Эта смесь меня убивает.
Анна
Прошло две недели. Жизнь изменилась. Новая работа, новые лица, новые задачи. Я старалась вникать во всё, задерживалась допоздна, чтобы не возвращаться в пустую квартиру, где каждый угол напоминал о нём. Но даже среди шума и суеты внутри меня оставалась зияющая дыра.
Помогала Соня. Если бы не она, я не знаю, как пережила бы это всё. Она звонила каждый день — иногда просто молчала в трубку, иногда болтала обо всём на свете, лишь бы отвлечь меня.
— Ты должна жить, Ань, — говорила она, укладывая меня на диван с чашкой чая, когда я приходила к ней вечером. — Не из-за него. Ради себя.
Она таскала меня в кино, в кафе, на прогулки. Заставляла смеяться, даже когда хотелось плакать. Иногда мы сидели на кухне у неё до утра, и я рассказывала всё: как скучаю, как больно, как ненавижу себя за то, что всё ещё люблю его. Соня слушала, гладила по руке и ни разу не осудила.
— Ты имеешь право любить, даже если всё закончилось, — однажды сказала она. — Но не имеешь права разрушать себя из-за этого.
И я пыталась верить её словам. Пусть пока получалось плохо, пусть ночью снова накатывало, но рядом была Соня. Она словно держала меня за руку, когда я падала в пропасть.
Я училась жить без Арсения. Училась смеяться, строить планы, работать. Но боль всё равно оставалась во мне. И только Соня знала, насколько глубоко она сидит, насколько сильно я всё ещё люблю его, несмотря на то, что сказала ему обратное.
Вечером я вернулась домой поздно. День был тяжёлым, и я надеялась спрятаться за экраном ноутбука, погрузиться в рутину цифр и писем, лишь бы не думать. Квартира встретила тишиной, и я почти благодарно опустилась на диван, раскрыв ноутбук на коленях.
Клавиши ритмично щёлкали под пальцами, когда вдруг в тишине раздался звонок в дверь. Я замерла. Часы показывали почти десять вечера. Никто не должен был приходить.
Я медленно подошла, сердце отчего-то заколотилось сильнее обычного. Щёлкнула замком, открыла дверь... и замерла.
На пороге стоял Арсений.
Он выглядел уставшим, словно на нём лежала вся тяжесть мира. Взгляд был серьёзным, чуть растерянным, но твёрдым.
— Аня... — его голос прозвучал глухо, но от него у меня внутри всё перевернулось. — Нам нужно поговорить.
Я вцепилась пальцами в дверную ручку, словно она могла удержать меня от того, чтобы рухнуть прямо там, в дверях. Сердце билось так громко, что я едва слышала собственное дыхание.
Все воспоминания — месяц боли, ссоры, ложные слова, пустота — нахлынули разом. И вместе с ними — то чувство, от которого я пыталась бежать всё это время: любовь.
Я открыла дверь шире, но голос сорвался едва слышным шёпотом:
— Заходи.
Он вошёл и остановился в коридоре, будто не знал, куда дальше идти. Я закрыла дверь, прижалась к ней спиной и смотрела на него. Молчание между нами было таким тяжёлым, что я почти чувствовала, как оно давит на грудь.
— Садись, — сказала я и прошла в гостиную. Он послушно сел в кресло, я напротив — на диван. Столик между нами казался пропастью.
Я пыталась выглядеть спокойной, но руки дрожали.
— Говори.
Он провёл ладонью по лицу, словно собираясь с силами. Его голос был хриплым, когда он заговорил:
— Аня... всё, что происходило этот месяц, — это не потому, что я тебя разлюбил. Не потому, что я хотел уйти.
Я сжала пальцы в замок.
— Тогда почему? — слова сорвались быстрее, чем я успела остановить себя.
Он посмотрел прямо в меня. В его глазах не было привычного ледяного спокойствия, только усталость и боль.
— Потому что я не знал, как тебе сказать правду. И всё это время я только делал хуже.
— Какую правду? — спросила я, почти не дыша.
Он опустил взгляд на ладони, сцепил их и сказал:
— Это связано с моим отцом. И с твоими родителями.
У меня внутри всё похолодело. Сердце замерло, а потом забилось так сильно, что я едва слышала его слова.
— Что ты имеешь в виду? — спросила я осторожно, боясь ответа.
Он поднял глаза.
— Аня... твои родители погибли из-за ошибки моего отца.
Эти слова упали в комнату, как удар грома.
Я не сразу поняла, что он сказал. Смотрела на него и видела только его лицо, но смысл прорывался медленно, рвал изнутри.
— Что? — мой голос дрогнул.
Он сжал кулаки, но уже не отводил взгляд.
— Это был его проект. Тот коттедж... Потолок рухнул из-за просчёта в конструкции. И именно поэтому... — он сделал паузу, — именно поэтому их не стало.
Я почувствовала, как мир подо мной качнулся. Всё, что я знала о своей боли, оказалось лишь частью правды.
Я сидела неподвижно, будто тело перестало слушаться. Мысли путались, слова Арсения разрывали меня изнутри. Ошибка его отца. Коттедж. Потолок. Мои родители.
— Нет... — выдохнула я, и сама не узнала свой голос. — Нет... это не может быть правдой.
Он не двигался. Только смотрел на меня, и в его взгляде не было ни оправданий, ни попыток обелить себя. Только боль и вина.
— Прости, — сказал он глухо. — Я должен был рассказать раньше. Должен был ещё тогда... но я боялся. Боялся, что потеряю тебя.
— Потеряешь?! — мой голос сорвался, и я вскочила с дивана. — Ты уже потерял, Арсений! — я чувствовала, как по щекам текут слёзы, горячие, жгучие. — Ты всё это время смотрел мне в глаза, говорил, что любишь... и молчал?!
Он тоже поднялся, но не подошёл. Только сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.
— Я не знал, как. Каждый день хотел сказать, но... — он замолчал, глухо выдохнув. — Я трус. И этим только сделал хуже.
Я смотрела на него сквозь слёзы. Всё внутри меня кричало.
— Ты понимаешь, что это значит? Моя жизнь, моё детство, моя боль... всё связано с твоей семьёй. Ты — сын человека, из-за которого их больше нет!
Он закрыл глаза, будто от этих слов его резанули ножом.
— Я знаю, — прошептал он. — И если ты захочешь никогда меня больше не видеть, я приму это. Но, Аня... я не могу больше врать. Я не могу жить, зная, что между нами стоит эта правда.
Я замолчала, уткнувшись ладонями в лицо. Казалось, я разрываюсь на части: любовь и ненависть, отчаяние и тоска, желание бежать и остаться.
А он всё ещё стоял напротив, не пытаясь приблизиться, словно понимал — сейчас любое движение может разрушить остатки того, что связывает нас.
Я убрала ладони от лица и посмотрела на него сквозь слёзы. Голос дрожал, но я говорила, не в силах больше держать в себе:
— Ты понимаешь, Арсений, что ты предал меня не меньше, чем твой отец когда-то? Ты знал. Ты знал, что моё сердце разрывается от того, что я потеряла родителей. Ты видел, как я живу с этим... и молчал.
Он опустил голову. Его плечи дрогнули, и впервые я увидела в нём не силу, не уверенность, а мужчину, который сломлен.
— Я молчал, потому что хотел уберечь тебя. Хотел, чтобы у нас была жизнь, в которой нет этой правды. Я... я просто хотел тебя рядом, Аня.
Я сжала руки в кулаки, ногти впились в ладони.
— А ты подумал обо мне? Что я теперь чувствую? Что мне с этим делать? Как мне жить, зная, что моя любовь... связана с моей самой страшной потерей?
Он поднял на меня глаза — красные, уставшие, и в них была только правда.
— Я понимаю, что прошу невозможного. Что, может быть, я уже всё разрушил. Но я люблю тебя. Люблю так, как никого никогда в жизни не любил. И, если нужно, я приму твою ненависть. Я приму то, что ты уйдёшь. Лишь бы ты знала правду.
Я разрывалась изнутри. Каждое его слово резало меня, но и согревало. В этой искренности не было фальши — и это делало ещё больнее.
— Ты понимаешь, что я не знаю, смогу ли простить? — наконец прошептала я. — Я не знаю, как теперь дышать рядом с тобой. Как смотреть на тебя и не видеть... этого.
Он кивнул.
— Знаю. И я не требую. Я буду ждать. Сколько потребуется. Или не ждать вовсе, если ты решишь уйти. Только... прошу, не думай, что я был с тобой ради лжи. Всё, что между нами было — правда.
Я закрыла глаза, и по щеке снова скатилась слеза.
*Люблю ли я его? Да. Больше жизни. Ненавижу ли за это молчание? Да. И эта смесь меня убивает.*
Мы стояли напротив друг друга, будто между нами невидимая стена, и я впервые в жизни не знала, что сказать.
Я стояла напротив него, слёзы всё ещё жгли глаза, а сердце гулко билось в груди. Слова Арсения не отпускали, но и не приносили облегчения.
— Арсений... — я наконец заговорила, едва справляясь с дрожью в голосе. — Я не могу сейчас всё это принять. Я не могу вот так взять и простить. Ты слишком долго молчал. Слишком долго делал вид, что всё в порядке.
Он шагнул ближе, но остановился, заметив, как я невольно отступила назад.
— Я понимаю, — сказал он тихо. — Я не жду, что ты простишь меня сегодня или завтра. Я просто хотел, чтобы ты знала правду.
Я глубоко вдохнула, стараясь хоть немного взять себя в руки.
— Спасибо, что сказал... наконец. Но... — я подняла глаза, встречаясь с его взглядом, — я прошу тебя уйти. Мне нужно время. Если ты сейчас останешься, я просто не выдержу.
Эти слова дались мне мучительно. Каждое — будто отрезало часть меня.
Он замер на мгновение, потом кивнул. В его глазах мелькнула боль, но он не стал спорить.
— Хорошо. Я уйду. Но знай... — он задержался у двери, оглянулся, и в его голосе звучала твёрдая, почти отчаянная искренность, — я всё равно люблю тебя. И буду любить, даже если мы больше никогда не будем вместе.
Дверь за ним закрылась мягко, почти беззвучно.
Я осталась в квартире одна, опустилась на диван и закрыла лицо руками. Казалось, всё вокруг рухнуло — снова. Только теперь я знала: он не предал меня любовью, но предал молчанием.
И я не знала, что больнее.