Ставка

— Лиён, Лиён, проснись, посмотри на меня, — тихий шёпот в очередной раз заставил меня открыть глаза. Даже это действие отдалось тупой ноющей болью во всём теле, перед глазами было мутно, и я не сразу поняла, кто сидит передо мной. — Лиён, ты слышишь меня? — кивнуть не получилось, поэтому утвердительно моргаю, слышу облегчённый вздох.
Мой взгляд фокусируется, и я вижу перед собой Юнги. Сидит перед кроватью на одном уровне со мной, взгляд твёрдый и встревоженный, изучает меня, становится неуютно. Не хочу, чтобы он меня видел. Не хочу, чтобы вообще кто-то видел, что сотворил со мной Чонгук. От этих мыслей мне хочется заплакать, и солёная жидкость скапливается в глазах. Тело начинает дрожать, движение причиняет боль, а истерика только усиливается. Я хочу, чтобы он ушёл.

— Т-ш-ш-ш, Лиён, успокойся, всё хорошо, всё хорошо, его тут нет. Никто не причинит тебе боли.

Он гладит меня по волосам, успокаивая. Легче становится, но ненадолго. Душе тягостно от одного только воспоминания о своём положении.

— Вот же чёрт неугомонный... За следующую такую выходку на тот свет его отправлю, — шепчет сквозь зубы, а глаза его так и сверкают от негодования, и мне действительно хочется верить, что за меня кто-то заступится. — Лиён, я только посмотрю... — Юнги тянется рукой к тонкой простыни, покрывающей мою спину.

Я сжимаю зубы, когда он отодвигает в сторону тонкую ткань; выражение его лица почти не меняется, когда вся картина предстаёт перед ним. Его пальцы тянутся ближе к правому плечу и аккуратно проводят по чёрной нитке, удерживающей рассечённую кожу. Я всё равно вздрагиваю, хотя прикасается он почти невесомо.

— Это уже не заживёт, Лиён. Шрам останется. Мне жаль, — его слова не вызывают во мне почти никаких эмоций. — Тебе надо в больницу, сейчас же. Я отвезу тебя, — Юнги аккуратно поднимает меня на ноги. Сделать у него это получается гораздо лучше, чем у служанок, возившихся со мной почти двое суток. Как только пол оказывается под ногами, я стараюсь удержать крепкую стойку.

— Не надо в больницу. Пожалуйста, правда, я не хочу... — голос у меня сиплый, тоненький, так что я сама себя почти не слышу. Слёзы по щекам катятся, а он замер, смотрит на меня, за плечи придерживает.

— Почему, Лиён? Он тебя как-то запугал?

— Н-нет... Я... Я просто не хочу, чтобы кто-то видел... Всё это...

— Лиён, пока я рядом, никто и слова обидного не посмеет в твою сторону сказать. Не беспокойся ни о чём, если надо, то они с заклеенными ртами тебя осматривать будут.

Отрицательно трясу головой. Не хочу никуда ехать, не хочу в больницу, в это противное место. От одного только запаха медикаментов мне станет плохо, либо истерика случится ещё в машине. Хочу просто лечь и уснуть и не помнить, кто я и где я.

— Она же сказала, что не хочет, почему ты до сих пор не отвязался от неё?

Вздрагиваю. Хочу обернуться на этот голос, но Юнги меня удерживает, мотает головой, мол, Лиён, не смотри. Губы мои начинают дрожать, а ноги подкашиваться, страшно, очень страшно, пусть он уйдёт, ну, пожалуйста!

— Свали отсюда, Чон. Не нервируй меня ещё сильнее.

— Не забывай, в чьём доме ты находишься, Хён!

— А ты хоть иногда не забывай, что ты человек, а не зверь! — Юнги сдёргивает с меня простынь до половины, ровно так, чтобы открыть вид на мою голую спину. Не сдерживаюсь и начинаю рыдать в голос, закрывая рот рукой, едва не падаю на пол и хватаюсь за Юнги. Он вновь накрывает меня простынью и прижимает к себе аккуратно, бережно, знает, что моя спина болит. — Лучше уйди, Чон. Правда. Дай ей успокоиться.

Наступает тишина, разбавленная лишь моими громкими рыданиями, а потом дверь хлопает так, что пол под ногами дребезжит. Ещё сильнее плачу, чуть ли не кричу. А потом, минут через десять, успокаиваюсь, сильнее простынь на себя натягиваю, к Юнги прижимаюсь и замечаю, что мы уже не стоим, а сидим на кровати, и я плачу у него на плече. Что-то холодное упирается мне в ногу — опускаю глаза и вижу перед собой добермана. Испуганно отдёргиваю ногу, шипя от боли в ягодице, а собака немного наклоняет голову вбок, язык наружу высунув.

— Это Кинг и Дарк. Не бойся их, пока они были у меня, я их немного передрессировал, теперь они тебя защищать будут, — удивлённо смотрю дальше и вижу, что ещё один точно такой же доберман сидит возле окна и смотрит за нами пристально и внимательно. У меня по коже мурашки пробегают, и я возвращаюсь глазами к сидящему возле меня псу Кингу. Осторожно тяну к нему руку, касаюсь его головы, осторожно глажу; пёс с радостью соглашается на мою ласку, а потом облизывает мою руку. Немного улыбаюсь и продолжаю гладить его. — Я рад, что он тебе понравился. Чонгук держит их в строгости: обычно они не давали себя гладить, но пока они были у меня, немного расслабились. С Дарком всё и сейчас сложно, но я уверен, ты и с ним поладишь.

У меня на глаза вновь навернулись слёзы, только уже не от страха, я улыбаюсь. Вновь я чувствую в груди это человеческое тепло, доброту, заботу, которых мне так не хватало. Я готова бесконечно благодарить Юнги за это.

— Вы с Чонгуком... Такие разные...

— Лиён, я понимаю, что он зверски обошёлся с тобой, но... Знаю, его это не оправдывает, но у него есть причины такого поведения. И это не просто психические отклонения, хотя и они тоже. Я не говорю, что ты должна пытаться понять его, нет. Но я не хочу, чтобы ты думала, что он это просто так, из-за собственной прихоти. Безусловно, она тут тоже есть, но и для неё есть причина.

— Что это за причина? За что он так со мной? Я умоляю, Юнги, расскажи мне!

— Прости, Лиён, но я и так сказал уже то, что не должен был.

На этом он замолчал. В тишине мне было находиться непросто, поэтому я и сама, удивившись своей странной просьбе, вдруг попросила:

— Поговори со мной.

Юнги поднял вверх брови, а потом всё же немного прочистил горло, и мы начали разговор. Говорили о всякой ерунде: о погоде, о животных. Юнги подробно рассказывал, как нужно ухаживать за редкими породами собак, как их дрессировать, рассказал о том, как он учился в школе, как ежедневно прогуливал уроки и ссорился с семьёй. Его рассказы не были грустными или страшными, мы много смеялись, особенно я, давно уже не помнящая даже, что такое улыбка. Не знаю, сколько мы провели за разговорами, но потом Юнги собрался уходить. Внутри меня что-то треснуло, и я вцепилась в его руку, не желая отпускать.

— Тихо-тихо, Лиён, я вернусь, мы ещё увидимся, я тебе обещаю, — и он обнял меня. Вот так просто и легко, без сексуального подтекста, без лицемерия, просто обнял, выражая поддержку, и я опять заплакала, представляя свои последующие дни в полном одиночестве, наедине с жестоким тираном.

Но слёзы мои ничего остановить не смогли. Время прощаний истекло, и Юнги ушёл, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я осталась в комнате вместе с собаками, и Кинг, видимо увидев, что место возле меня уже освободилось, весело запрыгнул на кровать и лизнул меня в щёку. Я вытерла слёзы, опять посмеялась, потрепала пса по голове.

— Что ж, раз твой друг не очень разговорчив, видимо, с тобой мне придётся делить своё паршивое одиночество, — собака, словно поняв меня, гавкнула в ответ и высунула язык.
Я встала, скинув с себя простынь. Мне надоело вечно в неё укутываться, нужно было одеться. Одежды не было, поэтому я без всякого стеснения открыла шкаф Чонгука и достала одну из его футболок, надела. Стоило мне это сделать, как дверь приоткрылась, и бесшумной тенью в комнате появился Чон.

— Смотрю, ты уже освоилась, куколка. Что, и обедать со мной без лишних слов пойдёшь?

Разговаривать с ним не хотелось, а в желудке заурчало. Все двое суток я ничего не ела, только пила таблетки, что мне давали. Я молча кивнула головой, на что послышалась его наглая усмешка.

— Идём, — он кивнул в сторону двери, и я таким быстрым шагом, каким только могла, прошла мимо него. Вернее, хотела пройти. Чонгук не дал мне ни шагу дальше сделать, схватив за локоть; я остановилась, замерла. — Я ненавижу, когда в ответ молчат, куколка. Будь добра в следующий раз отвечать мне словами, хорошо?
Когда я говорила, что слушаться его не буду, это было не на эмоциях. Я по-прежнему не собиралась подчиняться ему и сейчас намеренно подняла голову, отведя в сторону взгляд. Отвечать ему я не собиралась.
Он выдохнул, прежде чем сказать:

— Прости, — прозвучало так тихо и так мягко. Но не вызвало у меня никаких эмоций. За что он извиняется? За поток унижений и боли? За мою испорченную жизнь?

— За что? — он потянулся ко мне рукой, и я уже не вздрагивала, как это бывало прежде. И правда, говорят, что человек привыкает ко всему. Даже к этой зверской жестокости...

— За это, — его холодные пальцы отодвинули в сторону мои волосы, оголяя плечо. На некогда гладкой коже образовался неровный рубец с окаймляющей его теперь чёрной нитью. При воспоминании о том, как кожу зашивали, меня едва не передёрнуло. Юнги сказал: «Это не пройдёт. Шрам останется». Смотреть на изуродованный участок кожи я была не в силах. — Знаешь, кого-то шрамы действительно уродуют. Они портят ту изысканность, которая присуща женщинам. Тебя они дополняют, Лиён. Ты красивая.

От его слов у меня внутри всё заледенело, а потом он подался немного вперёд, словно намереваясь поцеловать меня. Доберманы вскочили со своего места, мгновенно ринулись к нам; они заняли место сзади меня и оскалились с угрожающим рычанием, припадая на задние лапы, готовые в любой момент кинуться в атаку.

— Вот как... — удивление на его лице я видела так редко, что сейчас мне захотелось усмехнуться так, как он это обычно делал. — С этим я потом разберусь, сейчас идём есть.

Он отошёл от меня и направился прочь. Я поспешила вслед за ним, с некоторым облегчением отметив, что псы побежали вслед за мной.