Глава 8. Незваный гость
Я очнулась от резкого, болезненного спазма в висках, будто кто-то вогнал в череп раскалённый гвоздь. Вокруг царила знакомая, гнетущая тишина моей квартиры, нарушаемая лишь навязчивым тиканьем часов в прихожей. Я лежала на шершавом ковре в гостиной, уткнувшись лицом в грубый, пропахший пылью ворс. Во рту стоял горьковатый, металлический привкус крови и... пепла, сладковатого и удушающего. Голова раскалывалась на части, в ушах стоял высокий, звенящий шум, словно после взрыва.
Воспоминания накатили обрывками, как волны тошноты: парк, сгущающиеся сумерки, а затем — не багровый, а трескающийся, как стекло, мрак, пьянящий, трупный запах распада и всепоглощающее безумие, в котором так хотелось раствориться, исчезнуть. А потом... серебристые, миндалевидные глаза, полные бездонной, древней печали. И ощущение бесконечного падения в никуда.
Я, скуля от боли, с трудом поднялась на локти. Комната плыла перед глазами, тени извивались и уплывали в углы. Всё было на своих местах: груды книг, разбросанная одежда, немытая чашка с засохшим на дне кофе. Но я не помнила, как оказалась дома. Как будто кто-то вырвал и выбросил несколько ключевых страниц из книги моей жизни, оставив лишь жутковатое послевкусие кошмара.
Я доползла до дивана, зарывшись лицом в прохладную кожаную обивку. Тело ныло и ломило, будто меня переехал каток. Я потрогала виски — пальцы наткнулись на что-то влажное и прохладное. На моём лбу лежала сложенная салфетка, промоченная холодной водой.
И тут ледяная волна осознания накрыла меня с головой. Я была не одна.
Сердце провалилось куда-то в пятки, замерло, а затем забилось с бешеной скоростью. Я застыла, вглядываясь в сгущающийся в углах полумрак, втягивая голову в плечи, как испуганный зверёк. В кресле у окна, в котором я так любила читать по вечерам, сидел он. Его высокую, стройную фигуру едва освещал тусклый, желтоватый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь щель в шторах. Его лицо тонуло в тенях, и только глаза — две лужицы жидкого, светящегося изнутри серебра, — горели в темноте, словно у призрака, и были неподвижно устремлены на меня. В них не было ни угрозы, ни злобы. Лишь та же знакомая по обрывкам снов глубокая, вечная печаль, от которой сжималось горло.
— Супер. Теперь у меня живёт призрак. И не тот милый и толстый, что в фильмах, а этот... молчаливый и с прекрасными волосами. Надо бы предложить ему чай. Или кровь? Чёрт, я не знаю правил этикета для потусторонних гостей, — пронеслось в голове, и я чуть не фыркнула от собственной идиотии.
Сидящий в кресле силуэт не пошевелился, но в его светящихся серебром глазах, устремлённых на меня, промелькнула искорка чего-то... бесконечно уставшего? Казалось, он вздохнул, но не звуком, а всей своей нематериальной сущностью.
Мы молча смотрели друг на друга. Воздух в комнате гудел от натянутой, звенящей тишины. Я ждала объяснений, ждала хоть слова, молясь взглядом, но он не произносил ни звука. Он просто сидел и наблюдал, как учёный за подопытным кроликом, будто проверяя, окончательно ли я пришла в себя.
Но в его взгляде не было холодной отстранённости учёного. Была какая-то иная, непонятная мне напряжённость. Он смотрел так, словно видел не меня, а тень того, кем я была до стирания. И в этом взгляде читалась невысказанная тягость — не долга, а личной неудачи. Будто он лично в чём-то передо мной провинился.
Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, снова поднялся к глазам — изучающий, почти что жаждущий, но не человеческой близости, а... понимания. Казалось, он пытался разгадать загадку, которую я собой представляла, и это причиняло ему почти физическую боль.
Я хотела спросить. Закричать: «Кто вы? Что вам от меня нужно?» Но слова застревали в горле колючим комом, сдавленные этим безмолвным, подавляющим присутствием. Его молчание было красноречивее и страшнее любых слов.
Наконец, он медленно, совершенно бесшумно поднялся. Его движения были плавными и грациозными, словно у большого хищника, выслеживающего добычу. Он не сделал ни шага в мою сторону, лишь слегка склонил голову, и его длинные волосы цвета лунного света, отливавшие серебром, колыхнулись. Тень в углу за его спиной сгустилась, зашевелилась и потянулась за ним, как живая.
И тогда я почувствовала это. Слабый, едва уловимый холодный запах пепла, исходящий от него. Не отвратительный, а горький, древний, как пыль на гробовой плите, как прах забытых богов.
Он повернулся и направился к двери. Но не открыл её. Перед дверью, он обернулся и бросил на меня последний взгляд. В нём была не просто досада, а тяжесть, будто он оставлял что-то важное, чего не хотел отпускать. Он сделал шаг вперёд — и его силуэт растворился в самой древесине, слился с тёмной фактурой двери, словно его и не было. Лишь лёгкая, звенящая рябь в воздухе да тот призрачный, леденящий душу шлейф пепла остались в комнате.
— Ну вот. Снова ушёл, не помыв посуду. Типичный мужчина, даже если он внепространственная сущность, — мысленно констатировала я, всё ещё не в силах пошевелиться.
Я сидела, оцепенев, вдавливая пальцы в кожаную обивку дивана так, что ногти белели. Первоначальный страх сменился оглушительной, всепоглощающей пустотой. Он был здесь. Он принёс меня домой. Он помог. И он даже не удостоил меня словом. Был ли я для него настолько ничтожной? Или настолько опасной, что даже мимолётный контакт мог всё разрушить?
Я посмотрела на пол, где лежала влажная салфетка. Единственное вещественное доказательство того, что всё это не сон. Что Леон — реален.
И тогда из самой глубины моего существа, со дна души, начал медленно подниматься спасительный, очищающий гнев. Жгучий, яростный, он согревал ледяную пустоту, сжимал кулаки и стискивал зубы. Они снова решают за меня! Самаэль стёр мою память. Этот Леон — наблюдает, лечит и молча уходит, оставляя меня в неведении, в этом душащем одиночестве. Как ребёнка, которого нужно успокоить и уложить спать, не утруждая объяснениями.
Я с трудом, как глубоко пьяная, поднялась на ноги, пошатнулась и побрела на кухню. Механически заварила себе кофе с мятой, вдохнула его горький, бодрящий аромат, пытаясь заглушить им призрачный пепел. Взглянула на место, где лежала салфетка. Её и вправду не было — ни следа. Чашка с обжигающим напитком тут же полетела в стену, разбившись с громким, удовлетворяюще-звонким треском.
Прилив сил сменился опустошающей слабостью. Сознание поплыло, комната закружилась. — До каких пор? Как же всё это заебало! — прошептала я в пустоту, и мой голос прозвучал хрипло, сорвано. — Что происходит? Скажите же кто-нибудь!
И в ответ запах пепла снова впился в ноздри, густой, удушающий, сладковато-трупный. Сводящий с ума. Или я уже там?
Я сгорбилась, закрыв лицо руками, сжавшись в комок на холодном кафельном полу. Пора принять таблетки. Вернуться в купленную такой страшной ценой жизнь-иллюзию, в эту жалкую, стерильную пародию на нормальность, где нет места запаху пепла и серебристым призракам.
— Хах, — горькая, скулящая усмешка вырвалась наружу сама собой. — Интересно, если я психиатру расскажу про всё это, пропишет ли он мне что-нибудь покрепче? Или сразу отправит в палату с мягкими стенами?
В расписании на завтра была встреча с мамой. Надо было поскорее оправиться от сегодняшних «глюков», смыть с себя этот липкий ужас и притвориться человеком.
На следующее утро я сидела в уютном, шумном кафе с ароматом свежей выпечки и зернового кофе, заставляя себя делать маленькие глотки и делать вид, что ничего не произошло. Что я не помню, как меня принёс домой незнакомец, и что я до сих пор чувствую на губах противный, сладковатый привкус пепла.
За столиком напротив, у самого окна, залитый утренним солнцем, сидел мужчина. Он был высоким и стройным, с идеальной, прямой как стрела осанкой. Его волосы цвета зимнего неба — неестественно светлые, почти белые с платиновым отливом — были коротко и строго стрижены. Его черты лица были резкими и благородными, как у моего ночного гостя, но более жёсткими, высеченными из гранита, без той потусторонней утончённости. Он был одет в тёмный, идеально сидящий по его атлетической фигуре дорогой костюм. Его взгляд, холодный и аналитический, безжизненный, как у акулы, медленно скользил по залу, будто сканируя и оценивая обстановку. Когда его глаза, цвета холодной стали, на секунду остановились на мне, по спине пробежали ледяные мурашки — в них не было ни печали, ни любопытства, лишь бездонная, вычисляющая пустота.
Что ж, либо это очередная галлюцинация моего расшатанного сознания, либо в этом городе и правда водятся странные и пугающие призраки, — подумала я, отводя взгляд. В любом случае, ко мне это не относится. Я сделала вид, что увлечена своим телефоном, стараясь не смотреть в его сторону.
— Дорогая! — звонкий, чуть тревожный голос мамы вырвал меня из оцепенения.
— Здравствуй, мам. Как добралась? — я отложила чашку и встала, чтобы обнять её худые, напряжённые плечи. После аварии она стала менее требовательной, но оттого лишь сильнее опекала, закутав меня в невидимую, но удушающую паутину своей заботы, пытаясь застраховать от любых невзгод.
Я понимала её страх, но её гиперопека душила меня вернее любого пепла.
— В моём возрасте уже всякая поездка даётся нелегко, но я справилась, — отозвалась она, садясь напротив и тут же устроив мне дотошный визуальный осмотр, — Ты бледная. Опять плохо спишь?
— Да ничего, всё нормально, — я машинально отмахнулась, натягивая на лицо самую беззаботную улыбку, какую только смогла изобразить, стараясь не выдать матери свой всепоглощающий страх. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. Видения становились всё ярче и навязчивее, и я уже почти перестала понимать, где заканчивается реальность и начинается моё личное, купленное дорогой ценой, безумие.
— Это хорошо, что нормально! — не поверила она ни на секунду. — Ты уже сходила к новому врачу, которого я тебе нашла? Он очень рекомендован.
— Нет, как раз сегодня собиралась, — выдавила я, глядя куда-то мимо её встревоженного лица.
— Обязательно сходи! Я как раз договорилась, тебя ждут в пять. Как дела у тебя на работе? — спросила она, делая глоток латте.
Мама ещё что-то продолжала говорить, но я её не слушала, продираясь сквозь её слова, как сквозь густой туман.
— Ма, я хочу уволиться, — неожиданно для себя выпалила я, сама удивлённая этой внезапной, но столь желанной мысли.
— Зачем это тебе? Место хорошее, стабильное... — насторожилась она, отставляя чашку.
— Ну, знаешь, мне предложили недавно работу... — я замялась, пытаясь быстро и убедительно соврать, ощущая, как горят щёки, — в одной газете, редактором. Что думаешь?
Я уже была готова к привычному осуждению, готовила кожу к удару, но мама, помолчав несколько секунд, на удивление ответила мне:
— Это же замечательно! Я... я рада за тебя, дорогая. Знаешь... — она отвела взгляд, рассматривая узор на салфетке, — когда ты была... там... я о многом задумалась. И поняла, что мы слишком на тебя давили. Живи своей жизнью, милая.
Её слова обожгли меня сильнее любого упрёка. У меня на сердце стало тяжело и гадко от собственной лжи.
— Спасибо, мам, — я прошептала, с трудом выдавив из себя натянутую, виноватую улыбку.
Мы с мамой разговаривали ещё минут тридцать, я почти не слышала её, кивая и поддакивая автоматически, после чего я с облегчением отправилась на приём к новому врачу, оставив её допивать остывший кофе.