𝘿𝙤𝙣'𝙩 𝙒𝙖𝙣𝙩
На следующее утро я просыпаюсь первой. Уткнувшись в огромную подушку, Жуль еле слышно посапывает, а его мускулистая спина вздымается в медленном, равномерном ритме. Слишком мирно, чтобы быть правдой. Слишком спокойно, чтобы отражать то, что творится внутри меня. Я почти не дышу, боясь спугнуть это ускользающее мгновение — хрупкую иллюзию нормальности, которая всегда рушится с первым солнечным лучом.
Накидываю на плечи серый шёлковый халат, запахиваясь так крепко, будто он способен удержать мои мысли внутри. Осторожно выскальзываю из-под одеяла и выхожу из спальни босиком — как будто совершаю побег, но без цели. Забавно, как сильно всё это напоминает нашу первую совестную ночь.
Роскошный дом встречает меня звенящей тишиной. Утреннее солнце просачивается сквозь панорамные окна, делая пол тёплым, почти ласковым. Я прохожу мимо выключенного телевизора, мимо многочисленных МВИПИ наград Жуля, мимо круглого столика на веранде, где ещё осталась недопитая бутылка вина и два пустых бокала. Всё это — следы ночи, которая закончилась ничем или всем сразу.
На кухне ловлю себя на том, что руки действуют сами. Автоматически вставляю капсулу в кофемашину, нажимаю кнопку и замираю на пару секунд, глядя, как первые капли чёрного эспрессо медленно падают в чашку. В этот момент всё вокруг будто замедляется — как будто сама реальность выдыхается. Запах свежего кофе заполняет пространство: густой, глубокий, обволакивающий... и внезапно — болезненно режущий. Напоминание о доме, который когда-то согревал, а теперь лишь являлся прецизионной оболочкой.
Вдох-выдох, воспоминание вспыхивает резко, как солнечный блик на стекле.
Я помню, как в первый раз после переезда зашла на эту светлую кухню. Была ранняя апрельская суббота, воздух всё ещё пах ночью, а я, сонно потирая глаза и волоча за собой плед, просто хотела стакан воды, но вместо тишины — тёплый свет ламп, и он.
Жуль стоял у плиты, в одном лишь полотенце, с мокрыми волосами, которые беспорядочно падали на лоб и затылок, оставляя капли воды на лопатках и щеках. Дреды ловили утреннее солнце, отражаясь бронзой, а кухня плавно наполнялась сладким запахом панкейков с кленовым сиропом и лёгкими нотками его геля для душа.
Он не заметил меня сразу. Напевал что-то себе под нос — что-то французское, с рваным ритмом, чуть хрипло, но до смешного мило. Я застыла в дверях, глядя на него с какой-то почти детской нежностью. Как на человека, с которым можно молчать, пить утренний кофе, смеяться над сгоревшими блинами и строить жизнь. Счастливую и долгую совместную жизнь.
— Доброе утро, bébé, — сказал он тогда, не оборачиваясь, но явно зная, что я здесь. Его голос был слегка осипшим, как у человека, который не проснулся до конца, но уже счастлив.
— Ты готовишь? — спросила я, всё ещё удивлённо, как будто эта сцена была вырезана из другого, более тёплого мира. Прямо, как в кино.
— Ага. Надо же кого-то баловать по выходным, — усмехнулся он, ловко переворачивая панкейк. — А то не захочешь больше просыпаться рядом.
Я тогда подошла и, не раздумывая, крепко обняла его со спины — просто потому что не могла не. Прижалась лбом к его лопатке, вдыхая запах тела, кофе и чего-то... домашнего. Он был тёплым. Надёжным. Таким, в кого хочется прятаться, когда за окнами мир рушится.
— Если каждую субботу будет так — я вообще не усну, — пошутила я тогда, а он тихо засмеялся. Хрипло, искренне, от чего у меня по телу мгновенно разбежались покалывающие мурашки.
— Тогда буду готовить тосты. Поскромнее.
Это утро мы провели на той же веранде — босиком, в старых футболках, с тарелками на коленях и с этой сумасшедшей влюбленностью в глазах. Мы бесконечно смеялись, целовались через кружки с кофе и казалось — вот оно. Моё место.
Но сейчас, стоя на той же кухне, в той же тишине, с чашкой остывшего кофе в руках — я понимаю. То, что когда-то казалось вечным, по итогу оказалось всего лишь главой. Не финалом. По крайней мере для меня.
Я добираюсь до тренировочной базы «Барсы» на своей машине. Обычно шумный город за окном переливается серым светом: Барселона только-только просыпается, а я — будто нет. Внутри всё ещё тяжело, будто тело вынужденно едет вперёд, а истерзанная душа — осталась где-то там, на кухне, среди обрывистых воспоминаний и былой любви. Где всё не сказано, где всё слишком близко и слишком далеко.
Паркуюсь и чуть позже, на полном автомате, закидываю сумку с новыми медикаментами и документами на плечо. Привычные коридоры сменяются слишком быстро, следуют короткие приветствия, звуки мячей с поля и скрипы кроссовок. Всё, как всегда. Всё — как должно быть, но вот внутри — не так.
Через полчаса я уже заполняю карточки игроков и раскладываю медикаменты по ящикам, когда дверь приоткрывается медленно, почти бесшумно и тёплый голос разрезает рабочую тишину:
— Доктор, экстренный случай: кофеиновая зависимость!
Я оборачиваюсь к двери лицом и сразу же замечаю довольного Педри. Он стоит в дверях с чуть виноватой улыбкой и двумя стаканами кофе в руках. Те самые светло-голубые кружки из «Pastelería Hofmann» я узнаю с первого же взгляда.
— Ты серьёзно? — поднимаю бровь.
— Более чем, — он плавно подходит, закрывая дверь и аккуратно ставит кофе рядом со мной, а следом — ароматный бумажный пакетик. — И мильфей. Маракуйя. Не благодари.
— А если у меня аллергия? — ехидно спрашиваю, уже расплываясь в довольной улыбке.
— Тогда ты не ты, и я зову медиков, — усмехается он, присаживаясь на края кушетки. — Улыбнись хотя бы этому. Я стоял в очереди между какими-то ворчливыми бабушками, которые без перерыва ругались о ценах на свежую выпечку. Почти герой.
Я наконец-то искренне улыбаюсь. Не потому что надо, а потому что не могу иначе, потому что он лишком живой. Слишком внимательный. Слишком... настоящий.
Он делает глоток своего кофе, я уверена, что капучино без сахара, и, будто между делом, спрашивает:
— Кстати, ты идёшь в субботу?
— Куда? — не сразу улавливаю суть вопроса, отправляя в рот первую вилочку аппетитного мильфея, пока Педри смотрит на меня, как на девушку, непрошедшую какой-то суперважный тест.
— Лаура. День рождения. Роберт разослал всем приглашения, в том числе тебе. У бассейна, куча детей, аниматоры, торты в виде пони. Говорят, будет даже гигантский замок из сладкой ваты.
— А... да. Я помню. — на мгновение теряюсь: — Просто у меня выходной, и я... не знаю. Может, лучше дать родителям спокойно провести день...
— Хватит, — мягко перебивает он. — Ты пойдёшь, потому что Лаура тебя обожает. Потому что ты обещала ей быть. Потому что, если ты не придёшь, она в слезах покинет праздник и будет кричать: «Где моя тётя-доктор, которая послушает сердцебиение моих любимых медвежат?!»
Я смеюсь. Заливисто и совершенно искренне, по-настоящему.
— Ну ладно. Ты уговорил, приду. — он еле заметно улыбается, пока его взгляд неминуемо теплеет, а я продолжаю: — Сколько ей исполняется? Кажется, пять?
— Да. Маленькая принцесса медленно и верно взрослеет, — трепетно соглашается и отвечает он, делая очередной глоток своего капучино: — Я вот думал, что можно ей подарить и понял, что понятия не имею, что дарят пятилетним. Куклы? Пони? Миниатюрную форму «Барсы»?
— Педри, не смеши, у неё уже есть три, — я отправляю очередную вилочку пирожного в рот, еле слышно усмехаясь. — Последняя — с фамилией Пабло и она в ней чуть ли не спит.
— Тогда, может, что-то музыкальное? Я видел в одном магазине мини-синтезатор с микрофоном, как у поп-звёзд. Думаешь, подойдёт?
— Вполне. Особенно если хочешь, чтобы Роберт пожалел об этом через два дня, — хихикаю я. — Но она точно будет счастлива. Лаура вообще чудо. Такая... открытая. Трогательная. Чистая и яркая.
Он долго смотрит на меня. Молча, а потом вдруг нежно говорит, почти шёпотом, но с уверенностью:
— Ты была бы хорошей мамой.
Моё истерзанное сердце срывается на секунду.
— Педри...
— Не надо, — почти мгновенно перебивает он. — Я не говорю «сейчас». Я просто... говорю, как есть. Это видно. По тебе. По тому, как ты говоришь о детях. Как смотришь, когда Лёва приходит с девочками. Как легко они к тебе тянутся. Ты — из тех, кто даёт тепло. Ты носишь его в себе и неосознанно озаряешь всех вокруг, делая счастливей.
Я замираю. Смотрю в стаканчик с кофе, потом в окно. Слов не хватает, воздуха не хватает. Всего попросту... не хватает.
Он продолжает, только в разы тише:
— Иногда мне кажется, что, если бы всё было по-другому, ты уже была бы. Не просто хорошей. Настоящей. Самой лучшей.
— А ты? — неминуемо вырывается у меня.
Он не удивляется этому вопросу, будто только его и ждал. Смотрит прямо, спокойно.
— Я бы хотел. Правда. Очень. Иногда думаю — с кем-то, кто сможет не испугаться моих теней. Кто... примет меня не только на обложках журналов, но и в три ночи, когда я не сплю и не знаю, кто я такой.
Он неспешно встаёт, подходит ко мне ближе и смотрит с тем выражением, которое фатально сводит меня с ума.
— А пока что я просто приношу тебе пирожные. Потому что, если не могу быть рядом так, хотя бы пусть у тебя будет что-то сладкое.
Он мягко касается моей руки, не задерживаясь, и поспешно выходит, прежде чем я успеваю что-то сказать. А я остаюсь сидеть с этим чёртовым кофе в руках и вкусным пирожным рядом, чувствуя, как внутри всё дрожит, но не от кофеина. От него.
Уже через сорок минут я сижу на скамейке запасных, привычно держа рядом аптечку, пару бинтов, охлаждающий спрей и бутылку воды. Это мой угол наблюдения. Мой внутренний фронт, пока на тренировочном поле разминается весь основной состав. Левандовски отрабатывает дальние удары по воротам, Френки дирижирует центр, а ближе всех ко мне располагается он. Педри, каждое движение которого ощущается восхитительной музыкой, сродни хореографии. Удивительно, но даже в самых напряжённых моментах он двигается будто бы плавно, с невероятной мягкостью. Мяч слушается его, как будто знает — он играет сердцем.
Жуль тоже здесь. Уверенный, сильный, как всегда, с лёгкой агрессией в каждом пасе, будто пытается разогнать свои невесёлые мысли. Его массивное тело будто создано для защиты, но внутри... внутри всё тоньше, чем кажется. Может, даже — хрупче. Он другой.
Я смотрю на него, и у меня сжимается что-то в горле, наверное, потому что я знаю, как день: он заслуживает быть любимым по-настоящему. А я... я просто тону между ним и тем, кого не могу отпустить, однажды случайно подпустив к себе слишком близко.
В этот раз, Педри и Жуль играют на одной стороне. За этим комбо всегда слишком странно наблюдать — два мужчины, между которыми я неизбежно распалась. Они обмениваются парочкой фраз, подкидывая мяч друг другу — всё, как обычно. На первый взгляд, только вот взгляды и эмоции не лгут. Напряжение буквально гремит в воздухе.
На пару секунд карие глаза Педри находят мои серо-голубые. Я не выдерживаю и почти сразу опускаю взгляд, будто обжигаясь, пока сердце срывается с ритма. Хочется провалиться сквозь землю от стыда и безысходности.
«Что я, мать его, делаю?» — бесконечно прокручивается в голове.
«Я с Жулем. Я должна быть с ним. Он ничего не подозревает. Он рядом. Он меня любит.»
Но каждое слово, как нож, потому что в этой глупой правде нет счастья. Потому что в моём сердце всё громче и уверенней звучит другой голос. Голос Педри. Его взгляд. Его нежность, которая не требует ничего, кроме моего спокойствия и, хотя бы робкой улыбки.
А Жуль... он требует меня. Всю. Без остатка. Без вопросов. Он всегда хотел, чтобы я принадлежала ему и только, никому больше.
Тренировка подходит к концу ближе к половине третьего. Игроки потягиваются, кто-то шутит, кто-то валится прямо на траву, разгорячённый каталонским солнцем. Я отвлекаюсь от этого, разбираю аптечку, когда слышу позади знакомые шаги. Слишком чёткие. Уверенные и тёплые. Жуль подходит ко мне, накидывая на плечи полотенце и всё ещё тяжело дыша после интенсивной фазы игры. Его взгляд мягче, чем вчера. Моментами тревожный, но с надеждой.
— Salut, bébé, — он осторожно улыбается мне и присаживается рядом. — Всё в порядке?
Я на автомате киваю, выдавливая лёгкую улыбку. Он смотрит на меня с ожиданием, следует неловкая пауза. Он чешет затылок.
— Про вчера... — начинает он и срывается. — Я рад, что ты осталась. Правда. Мне это было нужно. Нам это было нужно.
Я не знаю, что сказать. Всё во мне против того, чтобы притворяться, но и сказать правду равносильно убийству. Я шумно выдыхаю и неуверенно касаюсь его руки.
— Жуль, я...
— Не надо, — он поднимает ладонь, мягко. — Я не прошу объяснений. Я просто хочу... чтобы ты дала нам шанс. Один ужин. Сегодня. Ничего большого. Просто ужин. Мама прилетает из Парижа. Она давно мечтает тебя снова увидеть. Она говорит, что мы ей даже снились, представляешь?
Я зажмуриваюсь. Эта боль в груди — тупая и невероятно тяжёлая. Я не хочу. Я не готова. Я не могу, но в глазах Жуля слишком много веры и именно из-за этого, я киваю. Слабо, почти неосознанно, но киваю.
— Хорошо. Один ужин.
Он склоняется ко мне, касаясь пухлыми губами моего виска — бережно, как влюблённый мальчишка, впервые добившийся внимания. Потом уходит, всё ещё слегка улыбаясь, а я остаюсь сидеть, снова в одиночестве, с ужасающе знакомым привкусом предательства на губах.
«Я согласилась. На ужин. С человеком, имя которого я перепутала в постели. С человеком, которого когда-то любила, а теперь предаю одним только молчанием.»
Маленький ресторан в Грасиа. Уютный, почти камерный, с приглушённым светом и винтажными креслами, как в старом парижском кафе. Я помню, как сильно Жуль любил это место за десерты, а его мама за расслабленную тишину. Когда мы за руку входим в заведение, она уже сидит за круглым столиком, в тонком жемчужном кардигане, с аккуратно заколотыми волосами и тёплой улыбкой, в которой, несмотря на годы, всё ещё угадывается её единственный сын.
— Ana, ma chérie, — радостно произносит она, приподнимаясь, чтобы обнять меня. — Comme tu es belle... Tu deviens plus belle chaque jour.
Я мягко улыбаюсь ей, обнимаю в ответ. Всё как по нотам. Вежливые фразы, пара комплиментов, легкий французский, которого мне едва хватает — но которого, как она говорит, «достаточно, чтобы быть прекрасной».
Мы сразу же заказываем еду. Я беру пасту с трюфельным маслом, она салат с уткой, Жуль, как всегда, что-то с морепродуктами. Всё течёт мило, даже почти тепло. Его мама рассказывает про какую-то выставку современной живописи в Лионе, про собаку подруги, которая сбежала в центре Парижа и устроила всем настоящий переполох. Я смеюсь — по-настоящему, потому что она обаятельна. По ней сразу видно, откуда у Жуля мягкость, которую он так часто прячет. И всё бы было хорошо, если бы не один короткий, но смертельный вопрос.
— Alors... Quand la grande nouvelle? — заинтригованно спрашивает она, весело блестя глазами. — Вы ведь уже живёте вместе, non? Осталось только объявить дату!
Я сначала даже не понимаю о чём идёт речь, а потом в полном шоке замираю. Дата? Какая ещё дата и чего? Нервно улыбаюсь ей и сразу же перевожу свой взгляд на Жуля. Он, и не моргнув, спокойно отвечает:
— Скоро, мам. Мы просто пока ничего не афишируем, но... да. Скоро.
Мир глухо звенит в ушах, я в полной панике тянусь за своим бокалом красного вина и делаю жадный глоток, чуть ли, не опрокидывая его на себя. Что он сказал? Скоро?! Мои брови поднимаются автоматически, лоб морщится. В голове целый вихрь мыслей, я вновь поворачиваю голову к нему — не резко, но в явном непонимании. Он же даже не обсуждал это со мной. Ни намёком. Ни словом. Что за чертовщина тут происходила?
— Простите, — выдыхаю я, отчётливо чувствуя, как всё тело внезапно охватывает знакомая волна липкой паники. — Мне нужно... на минуту. На кухню. Проверю, нет ли у них... аллергена в соусе. Я забыла уточнить.
Слишком глупый предлог. Слишком резкий уход, но слава Богу, они не задают лишних и таких ненужных вопросов. Жуль только смотрит, как я заторможено встаю и исчезаю в сторону персонального выхода, в длинный коридор с дверью на кухню.
Захожу за угол, а точнее почти забегаю и прислоняюсь спиной к прохладной стене, только тогда позволяя себе вдохнуть. Глубоко. Нервно, с большим трудом сдерживая мондраж по всему телу. Холод стены кажется единственной стабильностью, что есть в этом мире. Он впивается в лопатки, но даже это не отрезвляет. Наоборот — будто подливает масла в огонь.
Дыхание всё же сбивается.
Сначала медленно.
Потом быстрее.
А потом — будто кто-то перерезает провод, и мои лёгкие больше не слушаются.
Я срываюсь вниз по стене, скольжу по ней, пока ватные ноги окончательно не подгибаются. Сажусь прямо на холодный кафель, цепляясь дрожащими пальцами за подол этого дурацкого платья. Окружающий мир моментально искажается. Шум зала, стук посуды, гул голосов — всё это перемешивается в одной огромной гудящей пустоте. Сердце бьётся так громко, что кажется, будто его слышно прямо на кухне за дверью или же во всей Барселоне.
— Боже... — шепчу я в пространство, не зная, кого зову. — Господи, ну за что?..
Грудь судорожно сдавливает. Виски болезненно пульсируют. Я держусь за голову, будто это может остановить нарастающий в ней ураган. Горло першит, рот пересох, руки холодные, как лёд. Знакомое, ужасное чувство — паническая атака. Очередная. Я же думала, что справляюсь...
Телефон оказывается в руках сам собой, на этот раз я не пишу. Просто жму зелёную кнопку. Звонок. Имя Педри на чёрном фоне. Бесконечно долгие гудки. Один, второй, третий...
— Да? — его голос мягкий, слегка охрипший. Наверное, он был в машине или в наушниках где-то дома, но он взял. Он всегда берёт.
— Педри... — мой голос едва слышен. Сдавленный, истерично сорванный. — Я... я не могу...
— Эй, эй, — он мгновенно напрягается. — Ты где? Что случилось? Ты дышишь? Ана, пожалуйста, скажи, что дышишь.
— Пытаюсь... — выдыхаю я, изо всех сил сглатывая тяжесть в горле. — Я в ресторане. Он... он сказал, что мы поженимся. Перед своей матерью. Прямо так, без обсуждений. Педри, я даже... даже не знала, что он... я...
— Дыши. Просто дыши. Всё остальное потом. Ты со мной, слышишь? Я здесь.
Я прижимаю телефон к уху крепче, будто от этого его голос будет ближе, реальнее, сильнее, хотя куда ещё? Горькие слёзы уже бегут по щекам, но я их даже не замечаю. Только чувствую солёный вкус на губах, когда капли приземляются прямиком на нежно-розовую помаду.
— Я не хочу этого, Педри, — выдыхаю, закрывая глаза. — Не хочу свадьбы. Не хочу ничего. Я чувствую, будто меня загоняют в чью-то чужую жизнь. Это не моё. Он... он хороший. Он не виноват. Но я не... Я не могу так.
— Я знаю, — тихо говорит он. — Ты просто боишься сказать это вслух, но ты уже сказала и это важно. Это правда.
— Мне... сложно рядом с ним, понимаешь? — сдавленно шепчу я, запинаясь. — Порой даже... дышать тяжело. Всё как будто правильно, но... не по-настоящему и чем больше я стараюсь это чувствовать, тем отчётливее понимаю, что внутри — всё не то. — я сглатываю, стирая свободной ладонью солёные дорожки с щёк и продолжаю: — Бывает, он говорит что-то важное, а я ловлю себя на мысли... на том, что мне хочется рассказать это тебе. Чтобы ты понял. Чтобы ты услышал. И. иногда он берёт меня за руку — а в голове всё равно всплываешь ты. Просто так. Без причины. Без права на это.
На другом конце воцаряется тишина, но не глухая. Не пустая. Просто тяжёлая, как будто и он плачет вместе со мной.
— Мне больно это слышать, — приглушённо говорит он наконец. — Потому что я хочу быть рядом, Ана. Потому что знаю, что ты не можешь уйти. Потому что мы с тобой — два человека, застрявшие между тем, что должно быть, и тем, что на самом деле.
Я громко всхлипываю, сжимая мягкую ткань платья в кулаке. Мой голос — это уже просто одна большая и сплошная дрожь:
— Почему всё так сложно?
— Потому что ты слишком добрая, а я — слишком жду. Потому что мы боимся. Потому что... любим не тех. Или любим так, как не положено.
— Мне страшно, — ослабленно шепчу. — Я боюсь сделать больно Жулю. И себе. И тебе. Я просто хочу исчезнуть.
— Нет, — его голос становится твёрже, и я почти слышу, как он садится на диване в гостиной своего дома, зарываясь пальцами в шоколадные волосы. — Не исчезай. Никогда. Пожалуйста, Ана. Ты не одна. Я рядом, даже если только в телефоне, даже если только в мыслях, но рядом.
Он делает паузу, а потом говорит почти неслышно, как будто молитву:
— Если бы я мог, я бы просто сейчас забрал тебя оттуда. Без слов. Без объяснений. Просто — в место, где можно снова дышать.
Я уже не говорю. Только плачу. В этот момент не хочется ничего больше, кроме его объятий. Тех самых — тёплых, надёжных, настоящих. Он не обещает вечности. Он просто присутствует. Этого так много и так мало.
— Ты сильная, — шепчет он. — Ты справишься. Просто вернись. Сделай, что нужно. А потом... потом, когда ты будешь готова — я всё ещё буду здесь. Обещаю.
Я закрываю глаза и просто сижу — с телефоном у уха, мокрыми щеками, дрожащими пальцами и его голосом в голове. В сердце. Повсюду.
Забавно, как Педри всегда умел вернуть меня к жизни быстрее любых таблеток. Он был не просто решением моих проблем — он был их началом и одновременно тем, к кому я всегда возвращалась, даже когда уходила слишком далеко. Потому что верного исхода не было, был только он и мои чувства, которые я не смогла бы открыто пролить. Замкнутый круг, любовный треугольник, у которого не было границ.
Когда я наконец нахожу в себе силы подняться, колени всё ещё подрагивают, а внутри царит лишь одно — ощущение того, что я заново разбилась, теряя завершительные крупицы себя. Прохожу чуть дальше по коридору, как в бреду опираясь рукой на прохладную стену и толкаю от себя дубовую дверь, находя раковины и знакомые зеркала. Смотреть на себя в таком состоянии не хочется, но я случайно поднимаю взгляд и вздрагиваю. На меня смотрит слишком слабая, оголённая, но отчего-то всё ещё живая девушка, с бледной, почти фарфоровой кожей и красными глазами, окутанными чернотой пышных ресниц. Пытаюсь привести себя в порядок: ледяная вода на запястья и под глаза, скольжение салфеток по щекам, приглаженные волосы. Я надеваю эту маску «порядка» вновь, словно снова примеряя привычный образ — улыбка, уверенность, лёгкость. Только многим уже давно понятно, что это наглая ложь.
Еле слышно открываю дверь уборной и возвращаюсь в зал ресторана. Шум, свет, музыка, звон бокалов — всё кажется слишком громким. Слишком живым, а я будто нахожусь в совершенно другой плоскости.
Мама Жуля сразу же встречает меня тёплой, хоть и немного встревоженной улыбкой:
— Ma chérie, всё хорошо?
Я киваю и слабо улыбаюсь ей в ответ:
— Да, конечно, просто небольшой момент... Всё в порядке.
Механически сажусь обратно и беру бокал. Отпиваю маленький глоток, чтобы руки не дрожали и притворяюсь, что интересуюсь десертом, хотя меня и выворачивает наизнанку, от одного только его вида. Слушаю их разговор — про парижскую погоду, про дальних родственников и про какого-то неугомонного соседа. Дежурно киваю, вставляю пару кратких фраз и кажется, что у меня получается. Похоже, никто не видит, как я держусь на нитке.
Жуль неоднократно пытается поймать мой взгляд, но я каждый раз «случайно» отвожу глаза в сторону. Я не готова на него смотреть, не сейчас. Не после его оглушающего «скоро» и не после того, как наконец поняла очевидное — это не мой дом. Не моё место, не мой путь и не мой человек, ведь всё ощущается также болезненно, как иголка под ногтем. Мой путь... там, где у кофе чуть горьковатый оттенок. Где запах медицинского кабинета смешивается с лёгким бризом маракуйи и где мягкий голос вечно говорит: «Ты не одна».
Ближе к одиннадцати часам вечера, мы выходим из ресторана в полной тишине. Барселона мерцает мягкими огнями, воздух тёплый, обволакивающий, пахнет специями для паэльи и морской солью, но я не чувствую ни запахов, ни вечера, ни самой себя. Жуль открывает передо мной дверцу, и я сажусь в машину, застёгиваю ремень, как самый настоящий робот, молча и совсем не глядя в его сторону. Он быстро обходит авто, садится за руль, включает фары. Музыка не играет, радио — выключено и, наверное, слава Богу. Салон наполняется только звуками ночного города и наших дыханий.
Он ведёт автомобиль осторожно, плавно. Уверенно, как всегда, но даже в его руках теперь проглядывается что-то чужое. Что-то больше не про нас.
Я смотрю в окно, провожая глазами знакомые улицы. Кафе, у которого мы целовались в апреле. Маленький книжный с кривыми полками. Цветущий парк, в который он меня позвал на пикник, рисовать акварельными красками. Все те места, что когда-то были только нашими, а теперь — просто мимо. Просто чужие. Слёзы наворачиваются на глаза сами собой, пока он наконец нарушает удушающую тишину:
— Прости. Я... Я не должен был говорить это. Про свадьбу. Это была мама. Она... Она так радовалась. Я просто хотел, чтобы она почувствовала, будто всё идёт как надо. Как она мечтала.
Я сжимаю пальцы на коленях. Они почти онемели от вечного напряжения. Слова скапливаются у меня в горле, но ни одно из них не проходит через него. Я не злюсь. Я не хочу ругаться и закатывать истерику. Я просто... устала.
— Пожалуйста, — с надрывом говорю наконец. — Давай просто... не говорить. Сегодня. Я больше не могу.
Он поникши кивает, даже не глядя на меня.
— Хорошо, Ана, — почти шепчет. — Без слов.
И мы продолжаем ехать домой — как два пассажира одной, давно не нашей дороги, так сильно боящихся свернуть в разные стороны, оборвав все мосты, которые когда-то вели к нам.
Пока он аккуратно паркуется у виллы, в салоне всё ещё царит эта странная, напряжённая тишина. Та, где никто не кричит, но и никто уже не слышит и до конца не чувствует. Мы не держимся за руки. Мы не целуемся случайно, просто потому что, так сильно хочется и так мало. Мы просто выходим из машины, открываем дверь и поднимаемся в спальню. Молча.
Я раздеваюсь у кровати. Он — в ванной. Я отчётливо слышу, как течёт вода, накидывая на плечи халат. Мы оба присутствуем в одной комнате, но будто в разных реальностях и от этого руки дрожат.
Только когда он ложится рядом, в простыне и с тёплым дыханием у моего плеча, я слышу его голос — мягкий, почти виноватый и слишком неуверенный для того человека, которого я когда-то знала:
— Хочешь, я просто обниму?
Я молча киваю, и он прижимается ко мне сзади, осторожно, чересчур нежно, будто боится моментально сломать. Закрываю глаза и с полным ужасом понимаю, что не чувствую ничего. Ни тепла. Ни безопасности. Ни желания остаться. Всё, что я чувствую — это его отсутствие и непреодолимое желание написать другому «спасибо». За то, что поддержал. За то, что понимает меня и за то, что не бросает. За то, что не переходит черту и не ставит перед выбором.
Проходит пятнадцать минут, полчаса, час, я слышу мирное сопение рядом и всё же тянусь к телефону на тумбочке. Открываю избранные контакты, захожу в переписку и набираю семь заветных букв. На душе сразу же становится спокойней, правильней и я нажимаю кнопку «отправить». Сообщение улетает мгновенно, и в ночной тишине это почти звучит — будто крошечный вздох, который наконец-то вырвался наружу после долгих часов молчания. Телефон гаснет, но я продолжаю держать его в руке, прижав к груди, как будто это — спасательный круг, последняя нить, связывающая меня с чем-то настоящим. Только так получается уснуть.