Слабость Беса

Кулаки сжаты до побелевших костяшек, подбородок упрямо вздернут. Затяжка сигареты обжигает легкие, взгляд мечется по громаде особняка, словно ища выход. Одна рука, словно ища защиты, прячется в кармане куртки.

Белый, холодный, неприступный. Кто бы мог подумать, что в этих стенах затаилась такая гниль, как Сергей Римский? Отъявленный мерзавец, чье имя я проклинаю каждым ударом сердца. С первого взгляда почувствовал – он чудовище. То, как он обращался с Камиллой… Всегда. За лицемерным фасадом благопристойности. В глазах людских – столп добродетели. Уважаемый, обласканный. Ребенка из детдома взял! Какой подвиг, какое милосердие! Никто даже не подозревал, какая тьма клубится за этими серыми, монументальными воротами.

Я до сих пор слышу его гневные, ядовитые тирады, обрушенные на Камиллу. Тогда и сам получил сполна, пытаясь заслонить от него самое дорогое, что у меня было. Сначала – от приемного отца, а потом – от самой Камиллы, умолявшей не вмешиваться в "их дела". Объятия её были пропитаны слезами, а сердце – раздавлено болью. Я горел желанием оградить её от страданий, но лишь усугублял её участь. Бессилие душило, ярость сводила челюсти в судороге. Сколько раз я видел его смерть… Пуля во время тренировки. Удар ножом в ночной тиши. Удушение во сне. Эти мысли преследовали меня, превратились в навязчивую, болезненную идею. Я жаждал его смерти. И проклинал себя за то, что не успел. Камилла ушла первой. Вина грызла изнутри. Если бы я убил его тогда – все было бы иначе. Хотя, в глубине души, я понимал – это путь в пропасть. С рук бы не сошло.

– Тимур Алексеевич, – не обращаю внимания на приближающиеся шаги, продолжая прожигать взглядом ненавистный дом. Вернее – окно Камиллы. Белые шторы по-прежнему неподвижны, словно застыли в вечной скорби. – Пройдёмте со мной, – цедит у самого уха прихвостень Старика. Типичный гангстерский выродок в черном костюме и нелепых очках.

Докуриваю сигарету, демонстративно игнорируя его жалкое присутствие. Бросаю окурок на безупречный газон, зная, как Старик это ненавидит. Поднимаю взгляд, встречаясь с прищуренными, крысиными глазками. Усмехаюсь, сквозь боль и отчаяние.

Киваю, давая понять, что готов к этой пытке. Он разворачивается и направляется к парадной двери. Я плетусь следом, медленно, словно иду на казнь. Хочется бежать, сорваться в бойцовский клуб и выбить из себя всю эту боль, всю эту проклятую дурь. Но меня перехватили и доставили сюда. Прошла неделя с тех пор, как меня избили. Раны заживают, как на бездомной собаке. Почти ничего не осталось, разве что пара синяков на лице. Но мне не привыкать к боли. Она – моя постоянная спутница.

Дверь открывается, словно впуская в преисподнюю, и я, без колебаний, вступаю внутрь. Тяжесть наваливается мгновенно, удушая, парализуя волю. Словно проклятие висит в воздухе, пропитав каждый уголок этого дома. Кулаки сжимаются непроизвольно, перехватывая дыхание.

– Пройдёмте, – бормочет этот-как-его-там-зовут, чье имя стерлось из памяти.

Молча следую за ним, пытаясь похоронить свои чувства как можно глубже, замуровать их в самой темной бездне. Нельзя показывать Старку свою слабость. Подходя к двери, делаю глубокий вдох, восстанавливая дыхание, беру себя в руки. Ровное дыхание. Пустой взгляд. Готов к этой мерзкой встрече.

– Проходите, – откашливается мужчина и распахивает дверь в логово зверя.

Делаю два шага в комнату, и дверь за моей спиной захлопывается, отрезая путь к отступлению. Сжимаю и разжимаю кулаки, не отрывая взгляда от койки.

Старик лежит на огромной кровати, опутанный проводами, катетерами, капельницами и прочей медицинской аппаратурой. Искусственно поддерживаемая жизнь. Ходячий мертвец, прикованный к постели.

Улыбка, кривая, злорадная, расползается по моему лицу. Как же ему хреново! Этот вид – бальзам на израненную душу. Видеть его умирающим – болезненное блаженство, единственная отрада в этом проклятом мире.

– Чего… – не успевает договорить, как его скручивает мучительный кашель, сотрясающий его хилое тело. – Чего застыл? – произносит, захлебываясь и устремляя на меня свои еле приоткрытые, мутные, почти бесцветные глаза.

– Любуюсь на то, как ты подыхаешь, – хмыкаю, приближаясь и растягивая улыбку еще шире, чтобы эта тварь увидела мою радость, чтобы прочувствовала всю мою ненависть. Улыбаюсь искренне, без единой фальшивой ноты. Я действительно хочу, чтобы он сдох, чтобы искупить свою вину.

– Сядь, – сипит Старик, указывая дрожащей рукой на стул, но я и не думаю подчиняться. Делаю еще шаг вперед, рассматривая его исхудавшее, землистое лицо. Он будто тает на глазах, растворяясь в небытие. Питание, наверняка, только через трубки, искусственно поддерживая его жалкое существование.

– Постою, – небрежно бросаю, наслаждаясь его беспомощностью. – Говори, что надо, и я уйду. – Демонстрирую полное безразличие, достаю из кармана жвачку и нагло засовываю в рот, начиная демонстративно жевать, зная, как это его раздражает, как это его бесит.

– Ты уже знаешь, что мне нужно, – еле слышно выдавливает, пытаясь говорить громче, но у него не получается. Задыхается от собственного голоса, словно в комнате полно удушающего дыма.

– Если ты об этом, то говорить не о чем. Я ухожу, – говорю и решительно разворачиваюсь, готовый вырваться из этой гнетущей атмосферы.

– Стой, мелкий щенок! – рычит он так, что какие-то датчики начинают истошно пищать, разрывая тишину. Оборачиваюсь, на миг поверив, что моя мечта сбудется, и он сдохнет в муках прямо у меня на глазах.

– Ты сдох? – спрашиваю, делая шаг к нему, надеясь на чудо.

– До этого момента я тебя жалел, – кряхтит ублюдок, пропуская мой вопрос мимо ушей. Но я понимаю – ни хрена он не сдох. Разочарование обрушивается на меня, словно ледяной душ. – Я дал тебе возможность подумать, напоминал о себе. Но ты, упрямый сучонок, так и не пришел. – Слушаю его бредни вполуха, громко чавкая жвачкой, надувая пузыри и лопая их прямо перед его лицом. Вижу, как он краснеет, как его трясет от ярости, и мне становится немного легче.

– Я не буду браться за твои грязные дела, – говорю твердо, глядя ему прямо в глаза.

– Тебя никто не спрашивает! – снова рявкает он, едва не подпрыгивая на кровати. Сразу же обессиленно падает на подушку, тяжело дыша. – Я заберу у тебя всё, что ты имеешь. Работу, квартиру, близких… – замолкает, словно обдумывая свои слова. – Ах, да. У тебя же никого нет. Ты же мерзкий человек, которого все обходят стороной, как прокаженного. Ты такой же, как и я, Тимур. Я сделал тебя таким. Я знал, что ты подойдёшь для моих дел. Я тренировал тебя, щенок! И ты полетишь за границу, чтобы уладить все дела, – Он говорит, а у меня звенит в ушах, словно набат. Еле сдерживаюсь, чтобы не броситься на него, не отключить все эти проклятые аппараты, оборвав его никчемную жизнь.

– Нет, – качаю головой, отступая назад. – Я не такой. – Бурчу и плюю жвачкой ему на белоснежную постель. Жаль, что не в его отвратительное лицо.

– Такой! – кашляет он прерывисто, захлебываясь в собственной желчи, а я злорадствую, видя его муки. – Камилла не смогла вылепить из тебя слюнтяя. Ты ублюдок. Ты тот, кто может убивать. Ты безжалостен, – цедит он сквозь зубы, словно видит меня насквозь, словно читает мои мысли. Я ругаюсь под нос, пытаясь отогнать его слова.

– Не смей произносить её имя. – Буквально рычу, готовый разорвать его на части. – Ты. Этого. Недостоин. – Говорю по слогам, выделяя каждое слово, вкладывая в них всю свою ненависть и боль.

– Не смей приказывать мне, Бессонов! – не уступает Старик, несмотря на свою слабость. Удивляюсь, как у него еще хватает сил на эти бессмысленные слова. Но, кажется, он вошел во вкус, наслаждаясь моей яростью.

– Пошел нахуй, – рычу, разворачиваясь, чтобы уйти, чтобы навсегда забыть об этом кошмаре.

– Я даю тебе неделю! – кричит он мне в спину, захлебываясь в своем бессилии. – Через неделю твоя квартира превратится в пепел, а твой жалкий автосервис обанкротится… – Что-то еще кричит он мне вслед, но я захлопываю дверь, отрезая себя от его ядовитых слов, от его проклятий.

Вывалился из особняка, словно вырвался из могилы. Свежий, морозный воздух обжигал лёгкие, но не принёс долгожданного облегчения. Слова Старика – ядовитые змеи – впились в сознание, отравляя каждый вдох. Неделя. Неделя на то, чтобы потерять всё, что ещё осталось.

Радовало только одно. Он не знает про Таисию, а значит, я всё делаю правильно. Мне плевать с высокой колокольни на автосервис, на квартиру. Главное, чтобы моя девочка была в безопасности.

Распахнул ворота и помчался прочь с территории дома, ускоряя шаг, устремляясь подальше от этого ненавистного места.

Достал из кармана пачку сигарет и одну за другой выкурил, пока брёл по тротуару. В голове пульсировала только одна мысль – что делать.

Неделя. Неделя, и я потеряю всё. Потеряю… Что делать дальше? Что этот проклятый ублюдок предпримет, когда поймет, что даже после этого я не приползу? Что он ещё может отобрать у меня? У меня ничего нет. Вернее, ничего, о чем он знает. Моя главная слабость – скрыта, надежно спрятана.

С остервенением пнул подвернувшуюся глыбу льда, отправил под ноги очередной окурок и потянулся за новой сигаретой, но пачка предательски оказалась пустой. С досадой швырнул её на землю, ругаясь себе под нос.

Не сразу заметил, как в кармане завибрировал телефон. Первый, импульсивный порыв – выбросить его в ближайший сугроб, но всё же достал аппарат и хмуро посмотрел на незнакомый номер.

— Слушаю, — с вызовом бросил в трубку, чуть притормозил и начал вслушиваться в дыхание в динамике. — Алло, — злобно процедил и уже был готов сбросить звонок, когда до слуха донёсся голос. До боли знакомый.

— П-привет, — несмело произнесла она, и душа сорвалась в пропасть. Тася позвонила.

— Таисия? — переспросил я, судорожно втягивая воздух. Какого черта? Мы не виделись с того дня, как я сбежал из её квартиры. Я почти не появлялся дома и намеренно избегал любой возможности пересечься с ней. Я и не хотел. Не мог. Боялся не сдержаться.

— Д-да, — снова заикнувшись, сказала она. — Прости, если мешаю, — произнесла едва слышно, и во мне поднялась волна ярости от этих глупых слов. Она никогда не мешала. — Но сегодня Рождество… — замолчала, а я, словно громом поражённый, остановился, поднимая глаза к звездному небу. — Хочешь прийти ко мне? — выдохнула она, и я осел в сугроб, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Приглашает в гости… Черт! Это мучение, самое настоящее!

Я молчал. Мучительно, невыносимо долго молчал, не в силах выдавить из себя ни слова. Я не мог себе этого позволить, но ещё больше не хотел причинять ей новую боль.

— Я поняла, — отчаянно произнесла она, и в трубке раздался всхлип, который пронзил меня, словно кинжал. Плачет, сука! — Прости, что потревожила, — быстро выпалила и сбросила вызов, а я так и смотрел на уже погасший экран телефона, словно окаменев. Телефон мне, кстати, вернули, когда я приехал в этот проклятый дом. Сомнений не оставалось – это Старик учудил с нападением и выкрал мой телефон, чтобы выпотрошить его. Искал, за что можно зацепиться, что использовать против меня. Но я не настолько глуп, чтобы хранить компромат в этой бесполезной железяке.

Я сжал телефон в кулаке, чувствуя, как костяшки пальцев побелели. Ненависть к себе захлестнула, удушила. Как я мог позволить ей плакать из-за меня? Как я мог снова причинить ей боль, когда она и так столько выстрадала? Рождество… Блядь, Рождество! Время тепла, надежды, любви. А я, как проклятый призрак, скитаюсь в одиночестве, не в силах подарить ей ни толики счастья.

Боль скрутила его внутренности ледяным жгутом. Её всхлип – словно лезвие, пронзившее сердце. Он понимал, что должен держаться подальше, что её безопасность – превыше всего. Но как объяснить сердцу, израненному, но все еще бьющемуся ради неё, что его место не рядом? Она – свет в его тьме, единственная ниточка, связывающая его с человечностью. И он, чертов трус, отрезает эту ниточку своими же руками.

Стиснув зубы, он поднялся, отряхнул снег с куртки и решительно направился в сторону города.