Клан

Темнота не была пустой. Она пульсировала. Она дышала.
И она смотрела на меня.

Я не видела ничего, но слышала всё. Словно весь город начал умирать — и его смерть отзывалась в моих ушах как нестерпимый, натянутый крик. Голоса... десятки, сотни. Плачущие, кричащие, умоляющие. Разрывающие внутренности.

— Помогите!
— Пожалуйста, я не хочу умирать!
— Куда он делся?! Он обещал!
— Мама?.. МАМА?!

Я пыталась шевельнуться, закричать в ответ, сделать хоть что-то, но... я не чувствовала своего тела. Вообще. Ни рук, ни ног, ни даже дыхания. Всё, что у меня осталось — это разум, обнажённый, дрожащий, как мотылёк в банке.
Меня как будто не существовало. Я была только эхом, обрывком воли, заброшенной в чужой кошмар.

И я подумала — всё, я умерла. Так это чувствуется, да? Без боли. Без света. Только голоса умирающего города, который я не смогла спасти.

Но потом... тьма изменилась.
Крики стихли, и в глубине этой вязкой, липкой пустоты я услышала другие голоса. Они были мягче. Низкие, но не пугающие. Сдержанные, полные боли и беспокойства.

— Эйра. Господи, ну же... только не сейчас.
— Эй, слышишь? Скажи хоть что-нибудь!
— Ты должна вернуться. Ты меня слышишь, слышишь, чёрт возьми?!

Я узнала. Узнала этот сдержанный хрип — в нём было что-то слишком личное, слишком близкое, чтобы не почувствовать кожей. Он звал меня не просто так. Он знал, где я была.
И тогда — вспышка. Свет, как будто кто-то разорвал чёрное полотно перед моими глазами.

Я открыла глаза — тяжело, с усилием, как будто веки налились свинцом. Мир вернулся ко мне, сначала расплывчато, как картина в тумане, но с каждым мгновением всё чётче и реальнее.

Он стоял на коленях прямо передо мной, тяжело дыша, как будто сам только что выбрался с того берега. Его чёрные волосы были мокрыми, прилипшими к вискам и лбу, отдельные пряди скручивались у шеи. Капли воды стекали по острым скулам и по шее, исчезая под разорванной на груди рубашкой. Материя прилипла к его телу, обрисовывая рельеф плеч, грудной клетки, будто ткань и не пыталась скрыть то, что под ней.

Лицо...
Оно было другим. Не тем, которое я привыкла видеть — уверенным, сдержанным, почти каменным.
Сейчас оно было живым.
Взгляд карих глаз — обычно глубоких и невыразимо спокойных — был сорван с цепи. Там было всё: гнев, растерянность, страх... и нечто большее. Что-то такое, от чего в груди сжалось. Как будто он искал что-то в моём лице — дыхание, моргание, хоть какое-то движение, чтобы убедиться, что я здесь.

— Ты... — его голос сорвался, стал хриплым. — Ты меня слышишь?

Я кивнула слабо. Едва. Но Рафаил словно обмяк. Он откинулся чуть назад и прикрыл глаза на долю секунды, сжав губы. Под его глазами — тени, которых раньше не было.

Он был красив. Безжалостно, нечестно красив. Но сейчас его красота не была пугающей. В ней было что-то надломленное. Как статуя, на которой вдруг появились трещины — и сквозь них стало видно настоящее: человека.

Он поднял руку, медленно, будто боялся напугать, и провёл по моей щеке.

— Никогда больше так не делай, хорошо? — его голос звучал тихо, но в нём дрожала угроза. Не мне — миру. Он был готов сжечь всё, если бы я не очнулась.

Сбоку стоял на коленях Том, и он, казалось, не дышал. Его пальцы сжимали мою руку до боли, его взгляд метался между Рафаилом и мной. Он выглядел... мальчишкой, испуганным до смерти, но готовым броситься за мной хоть в самую пучину. Его светлые волосы были растрёпаны, щеки в ссадинах, дыхание прерывистое. Он смотрел на меня, как будто боялся, что я исчезну прямо на его глазах.

А я лежала между ними — мокрая, дрожащая, с шумом в ушах.

Рафаил подался вперёд и, не говоря ни слова, осторожно подсунул руку мне под спину. Его прикосновение было горячим, почти обжигающим — резким контрастом к ледяной сырости, пропитавшей мою кожу до костей. Он подтянул меня к себе, как будто боялся, что я вот-вот растаю, растворюсь в мокром песке, исчезну вместе с той тьмой, что почти утащила меня.

Он аккуратно стер с моего лица мокрый песок, и это прикосновение было почти невыносимым — слишком личным, слишком тихим, почти нежным.

— Осторожно, — проговорил он, хрипло, голос дрожал, как натянутая струна. — Ты не представляешь, как близко ты была к...

Он не договорил. Я и так знала.

Том всё это время стоял рядом, но будто растворённый в фоне. Когда он попытался приблизиться, я почувствовала, как Рафаил сжал моё плечо чуть крепче — не грубо, а твёрдо. Как якорь, как угроза. Или как просьба: оставь её мне.

— Я могу помочь, — выдавил Том. Его голос был сдавленным, неловким. В его глазах читалась паника, настоящая, болезненная, как у человека, потерявшего что-то важное — и снова нашедшего, но не в силах это удержать.

Рафаил даже не взглянул на него. Всё его внимание было приковано ко мне — и оно сжигало. Я не знала, что он видит в моём лице, но чувствовала, как образы снова вспыхивают внутри, как кадры из кошмара, прожжённые в мозг.

Город. Погружающийся в смрадную, гниющую тьму.
Крики — женские, детские, рваные.
Рафаил, стоящий посреди улицы, с растрёпанными волосами и пеплом на лице, — он кричит, но его голос тонет в гуле разрушения.
Маргарет, чьи руки в крови, держит кого-то — мёртвого или живого, не разобрать.
И Том...
Его глаза становятся чёрными, как дыра. Он тянет руку ко мне — но это уже не он. Это нечто другое, живущее под его кожей.

Меня выворачивает изнутри. Я хочу закричать, хочу сжаться в комок, заплакать, зарыдать — но всё это тонет в том же безмолвии, в котором я пребывала, когда тонула.

— Эйра... — Том сделал шаг вперёд, но Рафаил резко развернулся к нему. Его взгляд был острым, как лезвие ножа, в нём полыхнуло что-то тёмное, опасное, глубинное.

— Я отведу её. Сам.

— Да ты даже не... — Том сжал кулаки, его голос стал выше. — Ты не можешь решать за неё!

— Я могу. И буду. — Голос Рафаила потемнел. В нём было что-то древнее, властное, будто в нём говорил не человек, а сама стихия. — Она едва держится. И ты хочешь, чтобы она шла с тобой? Ребёнком, у которого трясутся руки?

Том отпрянул, будто его ударили. В его глазах промелькнуло отчаяние, которое тут же сменилось злостью — но он молчал. Просто молчал, глядя на меня.

Рафаил не стал дожидаться разрешения. Он обнял меня крепче, будто забирая к себе, будто весь мир за пределами его рук мог только ранить.

— Пойдём, — прошептал он, чуть наклоняясь. Его голос изменился: не гневный, не властный, а... почти усталый. — Я не отпущу тебя. Даже если ты будешь умолять.

И я пошла.

Не потому что хотела — а потому что должна была. Потому что теперь знала, что случится, если отвернусь.

Рафаил поднял меня легко, будто я была не человеком, а сломанной куклой без костей и памяти. Его руки были холодными, мокрыми, но я ощущала в них силу, пугающую и уверенную — ту, что не терпит отказа. Моя голова уткнулась ему в грудь, дыхание сбивалось, а тело словно не принадлежало мне. В груди пустота. Только глухая боль, и пульс, отдающийся где-то в ушах.

— Ты что, охренел?! — Том бросился ближе, будто инстинкт в нём перекрыл страх. — Отпусти её! Ты вообще кто такой, чёрт побери?! Думаешь, если появишься из ниоткуда и драматично вытащишь её из воды, то станешь героем?

Я хотела поднять голову. Хотела сказать: «Том, всё хорошо». Хотела сказать хоть что-нибудь, но изо рта вырвался только жалкий всхлип. Горло пересохло. Руки не слушались. Я застряла между сном и явью, между ужасом и сожалением, между двумя мужчинами, один из которых знал слишком много, а второй — верил слишком сильно.

— Герой? — Рафаил говорил спокойно, почти насмешливо, но в его голосе было нечто большее. Что-то металлическое, чужое. — Нет. Но ты — мальчик, который не понимает, во что лезет.

— Да пошёл ты, — зло прошипел Том. — Думаешь, она тебе что — трофей? Она человек! И она не твоя!

Я почувствовала, как мышцы Рафаила напряглись. Он остановился. И в следующее мгновение... воздух дрогнул. Словно мир моргнул. Вибрация прошла по его телу, от плеч к рукам — я почувствовала, как она проникает и в меня, будто что-то чуждое скользнуло под кожу и шепчет: «Тихо. Сейчас не твой черёд говорить».

Я еле-еле приоткрыла глаза. Всё плыло. Небо, темнеющее над головой, было располосовано закатным красным, будто кровь. А Том...

Он стоял в нескольких шагах. Молча. Глаза его — стеклянные, пустые, как у куклы. Ни злости, ни страха. Лицо застыло.

— Отнеси её чемодан к Маргарет, — тихо сказал Рафаил. Будто не просил — приказывал. Будто его слово не обсуждается даже временем.

Том кивнул. Одно движение. Без эмоций. Повернулся и пошёл прочь, как марионетка на чьих-то невидимых нитях.

Я попыталась вскрикнуть, но вместо этого вырвался только сдавленный хрип. Горло словно было сжато изнутри.

Он подчинил его? Зачем он сейчас сделал это с ним?

Но мысли путались. Картинки из ведения — сожжённые улицы, разрываемые тела, тьма, поглощавшая город... Том, кричащий от боли... — возвращались и вспыхивали, как вспышки молнии за веками веков. Всё это случится. Если я уйду. Если я не остановлю это. Я не могу...

Слёзы подступали к глазам, но я вцепилась в реальность зубами. Рафаил шёл, не говоря ни слова. Его сердце билось ровно, дыхание — холодное и уверенное. Он нес меня сквозь сгущающуюся ночь, и с каждым его шагом я чувствовала, что выбора у меня нет.

Я чувствовала, как его шаги отдавались глухо в моём теле, словно мир стал тише, но тяжелее. Рафаил шёл уверенно, держа меня на руках, как будто я — нечто драгоценное и хрупкое, что нельзя уронить, но можно потерять. Тьма обволакивала нас, небо уже не горело — оно гасло.

Мне надо было что-то сказать. Что-то спросить. Понять.

— Т-том... — выдохнула я еле слышно, воздух царапал горло. — Что ты... сделал?

Рафаил не остановился. Только его взгляд чуть дрогнул — я увидела это сквозь полуприкрытые ресницы. Он взглянул вниз, на меня, уголок его рта дёрнулся, но он ничего не ответил сразу.

— Не беспокойся, — сказал он спустя секунду, ровно, почти ласково. — Он ничего не вспомнит. И ему так лучше.

Я попыталась пошевелиться в его руках, но тело откликнулось болью. Болью не физической — той, что расползается под кожей, как холодный страх.

— Это... неправильно... — прошептала я. — Ты... не должен был...

Рафаил выдохнул, не раздражённо, но устало — как человек, который слышал это уже тысячу раз.

— Я должен был, Эйра, — сказал он тихо, и в этом голосе вдруг прорезалась нежность, как затерявшийся аккорд в тяжёлой симфонии. — Ты была под водой, без сознания. Он не справился бы. А я... я не позволю тебе исчезнуть.

Его пальцы осторожно коснулись моего лица, убирая мокрые пряди волос. Остались следы песка — он стёр их осторожным движением большого пальца, словно очищал не только кожу, но и саму память об ужасе.

— Ты... манипулируешь... — выдохнула я, почти в слезах. — Это не забота.

Он на секунду остановился. Посмотрел на меня. В его взгляде было слишком много — и ярость, и страх, и... боль?

— Возможно, — сказал он наконец. — Но я выбираю это. Потому что иначе ты умрёшь. А я... Я этого не допущу.

И снова пошёл. Как будто никакого спора не было. Как будто моё сопротивление — просто слабый ветер, что бьётся в грудь каменной статуе.

Я хотела ещё что-то сказать. Закричать. Ударить. Вырваться. Но вместо этого позволила себе закрыть глаза. На секунду. Просто... на секунду. Потому что в этой тьме, в его руках, даже отчаяние становилось сном.

Я почувствовала знакомую вибрацию, словно мир вздрогнул — и в следующее мгновение всё изменилось. Исчез песок под ногами, исчезла соль на губах. Теперь был только твёрдый пол под ногами Рафаила и тепло, обволакивающее, как плед в детстве. Просторная, тёмная комната, в которой воздух будто знал моё имя.

Он опустил меня в кресло у камина, и я ощутила под собой плотную обивку. Слишком мягко. Слишком тихо. Всё казалось неестественно нормальным после того, что я видела. Мой взгляд плыл, дыхание было тяжёлым, как будто я только что вынырнула из воды — но не до конца.

Рафаил опустился передо мной на колени. Его волосы были ещё влажными, тяжёлыми прядями свисали на лоб, по виску стекала одна длинная капля. Он не говорил ни слова. Просто протянул руку к моим кедам.

— Я... — попыталась я, но язык словно прилип к нёбу. — Я сама...

Мои пальцы дрожали, я пыталась ухватиться за шнурок, но мышцы будто отказались повиноваться. Рафаил мягко, но уверенно отстранил мои руки и занялся шнурками сам. Один узелок... второй...

— Ты вся в песке, — сказал он почти шёпотом. — Это раздражает кожу. Нужно всё снять. Я помогу.

Я кивнула. Медленно, неосознанно. Рафаил поднял глаза — на миг — и в его взгляде не было ни капли пошлости. Только сосредоточенность и... забота, какая бывает у того, кто слишком многое видел и теперь слишком осторожен.

Он расстегнул пуговицу на моих джинсовых шортах, когда заметил, как я тщетно, слабыми руками, пыталась справиться сама. Я вновь кивнула. Не хотелось показаться жалкой, но тело слушалось хуже, чем наваждение. Когда он потянул ткань вниз, я снова попыталась что-то сказать, но язык не шевелился.

Белая футболка — моя любимая, выцветшая, почти прозрачная от времени — прилипла к телу. Он дотронулся до подола и замер, подняв на меня вопросительный взгляд.

— Можно? — голос почти шёлком прошёлся по коже.

Я едва заметно кивнула.

Он стянул её аккуратно, как будто боялся порвать. Когда ткань упала на пол, я осталась в одном белье — чёрном лифчике с оборкой и тонких трусиках, на которых песок теперь ощущался особенно остро.

Я попыталась прикрыться руками, но пальцы были будто ватными. Щёки вспыхнули — хоть и не было сил, чувство уязвимости жгло сильнее жара.

Рафаил, не сказав ни слова, осторожно поднял меня на руки вновь и отнёс к кровати. Положил мягко, будто я была не человеком, а какой-то порченой реликвией.

Он укрыл меня пледом и сказал тихо:

— Сними всё до конца. Я дам тебе свою рубашку. Чистую. Тёплую.

Я не ответила. Просто смотрела в потолок, где свет от камина бросал тени, похожие на клочья дыма. Словно мои мысли выжигались где-то там, над головой.

Рафаил отвернулся и подошёл к шкафу. Его спина, широкая, словно вырезанная из камня, двигалась ровно, с почти болезненной точностью. Он знал, что я не смогу возразить. И, возможно, мне было стыдно — но ещё сильнее было ощущение, что я выжжена изнутри. Как будто все силы ушли не на спасение, а на закрытие чего-то... чего-то ужасного.

Воспоминания о видении рвали мозг на части. Город. Люди. Том... Рафаил. И та тьма, что ела всё без разбора.

Я снова попыталась заговорить, но голос предательски дрогнул.

— Рафаил... что... это было?..

Он вернулся с рубашкой в руках. Глубоко вздохнул и посмотрел на меня:

— Завтра поговорим. Сейчас — ты должна отдохнуть. Всё остальное подождёт. Даже тьма.

И в этих словах — спокойных, почти обыденных — был ужас. Потому что он не отрицал. Он просто отложил разговор.

Я закусила губу, но кивнула. И позволила ему надеть на меня рубашку.

Потому что, несмотря на всё, в этот момент я знала: если он уйдёт, тьма доберётся до меня быстрее, чем я успею сказать «прощай».

Рафаил поднял с пола мои вещи. Он делал это с таким равнодушием, словно собирал чью-то забытую одежду в гостиничном номере, где больше никто не вернётся. Его движения были точны, резки — в них не было ни ласки, ни суеты. Только сухая необходимость. Я наблюдала, как его широкие плечи чуть подрагивают от напряжения, как капли воды скатываются по его коже, будто даже влага не решалась на нём задержаться.

Я сжалась под пледом, зубы стучали, дыхание сбивалось. Бессилие цеплялось за кости. Слова дались с трудом.

— Рафаил... пожалуйста... останься.

Он остановился. Не обернулся. Только спина напряглась ещё сильнее, будто я кинула в него камень. Тишина между нами тянулась, как проволока, и в какой-то момент я решила, что он просто уйдёт. Но он начал расстёгивать рубашку. Руки двигались точно, даже беззлобно. Только ткань у пуговиц оказалась порвана — разошлась неровными зубцами, словно он сам её разодрал, не замечая.

Он молча стянул рубашку. Та с глухим шлепком упала на пол.

— Зацепился? — голос дрожал. Я знала, что говорю глупости, но мне нужно было хоть за что-то уцепиться.

Он повернул голову чуть в сторону, но не смотрел на меня.

— В воде, — сказал он резко.

Он сбросил оставшуюся одежду, не скрываясь, не объясняясь. Разделся до трусов, подошёл к кровати, поднял плед и молча лёг. Он не коснулся меня. Просто лёг рядом — осторожно, будто я была хрупким артефактом, который может рассыпаться от лишнего движения. Тепло его тела ощущалось, как жара в комнате, где только что дымили свечи — неуловимая, но реальная. Я притихла. Даже дыхание замерло, чтобы не выдать того, как бешено колотится сердце.

Рафаил не шевелился. Только плечо немного сдвинулось ближе, и я почувствовала, как простыня между нами натянулась.

— Ты дрожишь, — прошептал он. — Это от холода или от меня?

Он знал ответ. Конечно, знал. Но всё равно задал вопрос, как вызов.

— Ты слишком горячий, — буркнула я, не открывая глаз.

— Наконец-то кто-то это признаёт.

Я хмыкнула. Всё было неправильно — эта кровать, его дыхание у моей шеи. И в то же время — так правильно, что хотелось забыть, как мы здесь оказались.

Я слышала, как он дышит. Медленно. Контролируя каждую мышцу.

— Тебе не обязательно бояться, — тихо сказала я, не открывая глаз.

— Я не боюсь, — ответил он сразу, и это было правдой. — Я сдерживаюсь.

Я повернулась к нему лицом. Его черты были в тени, но я видела, как блестят глаза. Карие, глубокие, как старая древесина под лаком времени. Он казался почти мифом. Но подо мной была его кровать, и между нами — воздух, натянутый, как тетива.

— Ты можешь подвинуться ближе. Если хочешь.

Он придвинулся. Не резко, нет. Осторожно, с той осознанной медлительностью, которая говорит о тысяче мыслей в голове. Его рука легла мне на талию — тепло пальцев прожигало сквозь ткань, как солнце сквозь стекло.

Я затаила дыхание, когда он подтянул меня ближе. Не к себе — к теплу. К жизни. К чему-то, что уже давно не знал ни он, ни я.

Моё лицо оказалось у него на груди. Он пах чем-то терпким, травяным, как лес под дождём. Его кожа была горячей, как печь, и сердце билось глухо, как колокол под толстым слоем пепла.

— Всё хорошо? — спросил он.

— Лучше, чем должно быть, — прошептала я. — Ты умеешь так... быть рядом?

— Я умею всё, кроме одного, — его голос был хриплым от сдержанности. — Не чувствовать.

Он не двигался. Не прижимался сильнее. Но каждое его слово, каждый вдох рядом со мной — был ближе любого прикосновения.

— Ты боишься, что сделаешь лишнее? — спросила я.

— Я боюсь, что не смогу остановиться, — честно ответил он. — Потому что я всё ещё не знаю, кто ты. Но каждый раз, когда ты рядом, мне кажется, что помню.

Я закрыла глаза, потому что смотреть на него в этот момент было невыносимо. Слишком открыто. Слишком правдиво. Слишком...

— Рафаил?

— Мм?

— Пообещай, что останешься.

— Пока ты хочешь, чтобы я был рядом, я не уйду.

И только тогда, когда я коснулась его плеча — легко, почти нечаянно — он накрыл мою руку своей. И мы просто лежали. Два обожжённых времени тела, наконец-то нашедшие место, где можно замереть и, возможно, не рассыпаться.

Я проснулась от дыхания. Оно касалось моей шеи — тёплое, ровное, чуть замедленное, будто кто-то всё ещё спал и не подозревал, что я уже открыла глаза. Сначала я не поняла, где нахожусь. Тело не чувствовало границ — простыни чужие, воздух пах не домом, а чем-то... насыщенным. Землёй после дождя. Деревом, впитавшим солнце. И телом, рядом с которым я заснула.

Рафаил.

Он лежал позади, а моя спина прижималась к его груди. Его ладонь всё ещё лежала на моей талии — уверенно, но без давления. Не держал, не требовал. Просто был. И от одного этого прикосновения хотелось не двигаться вообще.

Я медленно выдохнула. Он проснулся в тот же миг. Я почувствовала, как меняется его дыхание — не стало быстрее, просто осознаннее. Он не шевельнулся. Просто тихо прошептал у самого уха:

— Ты не ушла.

— Не успела, — прошептала я в ответ, не открывая глаз. — Ты греешь слишком хорошо.

Он засмеялся — негромко, грудью, и этот звук прошёл сквозь моё тело, как вибрация.

— Вот она, правда, — сказал он. — Я всего лишь персональный обогреватель.

— Очень эффективный, между прочим.

Я медленно повернулась к нему лицом. Его рука скользнула по моей талии, лёгкими пальцами задевая ткань рубашки. Он смотрел на меня вблизи — настолько, что я видела каждую ресницу, каждый светлый блик в глазах. Ни капли сонливости. Только тишина между нами, натянутая, как струна.

— Я всю ночь чувствовал твоё дыхание, — тихо сказал он. — Оно било мне в грудь, и я думал: если бы я мог остановить время, то только ради этого момента.

— Ты ведь не спал.

— Не хотел. — Его голос стал ниже. — Я боялся закрыть глаза и проснуться один.

Я прижалась к нему сильнее. Его рука скользнула вверх, замирая на середине спины, и пальцы чуть вжались в ткань, будто он пытался запомнить форму моего тела.

— Всё хорошо, — прошептала я. — Я здесь.

Он провёл костяшками пальцев по моему лицу — медленно, будто вычерчивал по коже слово. Я поймала его взгляд — в нём было всё: голод, сдержанность, и странное, непривычное тепло, которое он, возможно, сам себе ещё не разрешал.

— Рафаил?

— М?

— Ты всегда такой... внимательный?

Он улыбнулся, но не отвёл взгляда.

— Только когда боюсь испортить то, чего давно хотел.

Между нашими лицами почти не осталось воздуха. Я чувствовала, как бьётся его сердце — неумолимо, сильно. И моё било в ответ, будто догоняло.

Его пальцы скользнули к моему запястью, нащупали пульс.

— Быстро, — заметил он. — Ты волнуешься?

— Ты же бессмертный. Ты должен сам понимать, что делаешь с чужими сердцами.

— Я-то понимаю, — его голос стал почти шёпотом. — А вот ты?

Я не ответила. Просто закрыла глаза и позволила этому мгновению быть. Потому что оно было — настоящее, обжигающее, как солнечный свет на коже после долгой зимы.

Мое сознание, наверное, работало на «автопилоте», когда вдруг осознала один непреложный факт — я без трусиков. Да, конечно, это было не что-то, о чём можно было бы сразу заявить вслух. Но теперь, когда я заметила этот момент, не замечать было невозможно.

— Рафаил... — начала я, но слова почему-то сразу застряли в горле. Я хотела просто попросить его принести мои вещи, но в голову лезли только глупые мысли. — Мне нужно... мои вещи. Ну, знаешь, те, что на мне, но... без части, — я пыталась как-то объяснить, но голос всё равно срывался.

Рафаил посмотрел на меня, слегка приподняв бровь, как будто только что осознал, что происходит. Он знал, что я на что-то намекаю, но не спешил этого комментировать.

— О, ты не хочешь, чтобы я вдруг остался с впечатлением, что ты на самом деле не в своей тарелке? — подшутил он, явно заметив, как я пытаюсь прикрыться одеялом, как будто оно могло исправить ситуацию. — Хорошо, принесу твои вещи.

Рафаил поднялся с кровати — бесшумно, будто сам воздух под ним сгущался, принимая его вес. Он не надел ничего, кроме тёмных трусов, и этого оказалось более чем достаточно, чтобы мои мысли враз потеряли стройность. Он прошёлся к двери, и я проводила его взглядом, стараясь делать это незаметно. Спина у него была как из старинных скульптур — гладкая, сильная, с тонкими линиями мышц, перекатывающимися под кожей при каждом шаге. Свет утреннего солнца, пробивавшийся через штору, ложился на его плечи, и всё это выглядело... как-то нечестно.

Я буквально слышала, как бьётся моё сердце. Нет, не от страха. Скорее от того, что я всё ещё лежала под пледом, а под пледом — в его рубашке, и только в ней.

«Ты смотришь слишком долго», — прошептал где-то внутри меня голос рассудка.

«Но разве он против?» — ответил другой, более дерзкий.

Через пару мгновений Рафаил вернулся — спокойно, как будто не знал, что вся я уже горю с пяток до ушей. В руках — аккуратно сложенная стопка моей одежды.

— Маргарет снова позаботилась обо всём, — сказал он, с тем самым непроницаемым выражением лица, от которого я каждый раз теряю почву под ногами.

Я уставилась на одежду. А потом на него. А потом снова на одежду. Потому что как реагировать на это — я не знала.

— Заботливая женщина, — пробормотала я. — Даже слишком.

Он чуть склонил голову набок, будто разглядывая меня внимательнее. В голосе прозвучала та ленивая усмешка, которой он обычно добивал:

— У неё глаз-алмаз. Видимо, догадалась, что кое-что может остаться... незахваченным.

Я покраснела. Кажется, до корней волос. И в этот момент мне точно захотелось обратно — под плед, под подушку, под землю. Или хотя бы в другую вселенную.

— Если хочешь, я отвернусь, — добавил он невинным тоном, будто не понимал, какую бурю только что устроил одним намёком.

— Было бы славно, — буркнула я, притягивая стопку одежды ближе к себе. Материя казалась ледяной на фоне разгорячённой кожи. — Хотя ты, похоже, всё уже и так представил.

— Ну, я старался не представлять, — сказал он, делая шаг к кровати, — но ты лежала очень тихо. Знаешь, как это действует на фантазию?

Я сглотнула, не глядя на него, и села, осторожно прикрываясь пледом, как будто это могло хоть что-то исправить. И тут он сел рядом, слишком близко. Вся постель будто наклонилась в его сторону, подчиняясь гравитации Рафаила.

— Ты... можешь выйти? — спросила я, не поднимая глаз.

— Могу, — сказал он просто. И не двинулся ни на миллиметр.

Я всё-таки посмотрела на него. Он смотрел на меня с тем самым выражением, в котором вплетались дьявольская самоуверенность и странная мягкость, которую он, по всей видимости, тщательно маскировал под иронию.

— Ты наслаждаешься этим, да? Моей неловкостью.

— Я восхищаюсь твоей храбростью, — поправил он. — И тем, как ты пытаешься казаться выше ситуации, хотя сидишь в одной рубашке. Моей рубашке.

Я закатила глаза, но внутри всё сжималось в тугой ком — от жара, от смущения, от того, что этот человек умудрялся разбирать меня по косточкам одной фразой.

— Тогда выйди, рыцарь. Позволь даме надеть броню, пока не сгорела от твоего взгляда.

— Конечно, — сказал он, вставая. — Хотя, если ты всё-таки сгоришь — плед, боюсь, не поможет. А вот я, возможно, смог бы...

— ВОН! — я не выдержала и швырнула в него подушкой.

Он легко поймал её в воздухе и только усмехнулся, выходя из комнаты с тем самым подходом, за который, как я теперь поняла, легко можно было простить триста лет одиночества и бессмертия впридачу.

Дверь за ним закрылась, а я, сгорая от смущения, натянула на себя одежду, как будто могла защититься ею не только от утренней прохлады, но и от собственных, слишком живых мыслей.

Я вышла из спальни, поправляя серые лосины, идеально сидящие по фигуре. Они были новыми — ткань гладкая, плотная, без единой затяжки, приятно холодила кожу. Поверх — длинная серая футболка из тонкого хлопка, чуть струящаяся, будто сшитая под меня. Её свежий запах — что-то между жасмином и чистым воздухом — сразу давал понять: постирана недавно. Всё выглядело опрятно, как будто я только что переоделась в новой квартире, а не вылезла из-под чужого пледа после очередной странной ночи в моей жизни.

Я провела пальцами по волосам, распутывая пряди. Они мягко рассыпались по плечам, чуть завиваясь на концах — от сна или от того, что я слишком долго лежала, зарывшись в него всем телом. Быстро пригладила их руками — не идеально, но в зеркале в прихожей я точно могла бы пройти за «утреннюю богиню, притворяющуюся скромной».

Рафаил стоял у окна, облокотившись на подоконник. На нём были только свободные тёмно-серые штаны, с заниженной талией. Его торс — сухой, собранный, словно изваяние, которому кто-то добавил жизнь. Линия спины чёткая, плечи будто вырезаны под свет — и в этом свете он казался не просто человеком, а явлением.

Я задержалась в дверях. Ну как тут не задержаться?

Он заговорил, не оборачиваясь:

— Если смотришь дольше трёх секунд — нужно платить, знаешь ли.

— У меня только сарказм и мокрые вещи на полу комнаты. Пойдёт?

Он медленно обернулся. В его взгляде не было ни тени стеснения — только прищур и выражение: ага, попалась. Его глаза скользнули по мне — с интересом, но без наглости.

— Впечатляет. — Он кивнул в сторону моего наряда. — Чистая, свежая, вся такая... аккуратная. Даже обидно.

— Почему?

— Я выгляжу так, будто всю ночь таскал на себе кого-то...

Он подошёл ближе. Совсем. Я чувствовала тепло его тела — не рядом, вокруг. Он взял локон моих волос, пропустил его между пальцев.

— Ты расчёсывала их руками?

— Ага. Ты против?

— Нет. — Его голос стал хриплым на полтона. — Это даже слишком честно для сегодняшнего утра.

Я сглотнула. Хотелось сказать что-нибудь умное. Но язык прилип к небу. Рафаил чувствовал это — и пользовался этим.

— У тебя руки дрожат, — заметил он почти нежно.

— Просто ты стоишь слишком близко.

— Я ещё даже не начал.

Он снова замер, почти касаясь, почти не дыша. И всё-таки не нарушал границ. Он оставлял выбор — остаться или отступить.

Он не отступал. И я — тоже. Между нами не осталось воздуха — только пульс, только дыхание. Его пальцы всё ещё держали мой локон, и, казалось, этот тонкий жест держал в себе весь наш баланс.

Рафаил смотрел на меня так, как будто искал трещину. Не в теле — в выдержке. И с каждой секундой всё больше казалось, что он её нашёл.

— Молчи, если не хочешь, чтобы я перешёл черту, — прошептал он.

Я не ответила. Только посмотрела прямо в глаза — и этого оказалось достаточно. Он склонился ближе, его губы коснулись моих едва-едва, будто проверяя, сколько огня выдержит хрупкое стекло между нами.

Поцелуй был не мягким, не робким — нет. Он был точным, уверенным, как движение мастера, который давно знает, что делает. Его губы захватили мои с силой, но не с грубостью. Это был не вопрос — это было утверждение.

Мир сузился до двух точек: где он держал меня за талию, и где прикасался к губам. Всё остальное перестало существовать. Даже мыслей не осталось — только ощущение, что земля ушла из-под ног, и я лечу в неведомое, держась за него.

Когда он отстранился — на мгновение, — в его взгляде уже не было прежнего сарказма. Там была тень чего-то опасного. Чего-то очень настоящего.

— Всё ещё хочешь играть в равных? — Его голос был хриплым, как будто сам поцелуй выжег внутри него что-то важное.

Я выдохнула, медленно, словно заново училась дышать.

— А ты?

Он усмехнулся, отступая всего на шаг — но этого хватило, чтобы я поняла, как близко мы стояли.

— Я пока выигрываю.

И развернулся, как ни в чём не бывало, забирая с плиты кипящий чайник. Но плечи его были напряжены. Он знал: игра продолжается. И я — не собираюсь проигрывать.

Рафаил, чёрт бы его побрал, снова стал недосягаемым. Будто ничего не произошло. Будто это я сейчас пылаю изнутри, а он — просто варит чай.

Но я видела, как он сжал пальцы на ручке чайника. Как чуть задержал дыхание, когда я не отступила. Он всё ещё чувствовал этот поцелуй. Он тоже горел — просто хорошо это прятал.

А я... я больше не хотела прятаться.

Я подошла ближе. Тихо, на цыпочках, как кошка, решившая снова сесть на стол, хотя ей уже сказали "нельзя". И обвила его сзади руками. Просто — замкнула объятие, положив подбородок ему на между лопаток.

— Рафаил, — прошептала я, позволяя губам коснуться его кожи.

Он чуть напрягся — и тут же расслабился, будто признавая мою смелость. Его руки продолжали заниматься чайником, но дыхание изменилось.

— Хочешь кофе или продолжаем играть в "кто кого перегреет первым"? — бросил он, хрипловато, но без обмана.

— Я хочу кофе... — я провела пальцем по его ключице, — ...но и проигрывать не собираюсь.

Он тихо рассмеялся. Уверенно, тепло, и, может быть, чуть обречённо.

— Знаешь, — сказал он, поворачивая и наклоняя голову так, что наши носы почти соприкоснулись, — в тебе просыпается что-то дерзкое.

— Оно просто долго спало, — я улыбнулась, глядя в глаза. — Как и я.

Он, наконец, поставил чашку на стол, медленно развернулся ко мне, и наши тела снова оказались в опасной близости.

— Тогда просыпайся, Эйра. Но только помни: я не тот, кто остановится первым.

Я сделала шаг. Один. И вот — между нами почти не осталось воздуха. Тепло его тела будто тянуло меня к себе, как гравитация. Рафаил стоял всё так же, спокойный снаружи, но я уже чувствовала — в нём кипит что-то под поверхностью. Что-то, что перекликалось с моим собственным огнём.

Я подняла руку — дотронулась до его живота. Кожа горячая, упругая, будто под ней струилась чистая сила. Провела пальцами выше — к груди, к шее. Его мышцы напряглись. Он не двинулся ни на миллиметр, но я видела, как меняется его дыхание. Он ждал.

— Тогда не останавливайся, — прошептала я, почти касаясь его губ.

Я поцеловала его. По-настоящему. Глубоко, смело, будто всё это время сдерживалась — и теперь наконец сорвалась с цепи. Его руки обвили мою талию, резко, решительно. Он прижал меня к себе, и в этот момент всё вокруг словно исчезло: кухня, холодный пол, утро — остался только он, и это странное чувство, будто мы давно должны были быть в этом поцелуе.

Я потеряла равновесие — и нашла его в нём. В его ладонях. В его дыхании.

Я отстранилась совсем чуть-чуть, чтобы вдохнуть, и тут же услышала его голос, низкий, шершавый:

— Твоё дерзкое "тогда не останавливайся"... Опасный ход. Ты уверена, что готова к последствиям?

— Не уверена, — прошептала я, и, прикасаясь к его губам, добавила, — но, возможно, хочу их.

Он усмехнулся — не громко, но с тем особым оттенком, от которого по спине прошёл ток. Его рука скользнула вверх по моей спине, вторая — обвила под бёдра, и прежде чем я поняла, что происходит, мои ноги сами нашли опору на его бёдрах.

Рафаил прижал меня к себе — намеренно, плотно, с таким спокойным превосходством, что я почти рассмеялась от смеси удивления и восторга.

— Ну что ж, — прошептал он, — раз ты не уверена, я покажу, как это — быть уверенным.

Он развернулся и, не торопясь, донёс меня до края стола. Движения точные, медленные, как будто он знал каждую реакцию моего тела до того, как она случится. Он посадил меня на край — не отпуская, наоборот, вцепившись крепче, как будто боялся, что я исчезну, если уберу взгляд хоть на миг.

Я сидела на столе, чувствуя, как шероховатая древесина царапает кожу под бёдрами — не больно, но ощутимо. Словно сама комната не могла остаться в стороне от происходящего. Стол был старый, тяжёлый, с трещинами, пропитанный запахом воска и чего-то древнего, что не имело названия. Он держал меня, пока Рафаил стоял между моими ногами, ближе, чем должен был. Или чем мне следовало позволить.

Я не отстранилась.

Он не прикасался — ещё нет. Но его рука уже лежала на столе рядом с моим бедром, почти касаясь, почти зная, что я чувствую. Его взгляд скользил по мне, горячий и тяжёлый, будто прикосновение само по себе.

— Ты дрожишь, — сказал он тихо. Не как укор, скорее как открытие.

Я и правда дрожала. От холода, от ожидания, от него. Он смотрел на меня снизу вверх, чуть приподняв подбородок, и казался почти спокойным. Почти. В уголке его рта таилась тень, не совсем усмешка, не совсем вопрос.

— Это страх? — продолжил он, чуть ближе.

— Нет, — выдохнула я. Или прошептала. Или солгала.

Внутри что-то хрустнуло. Я хотела этого. Хотела давно, с той самой минуты, как он коснулся моего запястья и зашептал моё имя так, будто знал его всегда. Но одновременно с этим — паника. Я знала, кто он. Знала, на что он способен. Я слышала голос из прошлого, своё собственное предупреждение: Не верь. Не впускай.
Но я уже впустила. Дверь распахнулась без скрипа.

Он поднял руку и убрал прядь волос с моего лица — медленно, как будто ему было важно запомнить, как моя кожа чувствует его пальцы. Его рука задержалась у моей щеки, и в этот момент я почти выдохнула — чтобы упасть в него, как в сон.

Он наклонился ближе, и его губы замерли у моей щеки. Не целовал. Просто дышал. Горячо, намеренно, как будто пробовал, смогу ли я удержаться.

Я сжала край стола пальцами. До боли. До белых костяшек. Но не отодвинулась.

"Если я поддамся — всё изменится. Если я впущу его дальше — уже не смогу сделать вид, что это просто игра."

Он знал. Видел это в моих глазах.

Он поцеловал меня, и всё внутри сорвалось с цепи. Я не знала, где заканчиваюсь я и где начинается он. Его губы были тёплыми, решительными — без раскачки, без вопроса. И всё же я чувствовала, как он держит себя в руках. Почти. Почти.

Я подалась вперёд, коленями обхватывая его бока. Он застонал — едва слышно, почти в выдох — и крепче сжал мои бёдра. Его пальцы врезались в кожу, будто боялся, что я исчезну, если он отпустит.

На секунду мне стало страшно. От собственного желания. От того, как сильно я этого хотела. От того, сколько власти он держал надо мной — и как легко я эту власть отдала.

Но он поднял глаза. Его взгляд был не хищным, не торжествующим, а — удивлённым. Как будто я тоже что-то сломала в нём. Как будто он больше не знал, кто из нас держит контроль.

— Эйра, — сказал он хрипло, и моё имя в его голосе звучало как обещание, как заклятие.

Он склонился, и его губы коснулись моей шеи. Медленно. Вдох, выдох. Кожа под его дыханием вспыхнула — будто он чертил по мне огнём, не касаясь языком, только теплом. Я запрокинула голову, давая ему доступ, сама не понимая, когда сдалась.

Руки скользнули под мою футболку — неспешно, изучающе. Как будто он запоминал меня по миллиметру. Его ладони были горячими, как солнце на коже после долгой зимы. А я... я дышала как человек, который выбрал остаться без воздуха, лишь бы не оттолкнуть его.

Моя спина выгнулась навстречу. Я чувствовала, как его дыхание сбивается, как он борется с собой. Его лоб уткнулся мне в ключицу, и он выдохнул дрожащим, сдержанным шёпотом:

— Скажи мне "остановись", и я исчезну.

— Не говори глупостей, — выдохнула я, цепляясь за его плечи. — Не смей исчезать.

И тогда всё посыпалось — по-настоящему. Он поднял меня с лёгкостью, будто я весила меньше тени, и положил на стол, не прерывая ни взгляда, ни движения. Его тело нависло надо мной — сильное, реальное, не миф. Его ладонь накрыла мою, переплетая пальцы, будто он боялся, что я оттолкну его, как только всё станет слишком настоящим.

Но я не оттолкнула.

Он целовал меня с нарастающей жадностью — словно годами терпел голод, о котором не имел права говорить. А я отвечала так, будто сама не знала, чего хочу больше — утонуть в нём или остаться на грани.

Одежда исчезала — не вся сразу, но достаточно, чтобы кожа коснулась кожи. Холод дерева под спиной и его горячее тело сверху — контраст сводил с ума. Его пальцы изучали, искали, вспоминали меня, как будто мы уже были здесь. Как будто эта близость была запретной только для тел, но не для душ.

Рафаил был между моих ног, его руки сжимали мои бёдра, как будто он боролся с собой и проигрывал. Его дыхание било в живот — жарко, сбивчиво, без капли покоя. Я чувствовала его кожу своей, чувствовала, как напрягается его тело, когда я сдвигаюсь ближе, намеренно, дерзко, будто подначиваю зверя внутри него.

Он наклонился, целовал мою шею с ленивой, мучительной нежностью. Его губы скользнули ниже — к ключице, к ложбинке груди, и я сжалась от предвкушения. Он прикусил кожу — не сильно, но так, что моё дыхание оборвалось.

— Не играй, — вырвалось у меня, и он усмехнулся у самой груди, не поднимая взгляда.

— А ты позволила бы мне проиграть?

Я не ответила. Под пальцами — его горячее тело, твёрдое, упругое, как будто выточенное для греха. Я провела ладонью по его животу, вниз, ниже, и почувствовала, как он затаил дыхание.

Рафаил снова прижал меня к столу, и мои ноги сжались вокруг него, тянули ближе, ближе. Его руки обвивали меня, поднимая за бёдра, и я чувствовала — безошибочно, — насколько он хотел меня. Сквозь ткань, между движениями, в том, как он срывал с меня футболку, застрявшую на локте. Один рывок — и я перед ним. Почти обнажённая. Горящая.

— Рафаил... — прошептала я, почти умоляя.

— Скажи, чего ты хочешь, — ответил он у моего уха, и его голос был ниже, чем я когда-либо слышала.

— Тебя, — прошипела я, срываясь, — здесь и сейчас.

Он поцеловал меня снова, как последний раз, как если бы весь мир сжался до этих мгновений, до прикосновения кожи, до удара бедра, до стона, сорвавшегося у него. Наши тела двигались в унисон, без границ, без контроля. Он держал меня, как драгоценность, но и как одержимый. А я — горела.

Я чувствовала, как его пальцы проникают всё глубже, всё смелее. Каждый его толчок — выверенный, каждый стон — вырванный из нас обоих. Он двигался, будто знал меня давно. Не просто тело — меня. Мои слабости, мои ритмы, мои бури. Его бедра толкались в меня с нарастающей силой, но не грубо — с той самой одержимостью, когда прикосновение становится молитвой.

Я цеплялась за него, ногтями по спине, по его плечам, а потом — в волосы, когда он наклонялся и кусал мою шею, оставляя горячие отметины. Он шептал моё имя, обрывисто, в промежутках между поцелуями, между тяжёлым дыханием, между ударами тел.

— Я сойду с ума, — вырвалось у него, когда я извивалась навстречу, теряясь в жаре, — если ты... ещё раз...

В этот момент внутри меня что-то вспыхнуло — новое пламя, горячее и странное, которое я раньше не знала. Как будто что-то начало копошиться глубоко, взрываясь мелкими искрами. 

Я не дала договорить. Просто наклонилась и поцеловала его — глубоко, вгрызаясь в губы, будто хотела, чтобы он растворился во мне целиком. Рафаил не удержался — резко, сильно, вонзился, и весь мир рассыпался на белые вспышки за закрытыми веками.

Крик сорвался с губ — мой или его, я не знаю. Всё смешалось. Пот, стон, влажная кожа, прикосновения, от которых мир терял очертания.

Кульминация пришла не как взрыв, а как освобождение. Одна дрожь — и ещё, волна за волной, пока не осталось ничего, кроме нас. Взъерошенных. Задыхающихся. Всё ещё связанных — кожей, дыханием, телами.

Он замер. Только его грудь ритмично поднималась и опускалась. Я лежала под ним, вся в его тепле, в пульсации, в остатках того дикого пламени. Рафаил уткнулся лбом в мою шею, провёл рукой по спине — нежно, неожиданно трепетно.

— Всё хорошо? — прошептал он, словно всматриваясь в меня, пытаясь найти что-то незримое. Его глаза остро искали перемену, следы — что-то, что могло бы доказать, что я жива.

Я кивнула. Не в силах ответить. Просто прижалась ближе, ощущая, как он становится мягче — не телом, сердцем. Рафаил больше не прятался. Он больше не был холодной тенью. Сейчас он был мужчиной. Моим.

Некоторое время мы просто лежали. Без слов. Только дыхание. Только тёплые ладони, скользящие по коже. Его пальцы играли с моими волосами, проводили линии по бедру, как будто запоминали.

Он выдохнул и мягко поцеловал меня в висок. Почти по-домашнему. И этот поцелуй, странным образом, был самым интимным.

Он медленно выпрямился. Провёл ладонью по моему бедру. Остановился у колена.

— Это было... — начал он, но не договорил.

— Знаю, — выдохнула я. — У меня тоже нет подходящего слова.

Рафаил смотрел на меня с выражением, от которого у меня пересохло в горле. Не голод. Не страсть. Что-то... настоящее. Тревожное. Как будто он вот-вот скажет что-то, что изменит всё.

— Ты изменила меня, Эйра, — сказал он наконец. Голос хрипел. — Не этим. Не телом. Тем, что я вдруг начал думать не о себе.

Я замерла.
— А о ком?

Он приблизился ближе, не сводя с меня глаз.
— О тебе.
Пауза.
— О том, как тебе страшно рядом со мной. Как ты сдерживаешься, потому что не знаешь, кто я на самом деле.

Он смотрел так, будто видел меня наизнанку. Мне захотелось отвернуться. Сбежать. Но я не могла. Мы были всё ещё слишком связаны — телом, кожей, пульсацией.

— Рафаил... — Я дотронулась до его руки, и он вздрогнул.

— Ты думаешь, я демон, — тихо сказал он.
— Думаю, ты человек, который слишком долго притворялся, что у него нет сердца.

Он рассмеялся. Глухо. Горько.
— А теперь оно болит.

Я кивнула.
— Добро пожаловать в клуб.

Между нами зависло напряжение. Уже не сексуальное — куда глубже. Ощущение, будто что-то неотвратимо меняется.
Рафаил провёл пальцами по моей щеке.

— Эйра, если ты останешься, я не смогу отпустить тебя.
— Я это знаю.

Он вздохнул.
— Но всё это — ритуал, Клан, твоя сила... ты — не просто женщина. И я — не просто мужчина. Нас связывает не только страсть. И ты это знаешь.

Я смотрела в его глаза. Там не было больше холода. Только честность. И боль.
Я коснулась его губ, проводя по ним пальцем.

— Значит, попробуем быть не только оружием. А людьми. Хоть немного.

Рафаил медленно кивнул.
— Я не знаю, получится ли.
— Я тоже.
— Но ты мне нужна. Не как часть ритуала. Не как ключ. Как ты.

И это был самый страшный момент. Потому что всё было по-настоящему.

Или я так думала.