Глава 6
Квартира была тихой.
Слишком тихой. Не той мягкой, уютной тишиной, в которой можно спрятаться, а густой и тяжёлой — той, что наваливается, как одеяло, под которым трудно дышать.
Из кухни доносился ровный, почти гипнотичный звук — нож размеренно стучал по разделочной доске. Так стучит метроном, отбивая секунды, когда ты вдруг начинаешь их считать. Мама что-то резала — овощи, наверное, на ужин. Запах был неуловимый, тёплый, но в нём не было ни праздника, ни особого уюта — просто привычный фон.
Аня сбросила рюкзак в прихожей, не разуваясь. Он упал с глухим, тяжёлым звуком — внутри остались книги, тетради, ещё не разобранные конспекты, словно кусок прожитого дня, от которого невозможно отцепиться. Она прошла в свою комнату, и дверь за её спиной закрылась мягко, но с каким-то щелчком, будто отделив её от остального мира.
Прислонилась к двери спиной и задержала дыхание.
Всё. Хватит. День окончен. Ей больше нечего сегодня отдавать миру — ни слов, ни улыбок, ни сил.
Она подошла к зеркалу. Там стояла девочка — с запутавшимися прядями, с пустым, будто выгоревшим взглядом, с потрескавшимися от сухости губами. Щёки казались серыми, словно вымытыми дождём.
Вот так, подумала она, выглядит человек, которому нечем дышать.
Села на кровать, подогнула под себя ноги и натянула плед почти до подбородка. Ткань была немного шершавой, тёплой, но даже это тепло казалось чужим, как будто оно не её. Тишина заполнила всё. Не просто как фон, а как единственное, что ещё не требовало усилий. Её не нужно было заслуживать, оправдывать, удерживать. Она просто была.
На столе лежал клочок бумаги. Знакомый, почти потертый, с неровными краями, будто вырванный из тетради. Почерк — неровный, пляшущий, буквы как будто спешили и в то же время сомневались, стоит ли появляться на свет.
Аня снова перечитала:
«Ты — умная. И красивая, даже когда злишься.»
Без подписи. Только точка внизу — чёткая, уверенная, как штамп. Как будто тот, кто писал, хотел сказать ещё что-то, но передумал, остановился, и эта точка стала его единственной защитой от лишних слов.
Кто это? Матвей? Джонни?..
И почему, чёрт возьми, от этой дурацкой строчки в груди чуть теплее, а дыхание — легче, как после глотка горячего чая в холодную погоду?
Она поднялась и пошла на кухню.
Налила себе чай — горький, без сахара. Мама мельком посмотрела, но руки не остановила — нож продолжал мерно стучать.
— Нормально всё? — спросила она, будто вскользь, но голос выдал настороженность.
— Уже лучше, — соврала Аня, выдавив слабую улыбку, которую сама же почувствовала как маску.
Молчание. Лишь звук ножа. Потом мама сказала, чуть тише обычного, почти как секрет:
— Ты взрослеешь. И это... видно. И это немного страшно.
— Почему? — голос Ани был хрипловатым, усталым.
Мама остановилась, вытерла руки о полотенце. Посмотрела прямо, чуть печально:
— Потому что взрослая ты — уже не всегда рядом. Ты меньше болтаешь, не звонишь бабушке. Не рассказываешь, что читаешь. А я... скучаю по той, маленькой.
Аня опустила взгляд. Эти слова врезались остро, как осколки стекла, на которые случайно наступила босыми ногами. Стыдно. Горько. И, самое неприятное, — больно, потому что мама права.
— Я позвоню бабушке, — сказала тихо, почти не поднимая глаз. — И... можем к ней съездить в выходные.
Мама кивнула. Молча. Но в глазах у неё что-то блеснуло.
— Спасибо, Ань. Правда.
Ночь.
Комнату освещал только экран ноутбука, и свет падал мягкими, холодными пятнами на стены. Сериал шёл фоном, но сюжет проходил мимо — она не смотрела, а просто лежала, уставившись в пустоту. Мысли гонялись друг за другом: Валя, вечеринка, Джонни, Алла... записка.
Аня взяла телефон. Напечатала короткое:
«Ты спишь?»
Ответ пришёл почти сразу:
«Неее, я как раз думала, ты напишешь»
И она, не сдержавшись, улыбнулась. Совсем немного, краешком губ. Но в этом «немного» было всё — и усталость, и облегчение, и странное чувство, что кто-то всё-таки держит её за руку, даже если она не чувствует этого всерьёз.
«Спасибо, что рядом. Даже когда я — тряпка»
«Ты не тряпка. Ты человек. И ты мне дорога. Всё пройдёт, Ань. Просто не сейчас»
Телефон остался в руке, а она продолжала смотреть в потолок. Мысли были как буря — глухие, ломкие, рвущиеся в разные стороны. Но в глубине, там, где тишина и слабый свет от экрана, теплилась уверенность: пройдёт. Может, не завтра. Может, не скоро.
Но когда-нибудь... он снова посмотрит на неё.
Не как на позор.
А просто — как на неё.
Свет лампы висел над учебником обществознания, создавая островок жёлтого света среди темноты. Аня лежала поперёк кровати, лицом в подушку.
Не спала. Просто не хотела быть.
Внутри — будто сломался механизм. Как будто все шестерёнки, которыми она крутила свою «правильную» жизнь, вдруг сдохли.
Кому теперь нужна её сдержанность?
Кому важно, как хорошо она пишет контрольные, если она всё равно — девочка, которая пила на вечеринке?
Если теперь она — шутка.
Аня вспомнила Аллу.
Смех. Презрение. Эти взгляды.
И Джонни. Он же видел. Всё.
— Надо собраться, — прошептала она.
Она поднялась, подошла к зеркалу.
Волосы — как водоросли, глаза — тусклые, но где-то там, в глубине, всё ещё что-то было.
Что-то, что отказывалось исчезать.
Что-то, что напоминало: ты — живая.
И вдруг — желание услышать чей-то голос.
Родной. Настоящий. Хотя бы наполовину.
Бабушка Надежда.
Контакты. Гудок.
— Да?
— Это я... Аня.
— Угу. А я думала, ты совсем уже про меня забыла.
— Просто школа, дела...
— У всех дела. У меня вот тоже — давление, да сад полоть. Только я, в отличие от внучки, не забываю, кому жизнь отдала.
В лицо — как пощёчина.
— Бабушка...
— Раньше ты хотя бы писала. Сейчас — тишина. Ладно бы в институте училась, а то шатаешься непонятно где.
— Я просто хотела поговорить.
— Поговорить? Это когда не раз в полгода вспоминаешь. А пока — живи, как знаешь. Я уже привыкла быть на обочине.
— Бабушка...
— Всё, у меня пирог сгорит. Звони, если опять вспомнишь, что я существую.
Гудки стихли. И тишина, которая осталась, оказалась громче любых слов. Аня стояла одна, в комнате, где только что звучал голос бабушки — резкий, колючий, как проволока по коже. Телефон остался в руке, но пальцы сжимали его уже неосознанно — как будто держались не за пластик, а за что-то большее. За связь. За надежду. За веру в то, что с той стороны ответят не холодом, а хотя бы чем-то живым.
Она же знала, какая бабушка. Всегда знала. Холодная, требовательная, с этим вечным подтекстом: «будь благодарной, не перегибай, молчи». И всё равно, каждый раз — как в первый. Как в детстве, когда прижималась к трубке, надеясь, что там, за линией, услышав голос, вдруг получит одобрение. Или просто... заботу. Ничего особенного. Просто: «Как ты, Аня? Ты в порядке?» Но вместо этого — всегда что-то колкое, как щелчок по пальцам: отдернись. Не ной. Сама виновата. А сегодня — особенно. Особенно жестоко. И в тот момент, когда гудки обрезали разговор, ей показалось, что обрезали и нить — последнюю, которая связывала её с каким-то тёплым прошлым.
И ей стало стыдно. До боли в груди. Перед всеми. Перед мамой, которую она подвела. Перед бабушкой, перед которой снова не оправдала. Перед собой. Потому что хотела быть сильной, взрослой, разумной, — а снова оказалась маленькой девочкой, которая надеется на «люблю» и получает — приговор. И, что обиднее всего, даже не может злиться по-настоящему. Только боль, густая, тянущаяся, как сироп, разлилась внутри, оседая на дно.
Она медленно подошла к зеркалу. В комнате было полутемно, и свет ложился пятнами, но отражение было предельно чётким. Взгляд — пустой. Кожа — бледная. Губы — прижаты плотно, как будто ей запретили говорить. И самое страшное — в этих глазах не было той Ани, которую она помнила. Девочки с мечтой, с уверенностью, с планом. С ясной целью: стать кем-то. Доказать себе и миру, что она может. Что она знает, кто она есть. Где всё это? Где та, кто ещё пару месяцев назад писала в ежедневнике списки задач и верила, что всё в её руках?
Теперь в руках — только телефон. И эта глухая тишина внутри, как после шторма. Но шторма, которого никто не видел. Который пронёсся тихо. Только внутри. И оставил после себя — руины.
— Кто я вообще?.. — вырвалось у неё. Не вопрос, не крик, даже не жалоба — просто глухой, бесцветный шёпот, сорвавшийся откуда-то глубже сердца. Как будто не рот произнёс, а усталость внутри. Как будто сама душа, натянутая как струна, не выдержала и дрогнула, звякнув этой одной, почти беззвучной нотой. Она не ждала ответа. Не надеялась на понимание. Просто сказала — как ставят точку в конце длинного, запутанного абзаца, чтобы хоть как-то зафиксировать себя на бумаге реальности.
Она легла обратно на кровать и долго смотрела в потолок, где играли мягкие, тусклые отблески уличных фонарей. Потолок был неровный, с мелкими трещинками, но почему-то именно в них взгляд цеплялся, как в слабую опору. Внутри — тишина, почти болезненная. Та, которая уже не лечит, а наоборот — подчеркивает внутреннюю пустоту. Как если бы сердце выбрали из груди, оставив только привычку дышать. И она дышала. Долго, медленно, без звука. Будто боялась потревожить даже собственные мысли.
И всё же одна из них — медленная, тяжёлая, как капля, сорвалась и упала прямо в центр её сознания: всё, что она делает, всё, кем пытается быть — хорошо воспитанной, сильной, доброй, правильной, — всё это, оказывается, ничего не значит, если внутри — не откликается. Если каждое слово, каждый жест — это не проявление себя, а способ угодить. И в этом угождении она — больше не она. Просто отражение чужих ожиданий. Хрупкая конструкция, которую одна вечеринка, один неуместный взгляд, одна фраза от бабушки могут превратить в обломки.
Она вспомнила, как стояла в толпе на том дурацком празднике, с пластиковым стаканом в руке, с неуместной улыбкой, с гулом музыки в ушах, которая не приносила радости, а только давила изнутри. Как будто тело танцевало, а душа стояла в углу, обняв себя руками, молча, с жалостью. И вот сейчас она снова чувствовала ту же самую отстранённость. Только теперь уже и тело не реагировало. Всё стало серым. Без вкуса. Без желания.
Телефон оказался в руке почти случайно. Она даже не вспомнила, как взяла его. Просто вдруг увидела, как экран осветил бледную кожу пальцев, и на этом фоне — диалог. «Джонни». Это имя теперь будто вызывало странный отголосок внутри — не злость, не симпатию, даже не интерес. Просто знание: он существует. И у них общий проект. И надо как-то его доделать. Всё. Больше никаких чувств, никаких попыток понять, что он там думает, кого любит, кого жалеет. Пусть Алла бегает за ним и выписывает смазливые взгляды. Пусть кто угодно думает, что хочет. А Аня — просто больше не хочет участвовать. Ни в этом спектакле, ни в этом глупом подростковом сериале, где каждая фраза — как драма, а каждый взгляд — как приговор.
Она открыла клавиатуру. Написала не глядя. Быстро. Без знаков препинания. Без эмоции.
«Проект делаем завтра после школы у меня дома»
И сразу закрыла. Без ожиданий. Без надежд. Без привычной тревоги, которая раньше накатывала после любого сообщения. Словно сердце отучилось дрожать. И пусть. Так даже проще. Так она хотя бы — в безопасности. За стеклом. За щитом. В коконе, где нет места ни для слабости, ни для тепла. Только холодный воздух и твёрдое ощущение, что если она ещё хоть раз кому-то откроется — то потеряет себя совсем.
И ей казалось — она уже почти это сделала. Почти потеряла.
Но теперь... теперь она научится жить иначе. Не лучше. Не хуже. Просто иначе.
Холоднее.
Острее.
Выше.
Телефон всё ещё лежал на кровати, чёрным экраном отражая мутный свет из окна.
Аня встала, подошла к зеркалу.
В отражении — та же, что всегда. Та же холодная ровность, то самое "ничего не чувствую" во взгляде, которое она годами оттачивала, как другие учат формулы.
Но... что-то не так.
Голубые глаза, раньше плоские, как зимнее небо, вдруг стали глубже. Словно за спокойной поверхностью кто-то поставил фонарь, и теперь этот свет мешал притворяться до конца.
А блондинистые, всегда ровно уложенные волосы — чуть растрепаны, как после ветра. Они больше не казались идеальной рамкой для лица, а наоборот — выдавали усталость, внутренний сдвиг, который невозможно пригладить.
Она наклонилась ближе, вглядываясь.
Это всё ещё была маска. Но в ней появилась трещина. Её нельзя было закрыть тональником или ровной прядью волос. И это бесило.
Она выдохнула.
— Чёрт...
Внутри что-то неприятно скрутило. Словно страх, что кто-то заметит, как в этом тщательно выстроенном панцире вдруг стало видно живое. Настоящее. А значит — уязвимое.
Она не сразу поняла, что это началось.
Сначала — просто странная тяжесть в груди. Потом — воздух стал вязким, как сироп.
Она ухватилась за край стола, чтобы не потерять равновесие. В голове крутилось: зачем я вообще всё это делаю? Ради ЕГЭ? Ради того, чтобы получить максимальные баллы по физике, чтобы доказать себе и всем, что я могу? Чтобы потом попасть в хороший университет, построить жизнь «как надо»? А внутри — пусто. Не потому что ничего нет, а потому что всё не то.
Дыхание стало рваным. С каждым вдохом — будто в лёгкие не доходило достаточно кислорода. Сердце колотилось так, что её собственный пульс стал звуком.
Я же всегда знала, кем хочу быть... или нет?..
Она села на пол, прижала колени к груди. Пыталась сосчитать вдохи, но сбивалась на третьем.
В голове сплелось всё: бабушка, Джонни, смех одноклассников, её вечная маска идеальности, которую она носила так долго, что почти забыла, где заканчивается она и начинается настоящая Аня. Маска трещала, маленькими щербинками пропуская холод и пустоту внутрь, и с каждым вдохом ощущение контроля ускользало всё сильнее. Все эти формулы и задачи, на которые она тратила дни и ночи, казались теперь не доказательством способностей, а оковами, из которых не выбраться.
Она закрыла глаза. Хотелось просто исчезнуть, хотя бы на пару минут.
Чтобы никто не требовал, не оценивал, не ждал идеальных ответов.
Она медленно поднялась с пола, как будто каждый шаг давался через сопротивление собственного тела. В голове всё ещё звучал ритм сердца, дыхание было неровным, но чуть легче.
Аня прошла к кровати. Лёгко оттолкнулась от пола и опустилась на мягкое покрывало, чувствуя, как мир за стенами комнаты кажется далёким, почти нереальным.
Подушку запахнули волосы — белые, но не идеальные. Голубые глаза, которые раньше казались ей зеркалом, где отражалась только идеальная версия самой себя, теперь были тёмнее, глубже, усталые, но живые.
Она закрыла глаза. Маска идеальности треснула, и впервые за долгое время не было ни оценки, ни ожиданий. Лишь тишина.
И это было достаточно. Достаточно, чтобы просто... уснуть.