Слабость Беса

В полумраке кухни, словно в сумрачном плену, взгляд мой бессмысленно блуждал, цепляясь за одну и ту же точку, а тело, словно маятник сломанных часов, тихо покачивалось в унисон с гнетущей тишиной. На столе, словно живое воплощение немой укоризны, возвышался пирог, испеченный с такой трепетной надеждой, и два бокала. Один – пуст, как зияющая пропасть моей души, а в другом плескалось шампанское – уже четвертый, робкая попытка бегства от жестокой реальности.

И я, обезумевшая от тоски, позвонила ему. Дура! Какой же неисправимой дурой я оказалась! Он сбежал на рассвете, словно вор, оставив лишь жалкий обрывок бумаги, словно брошенную подачку.

«Спасибо тебе за всё, Киса. Прости, что так получается, но иначе нельзя. Просто знай, что я никогда не желал тебе зла. Я хочу, чтобы ты была счастлива, и поэтому снова ухожу.»

Т.

Я заучила эту проклятую записку наизусть, спала с ней под подушкой, словно с иконой, ела и пила, неотрывно глядя на эти жестокие слова. Он не желает мне зла? Он отталкивает меня, словно я прокаженная, словно я несу заразу, но я не хочу этого, не могу, не в силах! Я хочу быть рядом, чувствовать тепло его дыхания, утонуть в его таинственной темноте, которая однажды стала для меня единственным спасением. Он помог мне выжить в этой кромешной, леденящей тьме.

Тимур – не просто человек. Он загадка, лабиринт с бесконечными поворотами, в котором я отчаянно пытаюсь найти хоть какую-то нить, ведущую к выходу. Я чувствую, я знаю, что небезразлична ему, вижу искры тайной страсти в его взгляде, и это единственное, что удерживает меня от окончательного падения в бездну отчаяния, единственная ниточка надежды. Хочу верить, отчаянно хочу верить, что это правда.

И вот, сегодня, сидя за этим столом, опьяненная не только шампанским, но и призрачной надеждой, я сорвалась и позвонила. Винила во всем этот проклятый напиток, ведь трезвой я бы никогда не набралась смелости. Но теперь уже неважно. Он не ответил. Струсил даже сказать, что не приедет, не нашел в себе сил. Я все поняла без единого слова. Обида душит, как удавка, слезы подступают к горлу, грозя вырваться наружу. Хотела просто увидеть его, но понимаю, чувствую, что его что-то мучительно держит. Что? Не могу понять. Если между нами действительно есть искра, почему мы не можем хотя бы попытаться?

И вот я снова здесь, одна, наедине с этим проклятым пирогом, в который вложила всю свою душу, всю свою любовь, всю свою надежду. Каждая ягодка на нем – символ моей любви, моих несбыточных мечтаний, моих глупых, наивных надежд. А он… он даже не удостоил меня жалким ответом. Молчание – это ведь тоже ответ, да? Самый жестокий, самый беспощадный, самый болезненный.

Боже, какая невыносимая боль. Словно вырвали кусок сердца, оставив зияющую, кровоточащую рану, которую ничем не залечить. И я знаю, я прекрасно понимаю, что сама виновата. Сама построила этот хрупкий замок из песка, который рухнул от малейшего дуновения ветра, от малейшего прикосновения реальности. Но почему он так жесток ко мне? Почему не дает мне ни единого шанса?

Я не прошу многого. Просто быть рядом. Чувствовать его тепло, видеть его глаза, растворяться в этой завораживающей, пугающей тьме, в которой я нахожу утешение. Разве это так много? Я готова учиться, меняться, пойти на все ради него. Лишь бы он был рядом. Лишь бы не оставлял меня в этой кромешной тьме, где без него так нестерпимо холодно и одиноко.

Вздрагиваю от звонка в дверь, словно от удара. Осушаю залпом четвертый бокал, и, пошатываясь, иду открывать, гадая, кто это вдруг решил меня навестить. Может быть, Ирка? Она звала меня в клуб, но я отказалась, хотела побыть одна, надеялась на чудо. Может, передумала и решила вытащить меня из этой тоски, из этого болота безысходности?

Но сердце обрывается, замирает, когда на пороге я вижу знакомый, огромный силуэт. Замираю, делаю прерывистый вдох, не веря своим глазам. Этого просто не может быть. Это всего лишь игра моего воображения.

— Ты пришел? — спрашиваю я, выдавливая жалкую, дрожащую улыбку.

— Пришел, — кивает он, продолжая стоять на пороге и изучающе, пронзительно осматривая меня с ног до головы, словно видит впервые.

— П-проходи, — спохватываюсь я и пропускаю его в квартиру, словно во сне.

В тесной прихожей мы оказываемся вплотную друг к другу. Я, пытаясь закрыть дверь, невольно утыкаюсь ему в грудь, чувствуя сквозь ткань его сильное, ровное сердцебиение.

— Таисия, — слышу его хриплый, обжигающий голос, и замираю, не в силах пошевелиться. Тимур кладет руки мне на плечи и слегка отодвигает, словно боится обжечься, словно я – хрупкий цветок, который может рассыпаться от одного неловкого прикосновения.

Я, слегка покачнувшись, смотрю, как он молча закрывает дверь на замок, словно отрезая нас от всего мира, и разувается. Любуюсь им, пока он вешает куртку на вешалку и выпрямляется, снова устремляя на меня свои черные, бездонные глаза, в которых я вижу отражение своей души. И я чувствую, как начинаю тонуть, медленно пропадать в этой бездне, теряя связь с реальностью.

— Я приготовила пирог, — иду на кухню, чувствуя его пристальный взгляд на своей спине, и тут же вспыхиваю, словно школьница. — Будешь? — спрашиваю я почти шепотом, входя в кухню и включая свет.

— Не нужно, — качает он головой и накрывает мою руку на выключателе своей, опуская ее вниз. Меня словно прошивает электрическим током, от которого перехватывает дыхание, я прерывисто вдыхаю воздух. Тимур тут же отдергивает руку, словно испугавшись, и садится на свой стул. Его стул. Как же быстро я присвоила его ему, как будто имела на это право.

Молча подхожу к столу и нарезаю пирог. Он не сказал, что будет, но… я знаю, я чувствую, что будет. Он любит мою еду.

— Чай? Кофе? — спрашиваю зачем-то шепотом, ставя перед ним тарелку с пирогом и кладя рядом вилку, помня, что он предпочитает есть именно ею.

— Шампанское, — кивает он на бутылку на столе, и я тут же киваю в ответ, усаживаясь рядом.

— Я сам, — перехватывает у меня бутылку и наливает в один бокал, подавая мне, а после и себе.

— С рождеством, — говорю тихо и протягиваю бокал для чоканья.

— И тебя, — выдает он, и я удивленно вскидываю брови, когда он залпом выпивает свой бокал, принимаясь за мой пирог.

Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь тихим звоном вилки о тарелку. Я наблюдала за ним, завороженная, как он ест мой пирог. Каждый его жест, каждое движение были наполнены какой-то необъяснимой притягательностью. Хотелось коснуться его, прижаться, почувствовать его тепло, но я боялась разрушить эту хрупкую реальность.

Он доел пирог и откинулся на спинку стула, устремив на меня свой пронзительный взгляд. Я почувствовала, как кровь прилила к щекам.

— Зачем ты позвонила? — спросил он хрипло, нарушив молчание.

Я опустила взгляд на свои руки, переплетая пальцы. Как объяснить ему все то, что творилось в моей душе? Как передать словами эту тоску, это отчаяние, эту безумную любовь? Безразличен мне? Нет. Он это знает,просто притворяется,что верит.

— Я… я просто хотела увидеть тебя, — прошептала я, не поднимая глаз.

Он молчал, и это молчание давило на меня, как тонна свинца. Я чувствовала, как слезы подступают к горлу. Неужели он действительно так равнодушен ко мне? Неужели все мои чувства, все мои надежды были напрасны?

— Таисия, — произнес он тихо, и я, наконец, подняла на него глаза. В его взгляде я увидела что-то новое — смятение, боль, тоску. И в этот момент я поняла, что не все потеряно. Что между нами все еще есть искра, которая может разгореться в пламя.— Таисия, — повторил он, словно пробуя мое имя на вкус. — Ты знаешь, что наши встречи… это ошибка. Что они ни к чему не приведут.

Я знала. Знала все это разумом, холодной логикой. Но сердце… сердце жило своей жизнью, не подчиняясь никаким доводам рассудка. Оно билось учащенно при одном только взгляде на него, трепетало от его прикосновений, замирало в предвкушении поцелуя.

— Я знаю, — прошептала я, обманывая его и себя.

Он встал, подошел ко мне и опустился на корточки, взяв мои руки в свои. Его ладони были теплыми, обжигающими. Я закрыла глаза, наслаждаясь этим мимолетным прикосновением. Сколько еще таких моментов мне будет отпущено? Сколько еще я смогу вдыхать его запах, смотреть в его глаза, слушать его голос?

— Не терзай себя, Таисия, — проговорил он, и в голосе его слышалась не просто боль, а крик истерзанной души. — Не терзай меня. Нам нельзя быть вместе, пойми.

Я открыла глаза и утонула в бездонном омуте его зрачков, где плескалось мучительное отражение моей собственной агонии. В этот самый миг, словно удар молнии, меня пронзило осознание: он страдает не меньше. Что эта невидимая, жестокая нить, связавшая нас, жжет его душу, терзает плоть так же неумолимо, невыносимо, как и мою.

— Х-хорошо, — выдохнула я, зажмурившись, отчаянно пытаясь удержать рвущуюся наружу бурю отчаяния и слез. Тимур здесь, передо мной, такой близкий и такой недосягаемый, и он хочет уйти. Снова и снова. И только сейчас, как холодная истина, пронзает меня мысль – он чего-то боится до смерти. "Нам нельзя быть вместе", – словно смертный приговор, разносится эхом его фраза.

— Мне нужно идти, — произнес он, отстраняясь, словно я прокаженная. Мои пальцы судорожно, как утопающий за соломинку, вцепились в его руку. Не знаю, что мною двигало, какая сила, но я вскочила, преграждая ему путь, словно безумная.

— Хорошо, — повторила я, кивая, словно сломленная, безвольная марионетка. — Поцелуй меня… — Слова сорвались с губ отчаянным, предсмертным шепотом. Я впилась взглядом в темную, пугающую бездну его глаз и увидела, как в них вспыхивает короткое, испуганное, почти животное пламя. — В последний раз… — Мои пальцы с мольбой впились в его руку, ища хоть какую-то опору в этом рушащемся мире.

— Таисия… — Он покачал головой, словно отгоняя кошмарное наваждение, и болезненно, страдальчески поморщился.

— П-пожалуйста, — взмолилась я, всхлипывая, словно маленькая девочка, потерявшаяся в толпе, и сделала шаг вперед, прижавшись всем телом к его груди, ища защиты.

— Не нужно! Не мучай меня, Таисия, — отшатнулся он, словно от огня. Мои губы дрожали, как осенние листья на ветру, и я чувствовала себя такой униженной, растоптанной, словно грязное пятно на дороге, что мечтала раствориться в воздухе, исчезнуть навсегда. Но ноги, словно против воли, словно околдованные, несли меня вперед. Шампанское? Иначе как объяснить эту безумную, опрометчивую, самоубийственную смелость?

— Один поцелуй, — прошептала я в сгущающуюся темноту и, встав на цыпочки, словно хрупкая балерина, потянулась к нему, как к последней надежде.

Тимур замер, как изваяние, не отрывая взгляда, испепеляющего меня насквозь. В этот миг я нутром поняла: если этого не случится, я умру. Просто не вынесу этой муки. Губы горели, словно от прикосновения раскаленного железа, и я, набравшись остатков храбрости, словно идущая на казнь, коснулась его губ. Но в ответ – ничего. Лишь холод вселенской пустоты и отстраненность ледяной глыбы. С отчаянным, сокрушенным вздохом я отпрянула, чувствуя, как лицо покрывается предательским, позорным румянцем.

Он не ответил на мой поцелуй. Неужели все дело во мне? Не хочет никаких отношений именно со мной. Неужели я ему настолько противна, что он не может даже прикоснуться?