Клан Смерти

Я разлепила веки с огромным трудом, будто ресницы склеил засохший мед. Первое, что обрушилось на меня — нестерпимая, пульсирующая боль в боку. Резкий спазм заставил меня судорожно вздохнуть, и в ту же секунду по щеке скатилась горячая слеза.

— Не шевелись. Швы еще совсем свежие, — раздался знакомый голос, и в измученном сердце шевельнулось странное, почти забытое чувство облегчения.

Прямо в ногах, на краю постели, сидел Каллум. Его прическа была безупречна: привычные каштановые волны обрамляли лицо. Как хорошо, что он не вернулся к тому нелепому зализанному виду из нашей последней встречи; иначе я бы не сдержала смех, и рана точно бы разошлась.

— Как тебе только пришло в голову соваться в те переулки в одиночку? — спросил он, и голос его мгновенно утратил мягкость, став резким и обвиняющим.

Заботливый брат исчез. Теперь он сидел, властно скрестив руки на груди и тяжело хмуря брови; в его глазах читалось холодное недовольство. Я попыталась огрызнуться, но в горле было так сухо, словно мне туда насыпали раскаленного песка.

— Воды... — выдохнула я, чувствуя, как потрескавшиеся губы саднит от каждого движения.

Каллум поднялся и подошел к столику в углу комнаты. Стеклянный графин и стакан тускло мерцали в мягком свете свечей. Он наполнил стакан и вернулся к кровати. Осторожно, почти нежно придерживая мою голову, брат помог мне сделать несколько спасительных глотков.

Когда жажда отступила, я снова бессильно откинулась на подушки.

— Твоя забота меня пугает, — прохрипела я с болезненной усмешкой.

Это было всё, на что хватило сил. Честно говоря, в своей спальне я ожидала увидеть кого угодно — даже разгневанного отца, но только не Каллума. Последний раз он вел себя так в моем далеком детстве. Ему тогда было двадцать пять, а мне всего девять. Я отчетливо помнила тот день: меня наказали за очередную выходку, и я, не придумав ничего лучше, решила спуститься в сад с балкона третьего этажа. Глупое и отчаянное решение для маленькой девочки.

Я старалась действовать осторожно, мне даже удавалось ловко находить опору на каменных выступах замка, но в какой-то момент нога соскользнула. Я сорвалась. В тот день я впервые узнала, что такое перелом и что такое море слез, которые невозможно остановить. В наказание за ту выходку отец запер меня в комнате на целый месяц.

В детстве я была невыносима: капризная девчонка, чьи требования и вспышки гнева доводили служанок до исступления. Только Слоун, бывшая тогда моей няней, умела усмирять мой пыл. Но стоило ей выйти за дверь, как доставалось всем вокруг. Жалобы летели к отцу градом, но даже он не находил на меня управы.

И тогда приходил Каллум. Он осторожно помогал мне подняться с постели, мы садились на ковер, и он часами читал мне книги или пересказывал события своего дня. Но те времена давно превратились в пепел.

Я взглянула на него сейчас и поймала мимолетную тень на его лице. В его глазах смешались раздражение и... страх. Настоящий страх за меня. На мгновение мне показалось, что, несмотря на годы отчуждения и бесконечные ссоры, та связь между нами еще жива.

— Ты же знаешь, я всегда готов быть рядом, — Каллум едва заметно улыбнулся.

Звучало красиво, но эта внезапная идиллия меня насторожила. Я слишком хорошо знала брата и всегда ждала момента, когда он снова разобьет мне сердце, как хрупкую стеклянную игрушку, забытую на краю стола. И я, верная себе, решила разрушить этот момент первой.

— О да, ты всегда оказываешься рядом, — по моим губам расползлась ядовитая усмешка. — Особенно когда выпадает шанс окунуть меня лицом в грязь или в очередной раз напомнить, какая я никчемная слабачка.

Каллум вскинул брови, на его лице отразилось подлинное изумление. Он явно не ожидал такого выпада. Но хоть я и была ранена, рассудок меня не покинул. Внутри вскипели старые обиды; я понимала, что его доброта — товар скоропортящийся. Его милосердие могло в любую секунду смениться ледяной жестокостью. Я помнила его поддержку, но еще отчетливее я помнила его слова, которые резали по живому глубже любого клинка. Я не могла позволить себе снова угодить в ловушку его «заботы».

— Знаешь, Каллум, — отчеканила я с холодной решимостью, — иногда помощь выглядит иначе. Иногда лучший способ помочь — это просто оставить меня в покое.

После моих слов глаза Каллума вспыхнули яростью. Его лицо исказилось, а воздух в комнате задрожал от почти осязаемого напряжения.

— Хорошо, — произнес он нарочито спокойным тоном, за которым явственно проступала угроза. — Я пытался быть «хорошим братом», пока ты валялась в беспамятстве. Но раз ты снова решила строить из себя вечно непонятую стерву, спешу обрадовать: отец в ярости. Он ждет тебя в тренировочном зале к вечеру. Собирается лично преподать тебе урок, как нужно держать оружие, чтобы не возвращаться домой с дырой в боку.

— Спасибо, что так усердно работаешь секретарем у нашего отца, — прошипела я, впиваясь ногтями в ладони. — Я обязательно передам Крейвену, что Клан больше не нуждается в его услугах — ты справляешься с ролью посыльного куда лучше.

Это ударило Каллума по живому. Его лицо на миг побледнело, а затем исказилось маской чистой, концентрированной ярости. Он резко навис надо мной, и я кожей почувствовала исходящую от него волну кипящего гнева.

— Наступит день, — выцедил он сквозь стиснутые зубы с ледяным презрением, — когда я стану единственным, к кому ты приползешь за спасением. И тогда я просто рассмеюсь тебе в лицо. Потому что я снова окажусь прав.

Его слова не испугали меня — они подбросили дров в мой внутренний костер. Злость накатывала тяжелой приливной волной, сметая остатки благоразумия.

— Выметайся из моей комнаты, неуравновешенный придурок! — выплюнула я ему в лицо.

Каллум лишь насмешливо оскалился, отступил на шаг и вышел, оставив меня наедине с бушующим штормом эмоций. Дверь захлопнулась с тяжелым грохотом. Гнев наполнял каждую клетку моего тела, требуя выхода.

В бессильной ярости я начала исступленно колотить кулаками по одеялу. Взгляд упал на стакан, из которого брат только что поил меня водой. Схватив его, я со всей силы швырнула стекло в дверь. Стакан разлетелся на тысячи сверкающих брызг, и звон осколков отозвался в моем сердце эхом всех накопленных разочарований.

Я ненавидела всех: брата, отца, саму себя за то, что вечно оказывалась козлом отпущения.

Половину столетия я терплю это никчемное существование, и самое горькое — я привязана к этой семье кандалами долга. Другой Клан примет меня, только если я явлюсь к ним в качестве безмолвной невесты. А люди... люди шарахаются от нас, как от чумы. Для них Тени — порождение тьмы и проклятые дети Богини Смерти, Мориган. Они признают лишь её сестру, Ардиган — Богиню Жизни. Какая злая ирония: Смерть дарует своим детям вечность, в то время как Жизнь безучастно взирает на то, как её любимцы-люди, не прожив и века, обращаются в прах.

Стиснув зубы и превозмогая пульсирующую боль, я сползла с кровати. Настало время собираться на очередную «воспитательную» экзекуцию к отцу.

Каллум мерил шагами извилистые коридоры замка. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в гнетущей тишине. Вечернее солнце давно скрылось, оставив на стенах из холодного камня лишь бледные, умирающие отблески. К счастью, обитатели цитадели были поглощены своими делами: сейчас Каллум не вынес бы ничьих голосов. Попадись ему кто-нибудь на пути — и он бы не сдержался. Гнев, точно черная ядовитая волна, поднимался в груди, грозя захлестнуть рассудок.

Чужая магия, пульсирующая в его венах, словно тернистая лиана, сжимала сознание. Она искажала мысли, отравляя восприятие мира неконтролируемой яростью и проблесками безумия. Последние годы Каллум ежечасно проклинал тот день, когда поддался воле отца и согласился забрать магию сестры себе. Тяжесть этого выбора ощущалась физически — ледяные цепи, сковавшие саму душу.

Ему нужно было срочно прийти в себя. Каллум передумал идти в свои покои: он знал, что в очередном приступе неконтролируемой злобы просто разнесет в щепки дорогую мебель. Он резко свернул к тренировочному залу. Тяжелые дубовые двери, украшенные резьбой с изображениями древних битв, подались с натужным скрипом, впуская его в это святилище стали и крови.

Зал был пуст, и это казалось странным. Обычно здесь царила напряженная энергия: звенели клинки, раздавались резкие выкрики воинов, оттачивающих мастерство. Но сейчас Каллума встретила лишь оглушительная тишина. «Так даже лучше», — пронеслось в голове. Ему требовалась помощь отца, но прежде он должен был укротить зверя внутри себя самостоятельно.

Оружие застыло вдоль стен: мечи с изогнутыми лезвиями, копья с хищными наконечниками, массивные щиты. Каллум подошел к стойке, и его пальцы сомкнулись на холодной рукояти меча. Закрыв глаза, он попытался сосредоточиться, усмиряя хаос в мыслях. Сталь со свистом покинула ножны. Он начал наносить размашистые удары, рассекая воздух, будто надеялся разрубить невидимые оковы, стягивающие грудь. Каждый выпад был отражением его внутренней войны: гнев на собственную слабость, жгучая ненависть к отцу, возложившему на него эту непосильную ношу.

Внезапно за спиной раздался едва уловимый шорох — звук, заставивший его сердце на мгновение пропустить удар.

Не заставив его долго ждать, из густой тени плавно выступила Слоун. В полумраке её фигура казалась почти призрачной. Было непривычно видеть её без доспехов, которые обычно придавали ей вид суровой воительницы. Свободная синяя рубашка мягко струилась по телу, а кожаные штаны облегали бедра, подчеркивая их изящную силу. Каллум невольно задержал взгляд на её распущенных волнистых волосах — от них исходил тонкий, терпкий аромат барбариса.

Он не удивился её появлению. У Слоун была странная привычка: затаиться в тени и безмолвно наблюдать за чужими тренировками. Каллум помнил, как в юности Трейнор выделил ей отдельного наставника, с которым она до изнеможения постигала искусство смерти. То были годы упорного труда и жестоких уроков; стремление Слоун к совершенству всегда было одновременно завораживающим и пугающим.
Она стояла неподвижно, и её взгляд оставался холодным и непроницаемым, как поверхность замерзшего озера. Каллум кожей чувствовал бурю эмоций, скрытую за этой маской, но разгадать их не мог. Прошло несколько напряженных минут, прежде чем она нарушила тишину с едва уловимой издевкой:

— Снова пытаешься показать мастерство, которого нет?

Каллум криво усмехнулся, вложив в голос нарочитую усталость:

— Увы, демонстрировать его сейчас совершенно некому.

Слоун медленно наклонила голову, словно взвешивая его слова. В этот миг между ними возникла невидимая, но плотная преграда — тонкая нить из старых разочарований и недосказанности. Он понимал: её шпилька была не просто насмешкой, а призывом. Она хотела вновь увидеть в нем ту искру, которая когда-то горела ярко и неугасимо, прежде чем её отравила чужая магия.

— А может, ты просто ищешь не того зрителя? — Она чуть приподняла уголок губ, и в её голосе прозвучал открытый вызов. — Или ты попросту боишься показать, на что еще способен?

Каллум почувствовал, как в груди вскипает старое, жгучее желание — доказать и себе, и ей, что он не просто тень на фоне её безупречных триумфов. Внутри него разгорался азарт, и он бросил решительно:

— Пожалуй, пришло время это изменить.

Каллум кивком указал на стойку с оружием, предлагая ей право первого выбора. Она лишь небрежно тряхнула головой, коснувшись ладонью изящного эфеса на бедре.

— Предпочитаю свое, — отозвалась она с тонкой усмешкой.

— Как знаешь, — Каллум изобразил показное недовольство, хотя внутри всё натянулось, как тетива. Он слишком хорошо знал: Слоун — не тот противник, которого можно недооценивать.

Когда они вышли в центр арены, Каллум на миг замер. Каменный пол был испещрен шрамами от сотен поединков. Он ждал стремительной атаки, но Слоун не спешила. Она начала обходить его по кругу — грациозный хищник, выжидающий идеальный миг для броска.

Каллум крепче сжал рукоять, ощущая привычный холод металла. Решив действовать на опережение, он зашел снизу, пытаясь подсечь её и сбить с ног. Но Слоун легко, почти воздушно отскочила в сторону. На её губах заиграла коварная улыбка — она читала каждое его движение, словно открытую книгу.

Но вместо того чтобы продолжить танец стали, Каллум внезапно рассмеялся. Он выпустил меч, и тот со звоном рухнул на плиты. Шагнув прямо на Слоун, он не стал уклоняться от её клинка. Оказавшись в опасной близости, он увидел на её лице неподдельное замешательство. Действовать нужно было быстро, не давая ей опомниться.

Каллум властно обхватил её лицо ладонями, пальцы скользнули по скулам, и он впился в её губы поцелуем. Слоун попыталась сопротивляться — всего лишь мгновение, — но инстинкты оказались сильнее воли. Память о временах, когда они были единым целым, взяла верх, и она ответила ему с той же неистовой страстью.

Поцелуй становился глубже, дыхание сбилось. Руки Каллума скользнули по её спине, сминая тонкую ткань рубашки, как вдруг Слоун резко отпрянула. Из его груди вырвался стон разочарования — будто у него отняли само право на жизнь.

— Твой отец, — выдохнула она, торопливо поправляя волосы и возвращая лицу маску ледяного спокойствия. — Он идет сюда.

— Совсем забыл, — вымолвил Каллум, и в его голосе прозвучало искреннее сожаление. Тень авторитарного присутствия Трейнора вновь накрыла его мир, подавляя любую попытку личного счастья.

— Снова по твою душу? — Слоун вскинула бровь, и в её глазах сверкнуло недовольство. — Я думала, он давно перестал тебя избивать.

— Зато это помогает, — отозвался Каллум, пряча внутреннюю боль за напускным легкомыслием. Он знал, как скептически она относится к методам его отца. — Ярость утихает, остается только... жалость.

Слоун хмыкнула, и её губы искривились в колкой, но понимающей усмешке:

— Что ж, заметь: ты больше не злишься. И я для этого даже пальцем тебя не тронула.

Каллум почувствовал, как в груди закипает странная смесь облегчения и недоумения. Он смотрел на Слоун, будто впервые осознавая всю глубину их связи. Она была для него не просто соперницей или тенью из прошлого; она стала его единственным щитом от наступающего мрака.

Он уже собирался, по своему обыкновению, отшутиться, но тяжелый грохот открывающихся дверей оборвал его на полуслове.

На пороге замер Трейнор Норт. Глава Клана выглядел как всегда: хмурый, безупречный и пугающе уверенный в себе. Его седые волосы были аккуратно уложены, а синие глаза сверкали холодным недовольством. Кожаные доспехи плотно облегали мускулистую фигуру, превращая его в подобие неприступной скалы. Для завершения образа не хватало лишь тяжелого фиолетового плаща.

— Какая редкая идиллия, — произнес он с долей презрения, словно само присутствие их двоих в одном зале было чем-то непозволительным.

Слоун учтиво, но сдержанно склонила голову.

— Полагаю, двум командирам не помешает совместная тренировка, — спокойно ответила она, однако в её голосе проскользнула едва заметная нотка дерзости.

Трейнор проигнорировал колкость. Он перевел тяжелый взгляд на сына, а затем вновь посмотрел на Слоун, чуть дольше обычного, будто выискивая в ней невидимую трещину.

— Даже удачно, что я застал вас обоих, — произнес он с ледяной полуулыбкой.

— Дом Кровавого Сердца почтит нас визитом на этой неделе, в честь праздника Кровавой Луны. Полагаю, Слоун, ты будешь рада встрече с братом.

— С братом? — Слоун заметно вздрогнула. В её голосе прорезалась неприкрытая тревога. — Но ведь наш Дом всегда представлял мой отец.

Трейнор пренебрежительно пожал плечами, давая понять, что подробности его не заботят.

— Славий написал, что твой отец не сможет прибыть. Он будет присутствовать от его имени.

Лицо девушки стремительно побледнело, а губы сжались в тонкую, напряженную линию. Она не проронила ни слова, погрузившись в какие-то мрачные, гнетущие мысли. Каллум с нарастающим удивлением наблюдал за ней. Они не виделись со Славием больше века, и он не мог взять в толк, почему одно лишь упоминание о брате вызвало у неё не просто настороженность, а тень подлинного страха.

Трейнор снова обратился к ним, теряя интерес к беседе:

— Свободны. И если увидите Рианнон, поторопите её. Терпеть не могу ждать, — бросил он и направился к стойке с оружием, где его пальцы принялись профессионально перебирать клинки.

Каллум коротко, подбадривающе сжал плечо Слоун. Они направились к выходу, но тяжелое оцепенение, сковавшее девушку, никуда не исчезло.

— Надеюсь, он не слишком суров с ней сегодня. Она едва оправилась после ранения, — тихо прошептала Слоун, и её голос слегка дрогнул.

— Уверен, её регенерация уже сделала свое дело, — попытался успокоить её Каллум. — Плеваться ядом Рианнон умеет в любом состоянии, даже при смерти.

Она слабо, вымученно улыбнулась, но в глазах по-прежнему застыла глубокая тревога. Дойдя до жилого крыла, Каллум почувствовал необходимость сказать что-то еще, но слова застряли в горле. Он не решился напрашиваться к ней, а она не проявила инициативы. Оба понимали: сейчас тишина — лучший лекарь. Не проронив больше ни звука, они разошлись по своим спальням.

Я стояла перед зеркалом, придирчиво изучая свежее «украшение». Подушечки пальцев скользнули по рваным, багровым краям шрама; зрелище было не из приятных, но меня это не пугало. Пройдет немного времени, регенерация возьмет свое, и на месте этого уродливого следа кожа вновь станет безупречно гладкой, не оставив и намека на встречу со смертью.

Дверь спальни тихо скрипнула, и на пороге возникла Слоун. Она подошла почти бесшумно, едва заметно улыбнулась и мягко коснулась губами моей щеки.

— Рада, что ты жива, — прошептала она, и в её голосе прозвучала редкая, неприкрытая теплота.

— Сама в шоке! Пришлось унижаться и просить помощи у Селестии. Честно говоря, я до последнего ждала, что она просто позволит мне истечь кровью у своих ног, — невесело пошутила я.

Слоун привычно закатила глаза, но тут же посерьезнела:

— Тебя ждет отец, — напомнила она, и я невольно поморщилась. — Я только что от него. Он сам на себя не похож.

— В каком смысле? — я нахмурила брови. — Забыл выдать тебе порцию дежурных комплиментов?

В ответ Слоун шутливо, но весьма ощутимо ущипнула меня за предплечье. Я вскрикнула — рана в боку отозвалась резкой вспышкой боли.

— Мерзавка, — бросила она с мимолетной улыбкой, которая тут же погасла. — Я видела его в тренировочном зале. Он готов метать молнии. Трейнор чем-то взбешен, Рианнон. По-настоящему.

— Он всегда недоволен, а уж если в деле замешана я — это его естественное состояние, — отозвалась я с горькой усмешкой.

Слоун молча наблюдала, как я через силу натягиваю тренировочную тунику. В её взгляде читалось нечто большее, чем сестринская забота. Она словно пыталась прощупать не только мои затянувшиеся раны, но и то, что творилось у меня в душе. Я знала, что она прикроет мне спину в любой схватке, но сейчас её пристальное безмолвие давило на плечи тяжелым могильным камнем.

— Будь с ним осторожна, — произнесла она наконец. — Кажется, сегодня тебе придется выложиться по полной.

Я лишь неопределенно пожала плечами, скрывая за этим жестом нарастающую тревогу, и направилась к выходу. Слоун осталась стоять у зеркала. Её отражение казалось таким же неподвижным, как и она сама — застывшая фигура, поглощенная мрачными мыслями.

Вечер затопил коридоры замка густой, зловещей тенью. На каждом повороте замерли стражники: их лица, высеченные из холодного камня, не дрогнули, когда я прошла мимо. Они не удостоили меня даже мимолетным взглядом, словно я уже была призраком.

У дверей тренировочного зала я коснулась морозного металла ручки и на мгновение замерла. Внутри всё вопило о сопротивлении; мне отчаянно нужно было натянуть маску абсолютного безразличия. Но стоило мне переступить порог и встретить ледяной взор отца, как эта маска пошла трещинами. Трейнор смотрел на меня так, словно вознамерился прожечь во мне дыру одним лишь взглядом.

Я не успела сделать и шага, как воздух прорезал резкий свист. Кинжал промелькнул в дюйме от моего виска. Инстинкты сработали быстрее мысли: я уклонилась, и сталь с глухим стуком вонзилась в дубовую панель за моей спиной. Сердце испуганной птицей забилось в ребра.

— Рад видеть, что хоть капля ловкости в тебе сохранилась, — процедил отец. Его голос был холоднее подземелий.

— А ты, как всегда, пренебрегаешь приветствиями, — парировала я, изо всех сил подавляя дрожь в голосе.

Обойдя его по широкой дуге, я направилась к стойке с оружием. Моя рука потянулась к привычному мечу — мне нужно было что-то весомое, способное держать дистанцию. Но отец не собирался давать мне фору.

— Обойдешься без меча. Насколько я слышал, теперь ты предпочитаешь кинжалы, — в его тоне сквозила ядовитая издевка.

При упоминании моего позора поврежденный бок отозвался вспышкой пронзительной боли, словно подтверждая его правоту.

— Мне льстит твоя осведомленность, отец, — холодно бросила я, стараясь не выдать гримасой мучительное напряжение в мышцах.

Его синие глаза опасно сузились.

— Ты опозорила меня своим поражением, — выдохнул он с безграничным презрением. — Я муштровал тебя с колыбели, и что же в итоге? Моя дочь пала... И от чего? От какого-то жалкого кинжала!

На последнем слове его голос сорвался на яростный рык. Я лишь поморщилась, чувствуя, как внутри закипает ответная буря. Да, он тренировал меня, но никогда не искал подхода — он лишь ломал. Для меня он всегда был никчемным наставником, и я годами требовала другого учителя. Но его гордыня была непоколебима: своих детей он должен был калечить сам.

Развернувшись к стойке, я выхватила пару кинжалов с длинными, опасно тонкими лезвиями. Не проронив больше ни слова, я мгновенно ушла в боевую стойку. Тело парадоксально расслабилось, дыхание выровнялось, становясь глубоким и размеренным. Я чувствовала, как магия и ярость сплетаются в моих мышцах, готовясь сорваться с цепи.

Отец окинул меня насмешливым взглядом, и его губы искривились в презрительной усмешке.

— С такой никчемной стойкой я уложу тебя на лопатки в два счета, — бросил он с непоколебимым превосходством.

— Может, и уложишь, — ядовито отозвалась я, и по моим губам скользнула ответная ухмылка. — Но не забывай: ты учил меня не только драться, но и выгрызать победу любой ценой.

По залу раскатился громовой хохот Трейнора. Я удивленно округлила глаза — его смех был пропитан таким пренебрежением, будто я сморозила величайшую глупость в жизни.

— О каких победах ты лепечешь, Рианнон? О тех, где ты в лесу кромсаешь головы безмозглым гулям? Сегодня ты была в настоящей схватке и чуть не сдохла!

Его слова ударили наотмашь, словно ледяная волна. Я до боли сжала рукояти кинжалов, пытаясь подавить вспышку ярости — нельзя было позволить ему упиваться моей слабостью.

— Я не сдавалась до последнего! — выкрикнула я, и в голосе против воли прорезались оправдательные нотки. — Но тот кинжал... я никогда не видела ничего подобного. Черный металл, будто саму бездну выковали в лезвие!

После моих слов в зале воцарилась звенящая, мертвая тишина. Отец замер, уставившись на меня расширившимися глазами. В их глубине что-то вспыхнуло — узнавание или затаенный страх. Он взвешивал каждое мое слово, и когда тишина стала почти невыносимой, он заговорил.

— В таком случае, — твердо произнес он, и воздух вокруг натянулся, как струна, — мне придется выбить из тебя эту беспомощность.

Не дав мне и секунды на раздумья, он сорвался с места. Быстрый, как тень, Трейнор понесся на меня, сжимая кинжал наготове.

Я не успела отскочить. Ноги будто налились свинцом и приросли к плитам пола, а инстинкты на миг оцепенели. Я попыталась парировать, но мой клинок лишь бессильно скользнул по его стали. Отец резким, выверенным движением полоснул меня по предплечью. Боль была ослепляющей. Я почувствовала, как по запястью хлынула горячая кровь, оставляя за собой пульсирующую алую дорожку.

— Ты что, убить меня вздумал?! — выкрикнула я. Шок пополам с гневом душили меня.

— Нет! Я учу тебя защищаться! — Его голос сорвался на хрип от запредельного напряжения.

В следующую секунду он провел скользящую атаку под ребро. Я едва успела уйти с линии удара, но сталь все же полоснула по боку, оставив на коже жгучий, огненный след.

Внутри вспыхнуло пламя ярости. Я не могла позволить ему раздавить себя. Собрав остатки сил, я резко разорвала дистанцию, уходя от повторного выпада. Адреналин вскипал в венах, вытесняя боль; я была готова драться до последнего вздоха.

Я вновь приняла боевую стойку, игнорируя его издевки о моей «никудышности». В воздухе застоялся тяжелый запах пота и старого дерева, а неверный свет свечей бросал на стены тренировочного зала причудливые, изломанные тени.
Мне нужно было нащупать его слабое место, но за десятилетия тренировок я так и не преуспела в этом. Тени живут долго: отцу перевалило за вторую сотню лет, за его плечами остались десятки кровавых кампаний. Наша регенерация — великий и страшный дар Богини Смерти, Мориган — стирала шрамы с тел, будто сама память о боли не имела права осквернять нашу кожу. Но старые раны на душе заживать не спешили.

Трейнор начал обходить меня по кругу, кривя губы в презрительной усмешке. В его глазах сверкали холодные огни абсолютной уверенности. Медленным, демонстративным движением он выхватил второй кинжал.

Ставки выросли: теперь мне нужно было не просто выстоять, а буквально выжить, не получив новых тяжелых увечий. Он двигался как матерый хищник, выжидающий идеальный момент для смертельного броска.

— В последнее время ты слишком часто меня разочаровываешь, — бросил он, но я не повела и бровью. Я ждала его выпада, надеясь использовать его же инерцию против него. Внутри бушевал шторм: первобытный страх, жгучая обида и отчаянная жажда доказать, что я чего-то стою.

— Если бы Каллум не бегал к тебе с жалобами по каждому поводу, я была бы твоей «любимой и послушной» дочерью, — ответила я с открытым вызовом, стараясь скрыть предательскую дрожь в голосе.

Брат всегда был золотым ребенком, купавшимся в лучах отцовского одобрения, в то время как я была обречена вечно мерзнуть в его тени.

— Поверь, — голос отца налился сталью, — как только я закончу с тобой, я займусь твоим братом.

В этих словах звучало не просто обещание расплаты, а зловещая угроза, от которой по спине пробежал холодок.

Адреналин ударил в голову. Я ловила каждое его движение, пытаясь предугадать следующий выпад, но Трейнор был подобен вихрю — стремительный, непредсказуемый и смертоносный. Я резко ушла в сторону, едва разминувшись с его сталью. Взгляд отца стал предельно сосредоточенным; я видела, как он сжимает пружину для новой атаки. Собрав волю в кулак, я применила старую технику клана и бросилась вперед с яростным, самоубийственным выпадом.

Он ожидал контратаки, но не такой агрессии. Мой кинжал прочертил дугу, метя в его запястье. Трейнор грациозно уклонился, но я кожей почувствовала: теперь он воспринимает меня всерьез. Это был мой единственный шанс.

— А вот это уже интересно, — обронил он, и в его голосе впервые за вечер промелькнула искра скупого одобрения.

Я не позволила себе расслабиться — похвала отца часто оказывалась самой опасной ловушкой.

Я провела еще одну серию ударов, на этот раз намеренно сделав их чуть более предсказуемыми. Отец легко парировал их и мгновенно перешел в наступление, едва не задев меня встречным выпадом. Я успела отпрянуть, но на миг открылась. Нужно было менять тактику, использовать свою природную скорость против его векового опыта.

Я начала двигаться быстрее, превращая бой в стремительный, рваный танец. Я кружила вокруг него, заставляя его постоянно разворачиваться и терять концентрацию. В какой-то момент мне показалось, что он начал выдыхаться: движения утратили былую легкость, а дыхание стало тяжелым. Улучив момент, я собрала все силы и совершила обманный прыжок, целясь кинжалом прямо в его незащищенный бок.

Но хищника нельзя было недооценивать. С рефлекторной быстротой он перехватил мое запястье и жестким рывком впечатал меня в стену. Я ощутила лопатками холод камня, а горлом — ледяное прикосновение кинжала.

— Ты всё еще не понимаешь, — проговорил он тихо, с железной твердостью. — Бой — это не только мышцы. Это стратегия. Умение знать шаги противника раньше, чем он сам их осознает.

Стиснув зубы, я сделала резкий, ломающий рывок и вывернула руку из его захвата. В то же мгновение я крутанулась на месте и коротким, жалящим движением полоснула его по предплечью. Трейнор резко отступил, и на его лице промелькнуло подлинное изумление.

Отец опустил взгляд, разглядывая тонкую алую струйку, медленно стекающую по коже. На его губах заиграла слабая улыбка — горький коктейль из невольной гордости и вечного разочарования.

— Может быть, когда-нибудь ты действительно уложишь меня на лопатки, Рианнон, — спокойно произнес он. — Но, к твоему сожалению, сегодня не тот день.

Я не успела осмыслить его слова. Воздух свистнул, и отец наотмашь ударил меня по лицу. Удар был такой силы, что я отлетела на шаг, а в глазах мгновенно вскипели слезы — не от боли, от жгучей обиды. Я так отчаянно пыталась стать равной мужчинам своей семьи, а в итоге вновь позорно валялась у ног отца. В скуле пульсировала тупая боль, перед взором поплыли темные пятна. Я до хруста стиснула зубы, запрещая себе скулить, но подняться уже не могла — тело отказывалось повиноваться.

— Вчера мне донесли, что твой брат решил преподать урок Селестии, — заговорил он, и его голос стал еще на несколько градусов холоднее. — Каллум вещал о том, что Тени не должны потакать чувствам. Жаль, он забыл добавить: Тени не имеют права на слабость.

Я замерла, ошеломленная. Неужели этот припадок ярости — из-за Селестии? Я не посмела озвучить этот вопрос, лишь сидела на полу, не поднимая взгляда и пытаясь осознать масштаб абсурда. Тем временем отец продолжал свою тираду.

— Ты разочаровываешь меня. Сначала устроила позорный скандал из-за этого щенка-кузнеца. А теперь и вовсе распустила сопли, провалявшись в постели весь день.

— Я была ранена! — выкрикнула я, захлебываясь гневом. Внутри бушевал шторм, готовый снести всё на своем пути.

Но Трейнора это не тронуло.

— Знаешь, сколько раз ранили меня? Я тоже мог бы гнить в подушках и скулить о том, как мне тяжело. Но за моей спиной стоял Клан и мои дети.

Я горько усмехнулась про себя. Мой отец действительно был великим воином, но, видит богиня, отцом он был никудышным.

Каллум часто вспоминал, как после смерти своей матери отец не мог даже смотреть на него — сын был живым, болезненным напоминанием о потере. Их общение сводилось к изнурительной муштре, где вместо поддержки звенела лишь сталь и сухая критика. Вскоре в замке появилась любовница, родившая меня. Каллуму тогда было семнадцать; он видел, как она угасла спустя несколько дней после родов. Моим воспитанием занимались безликие кормилицы, а отец возникал в моем детстве лишь изредка — холодная тень, не способная дарить свет. Когда мне исполнилось пять, в Клане появилась Слоун, дочь главы Дома Кровавого Сердца. Пока отец решал её судьбу, она стала моей единственной опорой.

— Пора выжечь из тебя эту немощь. Я хочу видеть перед собой воина, а не плаксивое дитя, — произнес отец, опускаясь рядом со мной на пол. Его голос вибрировал от суровой решимости.

Он пошарил в складках доспеха и извлек склянку. Внутри мерцала густая желтая жидкость, отбрасывая на стены зала тошнотворный тусклый свет. Холодный липкий страх пополз по позвоночнику: я понимала, что он собирается мне предложить.

— Это тебе «поможет», — добавил он. Его глаза лихорадочно блестели, выдавая бурю подавленных, темных эмоций.

Я смотрела на «Сирлекс» с нескрываемым ужасом. Этот наркотик Тени принимали перед кровавой бойней, чтобы выжечь в себе остатки милосердия и превратиться в живое оружие. Но я знала и о его изнанке: «Сирлекс» вырывал душу из тела, оставляя за собой лишь выжженную пустоту и невыносимую фантомную боль. И именно это мой отец предлагал мне в качестве «лекарства».

В памяти внезапно вспыхнули слова Слоун: «Он сам на себя не похож». Догадка пронзила меня: Трейнор тоже под «Сирлексом». Именно поэтому его глаза блестели этим неживым огнем, а судьба собственных детей стала для него лишь досадной помехой. Ярость захлестнула меня. Собрав остатки сил, я резко ударила по его руке, надеясь, что склянка разлетится вдребезги о каменный пол.

— Снова демонстрируешь свой скверный нрав? Как не вовремя, — отец злорадно усмехнулся. В его голосе звенела насмешка безумца, наслаждающегося чужой агонией.

— Я не буду пить эту дрянь! — выкрикнула я, вкладывая в эти слова всю свою ненависть.

— Что ж, раз по-хорошему не вышло... Сама виновата, — процедил он, и в его тоне прозвучал смертный приговор.

Трейнор грубо вцепился в мои волосы. Резкая боль прошила затылок, когда он до хруста запрокинул мою голову назад. На миг наши взгляды встретились. В его синих глазах, затуманенных яростью и дурманом, на краткий миг мелькнул призрак прежнего отца — тень благоразумия, которая тут же утонула в холодном океане безжалостной решимости.

Он сдавил мою челюсть с такой силой, что я услышала скрежет собственных зубов. Я извивалась, пыталась вырваться, но его хватка была железной. От боли в глазах поплыли кровавые круги.

Одним коротким движением отец вскрыл склянку. Я ощутила на языке вкус пепла — горький, едкий, будто я проглотила раскаленный огарок. Я не могла отвернуться: он вливал в меня ядовитую субстанцию, игнорируя мои попытки захлебнуться. Стоило «Сирлексу» коснуться горла, как оно вспыхнуло нестерпимым жаром. Пламя боли разгоралось внутри, словно в меня вселился демон, раздирающий плоть изнутри.

Отец внезапно разжал пальцы, и мое тело, точно марионетка с перерезанными нитями, рухнуло на пол. Агония была запредельной. Мой крик — надрывный, нечеловеческий — заполнил зал, отражаясь от сводчатых потолков. Это был не просто вопль боли — это кричала моя рвущаяся на части душа. Казалось, с меня заживо сдирают кожу, слой за слоем, обнажая лишь пульсирующую пустоту. Внутри бушевал ураган, выметающий из сознания всё человеческое.
Время потеряло смысл. Минуты растянулись в вечность, проведенную в эпицентре кошмара. Я не могла даже пошевелиться; собственное тело стало чужим, холодным и безжизненным для запертой внутри боли.

Отец всё это время сидел рядом, мерно поглаживая меня по спине. Он нашептывал, что скоро боль отступит и я еще скажу ему «спасибо», но его голос доносился до меня из-за плотной завесы, становясь всё более тусклым и далеким, словно эхо в пустом склепе.

Когда судороги наконец утихли, он позвал стражника. Его тон вновь стал властным и непоколебимым — ни следа недавнего безумия.

— Доведи её до покоев, — приказал он. В воздухе повисло тяжелое, вязкое напряжение.

Я попыталась подняться, но ноги были словно чужие. Коридор превратился в бесконечный туннель, стены расплывались в сером мареве, а свет факелов пульсировал, подобно умирающим призрачным звездам.

На полпути стражник не успел подхватить меня, и я рухнула на каменные плиты. Грохот падения разорвал тишину, и из моей груди вырвался хриплый, истерический смех. Он клокотал в горле, горький и неуправляемый — единственный способ не захлебнуться в собственном унижении.

— Госпожа? — голос стражника дрожал от неприкрытой тревоги. Он бросился ко мне, пытаясь поднять и удержать за плечи.

— Я сама... — процедила я сквозь зубы. Остатки гордости вступили в отчаянную схватку с физической немощью.

— Но ваше состояние... — продолжал он настаивать. Его назойливая опека вызывала у меня приступы дурноты.

— Выполняй приказ! — прорычала я, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость «Сирлекса». — Я твоя госпожа, и я сказала: прочь!

Стражник мгновенно потупил взор. Я понимала его страх: он разрывался между приказом лорда и моим гневом, а отец за невыполнение поручения не погладил бы его по голове.

Собрав волю в кулак, я поднялась и, пошатываясь, побрела вдоль стены. Каждый шаг стоил мне колоссальных усилий. Стражник следовал за мной по пятам, соблюдая почтительную дистанцию и не сводя с меня напряженного взгляда. Когда мы наконец достигли моих покоев, он замер у дверей, провожая меня безмолвным поклоном.

Оказавшись внутри, я поняла, что до кровати мне не добраться. Силы испарились окончательно. Я рухнула прямо на ковер, и в ту же секунду мир вокруг перестал существовать. Сознание погасло, увлекая меня в бездну, где не было ни боли, ни страха, ни отца — лишь всепоглощающая, мертвая тишина.