Я больше не могу терпеть...
Анна
Прошёл месяц с того дня, как Арсений снова вошёл в мою жизнь.
Сначала всё казалось странным — будто я смотрела со стороны на чью-то чужую историю. Но время постепенно расставило всё по местам.
Ян привык к нему почти сразу. Теперь, когда Арсений приходил, сын радостно бежал к двери, звал:
— Папа!
И эти два простых слога каждый раз отзывались во мне чем-то тёплым и болезненным одновременно.
Они могли часами возиться с машинками, строить башни из кубиков, а потом смеяться, когда Ян всё это рушил. Иногда я наблюдала за ними из кухни, просто слушала их голоса и ловила себя на мысли, что в этой квартире снова звучит жизнь. Не просто звуки — а настоящее, живое тепло.
Но сблизился с Яном не только он.
С каждым днём Арсений становился ближе и мне. Не навязчиво, не требовательно — просто присутствием.
Он начал заезжать утром, чтобы отвезти нас с Яном в поликлинику, или вечером приносил продукты, не спрашивая, нужно ли.
Иногда оставался ужинать — и мы сидели втроём, разговаривали о чём-то простом: о работе, погоде, о том, как быстро растёт Ян.
И всё это казалось удивительно естественным.
Но именно в этой естественности и была опасность.
Я ловила себя на том, что жду его шагов за дверью, звука ключей, знакомого голоса.
Что улыбаюсь, когда вижу, как он берёт Яна на руки.
Что сердце всё ещё помнит — и, возможно, никогда не переставало помнить.
И всё же я боялась признаться себе в этом вслух.
Потому что месяц — это всего лишь месяц.
А прошлое всё ещё стоит между нами, как стена, за которой пока слишком тихо.
Арсений
Последний месяц пролетел как один день.
Я не заметил, как снова привык к её голосу по утрам, к тихим шагам по квартире, к детскому смеху, который слышен уже с порога.
Иногда мне казалось, что я просто вернулся домой после долгой дороги, и ничего между нами никогда не рушилось.
Ян стал для меня центром всего.
Он тянул ко мне руки, звал, когда что-то не получалось, а иногда просто садился рядом и начинал рассматривать меня, будто пытался понять, кто я на самом деле.
И каждый раз, когда он произносил «папа» — тихо, неуверенно, но с улыбкой — внутри что-то переворачивалось.
Как будто этим словом он прощал всё.
Но самым трудным оставалась она — Аня.
Она снова впустила меня в жизнь, но не полностью.
Я видел в её взгляде мягкость, но и настороженность.
Иногда она улыбалась — так, как раньше, — и мне хотелось просто подойти и обнять её, но я не позволял себе.
Пока.
Сегодня вечером Ян уснул быстро.
Я помог уложить его, и мы с Аней остались на кухне. Свет был мягкий, почти тёплый, на столе — чашки с чаем, пар медленно поднимался вверх.
Она сидела напротив, подперев щёку рукой, усталая, но спокойная.
— Он сильно к тебе привязался, — сказала она тихо. — Даже когда ты не приходишь, зовёт.
Я улыбнулся.
— Я тоже к нему привязался.
Пауза.
— И не только к нему.
Она не ответила. Только перевела взгляд на чашку, будто в ней можно было найти правильные слова.
Мы молчали, и это молчание не было неловким.
Оно было живым — тем самым, которое возникает между людьми, у которых когда-то было слишком много слов.
Я смотрел на неё и понимал:
да, прошло два года, да, я сделал всё неправильно,
но сейчас — впервые за долгое время — я чувствую, что у меня снова есть шанс.
Шанс не вернуть прошлое, а построить что-то новое.
Анна
Я стояла у раковины, смывая пену с посуды. Вода шумела равномерно, и этот звук почему-то успокаивал. Мы с Арсением почти не говорили — просто сидели после ужина, потом я решила убрать со стола, а он остался за кухонным столом, наблюдая, как я двигаюсь по кухне.
— Давай я помогу, — предложил он.
— Не надо, я сама, — ответила я, не оборачиваясь.
Он тихо усмехнулся:
— Ты всегда всё сама.
Я уже хотела что-то ответить, но почувствовала резкую боль в пальце. Вода моментально окрасилась в розовый цвет.
— Блять... — выдохнула я.
Арсений вскочил.
— Ты порезалась?
— Да, — я машинально сжала палец, но кровь всё равно проступала сквозь кожу.
Он не стал ничего спрашивать — просто подошёл ближе, открыл шкафчик и достал аптечку.
— Сядь, — сказал тихо, уверенно.
Я подчинилась, хотя внутри всё сжималось — не от боли, а от его тона. Слишком знакомого, слишком близкого.
Он присел рядом, аккуратно взял мою руку в свои.
Его пальцы были тёплыми, немного дрожали, но движения оставались уверенными.
Он обработал рану антисептиком, и я поморщилась — боль была терпимой, но неприятной.
— Терпи, — сказал он мягко, почти шепотом.
Я кивнула.
Он поднял глаза — и я случайно поймала этот взгляд.
Такой — открытый, внимательный, без лишних слов.
В нём было всё: вина, нежность, забота.
Я не выдержала и отвела глаза, но по щеке скользнула тонкая, горячая слеза. Даже не от боли — от чего-то, что поднялось изнутри, от всех этих месяцев, от усталости и тихого сожаления.
Арсений заметил. Не сказал ничего — просто свободной рукой осторожно коснулся моего лица и большим пальцем стёр слезу.
— Эй... не надо, — произнёс он тихо, почти неслышно.
Я закрыла глаза. На секунду.
В этой секунде было всё — прошлое, которое невозможно забыть, и настоящее, которое всё равно тянет друг к другу.
Когда я снова открыла глаза, он уже улыбался — едва заметно.
— Всё, — сказал он, завязывая бинт. — Теперь аккуратней с ножами.
Я усмехнулась сквозь слёзы:
— Постараюсь.
Он всё ещё держал мою руку — будто не хотел отпускать.
И я не отдёрнула её.
Я сидела на краю стола, чувствуя, как Арсений всё ещё держит мою руку.
Его пальцы тёплые, крепкие, но касаются бережно — будто боится причинить боль.
Рана уже почти не болела, но что-то другое — внутри — сжималось всё сильнее.
Я подняла глаза, и наши взгляды встретились.
Так близко, что казалось — ещё мгновение, и воздух между нами просто исчезнет.
Он не говорил ни слова, и я тоже.
Но в этой тишине было больше, чем можно было бы сказать.
Мне хотелось просто остаться в этом мгновении — без прошлого, без объяснений.
Просто рядом.
С ним.
Он сделал небольшой шаг ближе.
И я не отстранилась.
Даже наоборот — будто сама невольно потянулась навстречу.
Но вдруг в тишине громко зазвонил телефон.
Звук разрезал воздух, как холодный ветер.
Мы оба вздрогнули.
Арсений отпустил мою руку, и тепло его пальцев сразу исчезло.
Он нахмурился, повернулся к столу, где мигал экран телефона.
Какое-то имя, которое я не успела разглядеть.
— Прости, — тихо сказал он и вышел в коридор, прикладывая телефон к уху.
Я осталась одна.
Смотрела на воду в раковине, где всё ещё плавал нож, и чувствовала, как сердце колотится — слишком быстро для просто случайного момента.
Смешно.
Всего секунда — и всё могло быть иначе.
Но, может, именно эта секунда и спасла нас от чего-то, к чему мы ещё не готовы.
Я провела пальцем по бинту и тихо выдохнула.
Он вернулся в мою жизнь, но теперь каждый шаг — словно по тонкому льду.
И я не знала, выдержит ли он нас обоих.
Через пару минут он вернулся на кухню.
Спокойный, как будто ничего и не случилось.
Взял чашку, сделал глоток остывшего чая и тихо сказал:
— Это по работе. Один большой проект, сложный, много мелких деталей. Нужно всё держать под контролем.
Я кивнула, хотя видела — он говорит правду, но что-то ещё прячет за этим спокойствием.
Не ложь, нет. Просто усталость, которую он не хочет показывать.
Некоторое время мы сидели молча.
Слышно было только, как капает вода из крана — медленно, размеренно.
А потом я подняла глаза. Он смотрел на меня.
В этом взгляде было всё, что я боялась увидеть: тоска, нежность и то самое чувство, от которого когда-то всё началось.
Мне стало трудно дышать.
Он сделал шаг ко мне — просто, уверенно, без слов.
И на секунду я подумала, что он снова остановится, что этот миг снова кто-то прервёт.
Но никто не прервал.
Он просто оказался слишком близко.
Я чувствовала его дыхание, тепло, напряжение в каждом движении.
Между нами оставалось буквально одно дыхание — и я не знала, хочу ли остановить это или наоборот — позволить случиться.
И в этот миг всё вокруг исчезло: кухня, тусклый свет, тикающие часы.
Остались только мы.
И то, что давно жило между нами — не угасло, не исчезло, а просто ждало своего времени.
Я не знала, чем это закончится, но знала точно — бежать больше некуда.
И вдруг его рука нашла талию, держала не жестко, а надёжно, будто возвращала к дому. В воздухе пахло кофейными зернами, стеклянной прохладой и лёгкой тенью от светильника.
— Я больше не могу терпеть... — тихо произнёс Арсений.
И вот наши губы встретились. Поцелуй был почти такой же, как и в первый раз: та же плавность, та же мягкость и тихая дрожь, которая тогда заставляла замирать время. Но сейчас он был уверенным. Губы нашли нужный ритм без сомнений, дыхание слилось в одно, и сердце перестало стучать от неожиданности, потому что знало, куда ведёт этот момент. Я ощущала, как память отвечает на зов, как прошлое перестаёт жить само по себе и становится частью настоящего.
Когда мы оттолкнулись, кухня снова вернула нас в реальность, но тепло осталось — в воздухе, в пальцах и в моём голове. Я поняла, что разлука не стерла нас, а закрепила: мы не возвращаемся к тому, чем были, мы идём вперёд, держась за то, что между нами осталось.