предала его и всю Османскую династию. И ты помнишь, что стало с ней потом.

Она выпрямилась, глаза её горели яростью:

— Уже более тринадцати лет Повелитель никому не доверял, кроме меня. Тринадцать лет я была его единственной женщиной. Единственной, кому позволено было входить в его покои. Я знала его страхи, его тайны, его слабости. А теперь ты думаешь, что приведённая тобой девчонка займёт моё место?

Атике побледнела, но тут же бросила холодный вызов:

— Осторожнее, госпожа. Я — кровь султана. Я не потерплю, чтобы меня обвиняли.

—Лучше бы обратила внимание на своего мужа, всем давно известно, что Давуд Паша не верен вам, сколько раз его находили пьяным в барделях!

Атике резко шагнула вперёд, замахиваясь рукой, готовая ударить Эмитуллах. В её глазах горело бешенство.

Но дверь распахнулась.

В покои вошла Валиде Кёсем Султан. Её голос разнёсся, как удар грома:

— Прекратите!

Атике застыла, рука её повисла в воздухе. Эмитуллах не отвела взгляда, её глаза полыхали, словно она и сама готова была вцепиться в соперницу.

Кёсем стояла величественно, как сама судьба, и её взгляд разрывал напряжение в воздухе.

— Атике, опусти руку! — приказала она.

Тишина повисла над покоем, такая тяжёлая, что казалось — даже зеркало может треснуть под её весом.

1648. Гарем Манисы. Ночь

Девушку привели через мраморные ворота дворца. Всё вокруг — светильники, ковры, позолота — ослепляло её. Она, привыкшая к тесной келье при вакфе, ступала по ковровым дорожкам, будто по чужой земле. В её сердце билось смятение: страх, стыд и странное чувство, что судьба внезапно свернула в неведомый путь.

Калфа велела ей ждать. Дверь раскрылась, и она вошла в покой.

Там стоял он — не в простом кафтане, не с капюшоном на лице. Перед ней был шехзаде Ахмед, наследник, сын султана. На нём — лёгкий халат из тонкого шёлка, волосы свободно спадали на плечи, а в глазах отражался тот же свет, что она видела днём на площади.

Девушка застыла, упала в глубокий поклон, прижимая руки к груди.

Ахмед подошёл ближе. Его голос был мягким, но властным:
— Встань. Здесь не место страху.

Она подняла глаза — и вновь ощутила то же, что тогда, у вакфа: его взгляд прожигал, но не как у прочих мужчин. В нём не было похоти, не было насмешки. Был интерес, жгучая искренность.

— Сегодня, — сказал он негромко, — я увидел, как ты раздаёшь еду старикам. Как ты поддерживаешь тех, кто слабее. Ты делала это так... будто сама была их дочерью.

Она покраснела, смутившись.
— Это долг, господин. Каждый может помочь, если у него есть хоть кусок хлеба.

Ахмед усмехнулся, но не насмешливо — тепло.
— Многие говорят так. Но немногие делают.

Он сделал шаг ближе, и девушка почувствовала, как сердце заколотилось сильнее.

— Скажи мне твоё имя, — сказал он.

— Накшидиль, — прошептала она.

Ахмед кивнул, будто сохраняя это имя в памяти.

— Накшидиль... Теперь твой путь изменился. Отныне ты будешь под моей защитой.

Её дыхание сбилось, она снова опустила голову.

«Вчера я разливала похлёбку в глиняные миски, а сегодня... я во дворце. Но что ждёт меня теперь?» — думала она, и в её сердце боролись страх и тайная, робкая радость.

Ахмед смотрел на неё, и сам удивлялся, как быстро, как неотвратимо эта простая девушка стала для него светом, которого он не знал прежде.