Олеандр

Кому: caspienthe_ghost@gmail.com

От кого: Jalcott.mag@ox.ac.uk

Дорогой Кас,

Сегодня я посмотрел самый претенциозный фильм на свете. Тебе бы понравился. Музыка прекрасная, и все умерли в конце. В общем, в твоем вкусе.

Знаешь, каждый раз, когда я смотрю фильм с красивым саундтреком, я вспоминаю о тебе. О той ночи в твоей спальне, когда заставил тебя посмотреть «Гладиатора», и ты заплакал. Тогда я впервые подумал, что у тебя, возможно, все-таки есть сердце. Наивно, да. Теперь-то я точно знаю, что его у тебя нет.

Но твое бессердечие — это не плохо. Если у тебя нет сердца, значит ты не можешь любить и его тоже. Так я утешаю себя. Несмотря на то, что вижу в твоих соцсетях.

Да, я до сих пор проверяю их каждый день, иногда по нескольку раз. Порой мне кажется, ты знаешь, что я слежу за ними, и выкладываешь что-то исключительно для меня.

Скрытые послания, которые пойму только я (сердечко, нарисованное на снегу пару месяцев назад. Олеандр крупным планом в Кью Гарден — надеюсь, ты его не съел. Городская библиотека в Нью-Йорке). А потом я смотрю на другие посты и не понимаю, зачем ты их выкладываешь. Фотографии его, в основном. Вас двоих. Два бокала красного вина на столике и связка ключей от вашей новой квартиры. Ты счастлив?

Наверное, ты думаешь, что мне пора двигаться дальше. Возможно, ты прав. Но ведь говорят, что все, что с нами случается в годы, когда формируется наш мозг, остается навсегда. Со мной случился ты. Я рос, словно обвивая тебя. А потом ты ушел. Выдрал себя с корнем, и теперь место, где ты был, пустует.

Там до сих пор зияет дыра в форме тебя.

Я уже реже тебе пишу, и, наверное, это хорошо. Эти письма были единственным, что удерживало меня на плаву после твоего ухода. Тысячи слов, которых ты никогда не прочтешь, и каждое из них — поцелуй, который я мечтал оставить на твоем теле. Я все еще скучаю по тебе так сильно, что становится больно, но с каждым днем — чуть меньше. С каждым днем я чуть ближе к тому, чтобы излечиться от тебя.

Впрочем, не буду затягивать. Я просто хотел рассказать тебе про фильм. Он называется «Tidvattensvängen» — Поворот прилива. Его снял тот же режиссер, что делал фильм про собак на войне.

С любовью,

Джуд

🌸

Оглядываясь назад — на первый год без него и первые месяцы в Оксфорде — я понимаю, что это было самое мрачное время за все мои двадцать восемь лет. Я потерял родителей, когда мне было восемь, а вместе с ними и моменты, которые большинству достаются по умолчанию: гордые улыбки на выпускном, слезы на свадьбе, сотни «я горжусь тобой, сынок» и десятки тысяч материнских объятий. Бесконечный запас позитивного подкрепления, который могут обеспечить только два человека на свете, кто по природе своей запрограммированы любить тебя безоговорочно. И все же, именно те месяцы после ухода Каспиена опустошили меня сильнее всего.

Больше, чем потерю родителей, больше, чем осознание, что стал сиротой, я ощущал его отсутствие. Бездонную пропасть, в которую рухнули мои мечты и надежды на жизнь с ним.

Я не помнил, кем был до него, и не знал, кем стал, когда он меня бросил.

Я никогда не чувствовал себя таким одиноким.

Даже сейчас, когда я вспоминаю, сколько ночей провел, рыдая и моля любые высшие силы вернуть его мне, тело откликается смесью стыда и тоски. Если бы в те месяцы передо мной появился какой-нибудь жестокий бог и предложил выбрать: вернуть кого-то из родителей, или даже обоих, или Каспиена — я бы произнес его имя, не раздумывая.

Я переехал в Эллис-Холл 18 сентября, ровно через год и четыре месяца после его ухода.

Спустя неделю после публикации результатов итоговых экзаменов, мне пришел толстый белый конверт от приемной комиссии Оксфорда. Они приняли меня. Можете представить мой шок? У меня голова кружилась несколько дней. Я уже внес депозит за жилье в Уорике и оформил страховку на машину по тому адресу. Нашел ближайшую библиотеку, Tesco, парковку... И вот оно — приглашение учиться в университете моей мечты. Черным по белому, пафосно-надменным тоном, который напомнил мне Каспиена.

Каспиена, которого не будет в Оксфорде. Каспиена, который учился на втором курсе одного из лучших музыкальных университетов мира.

Я подумывал отказаться, представляя, сколько всего уже сделал для Уорика. Но знал, что потом пожалею. В конце концов, даже лучше, что его там не будет. Не придется сталкиваться в столовой, коридорах или пересекаться в студенческом баре. Не придется смотреть, как он живет и смеется без меня.

Да, так даже лучше.

В итоге, мне потребовался целый день онлайн поисков, чтобы перенаправить свое будущее в час полета от дома. Я не особо надеялся получить место в общежитии, потому что слишком поздно отправил согласие, но кто-то в последний момент отказался от жилья в Эллис-Холле, и мне внезапно досталась одноместная комната. Правда, только на первый академический год. Потом нужно будет подавать заявку снова, и, если не повезет, придется искать жилье с кем-то или снимать отдельную квартиру. К счастью, ежемесячные выплаты из траста легко покрывали и то, и другое.

Эллис-Холл представлял собой старинное кирпичное здание, по виду и запаху больше напоминавшее старую больницу. Моя комната выходила одностворчатым окном на юг, на самый депрессивный вид, какой я только видел: парковка у мини-маркета и ряд мусорных баков. Хуже всего было даже не это, а то, что мусоровоз приезжал по воскресеньям рано утром и гудел прямо под моим окном.

На моем этаже — втором — жили и парни, и девушки, комнаты были одноместные, на двоих, троих и даже на четверых. Кухня и гостиная общие. Санузел в моей комнате предлагал только унитаз и раковину, ванные и душевые находились в конце коридора. Одноместные комнаты здесь, по-видимому, считались блатными, потому что я собирал завистливые взгляды, когда за несколько дней до начала семестра таскал в свою коробки и сумки.

С Бастианом я познакомился на Неделе первокурсников. Он жил этажом ниже и однажды поднялся наверх в поисках чайной ложки. Высокий, худой и угловатый, с самыми длинными ногами, которые я видел. Улыбчивый парень родом из Нордвейка, Нидерланды, втянул меня в обсуждение лучших намазок для тостов. Он полупрофессионально занимался велоспортом, но поступил на медицинский в Оксфорд на случай, если не выгорит пробиться в мир гонок.

Бегло говорил по-английски, был остроумным, внимательным, и умел слушать с таким видом, будто полностью поглощен всем, что ты несешь. Мне он сразу понравился.

Баст — он настоял, чтобы я называл его только так, через десять минут знакомства — в настоящий момент ни с кем не встречался, оставил в Нордвейке первую школьную любовь по имени Эммелин. По его словам, решение расстаться они приняли совместно. По крайней мере, он не выглядел так, будто плачет по ней ночами.

— А ты? — спросил он, когда зашел ко мне в комнату вечером, через неделю после нашего знакомства на кухне, — Свободен? Влюблен? Воздержан?

Мы купили пива в том самом магазинчике под моим окном и сидели на полу у маленького электрического обогревателя, слушали университетское радио. Играли Coldplay.

— Думаю, технически все сразу, — ответил я без намека на улыбку.

— Ага, — понимающе кивнул он. — Как ее звали?

Решение нужно было принять быстро. Хочу ли я обозначать свою сексуальную ориентацию, в которой сам не до конца разобрался? Хочу ли я завести друга? Честность, безусловно, была фундаментом последнего.

— Его звали Кас, — услышал я свой голос. — Каспиен.

Глаза Баста едва заметно расширились. Наверное, я не был похож на человека, которому нравятся парни. Но он кивнул и, поднимая бокал с пивом, уточнил с неподдельным интересом:

— Значит, это было не взаимно?

Я покачал головой. Он снова кивнул.

— Так ты... по парням? По девушкам? Или по всем сразу? — спросил он. Я уклончиво пожал плечами. — Никита симпатичный.

Никита из Санкт-Петербурга жил в одной комнате с Бастом и еще двумя парнями. Невысокий, крепкий брюнет. Совсем не в моем вкусе.

— И у него... — Баст выразительно кивнул в сторону паха и вытаращил глаза.

Я рассмеялся.

— Ты разглядываешь причиндалы соседа по комнате?

— Я не виноват! Он вечно ходит голый. Наверное, это русская традиция, я не знаю. А Конн с третьего? Он, вроде, гей и очень милый.

— Без понятия, кто это.

— Да знаешь ты его: ирландец или шотландец, в очках как у Гарри Поттера, все время с книгой. Он тут на днях заходил за молоком. — Баст оживился. — Я видел, как он на тебя поглядывал.

— Бред, — покачал я головой. Хотя Конн был больше в моем вкусе, чем Никита. Если у меня вообще был какой-то вкус. Не уверен. Если и был, то весьма специфичный, на определенных парней. Парней, которые не могут меня любить и разбивают мне сердце забавы ради.

— Я никого не ищу, — сказал я и допил остатки пива.

— Никто не говорит, что ты должен влюбляться, дружище. Но ты же можешь просто немного повеселиться? Молодой, красавчик, учишься в Оксфорде. Зачем мы вообще сюда приехали, если не наслаждаться лучшими годами своей жизни?

— Получить диплом одного из лучших университетов мира, нет? Обеспечить себе будущее?

Баст фыркнул.

— Это будет волновать Джуда и Баста с третьего курса. А мы живем.

Я понимал, что так он убеждает прежде всего себя самого. На самом деле Баст мечтал участвовать в «Тур де Франс». У него над кроватью висел постер Эдди Меркса, а своим призванием он считал велосипедные гонки по самым изматывающим трассам планеты. Просто так совпало, что он оказался еще и гениальным ученым.

Баст протянул мне вторую бутылку пива и пошел переключить радио на что-то повеселее.

🌸

Мой восемнадцатый день рождения пришелся на мрачное и холодное воскресенье. (В семнадцатый было не лучше.)

Я проснулся с похмелья. Накануне вечером была вечеринка в комнате у девчонок на третьем этаже. Складной столик прогибался под рядами бутылок с алкоголем. Меня стошнило в раковину. Я выкурил свой первый косяк. Полвечера слушал болтовню какой-то блондинки из Мертона, которая подозревала, что ее парень в Кардиффе ей изменяет, и собиралась ему отомстить. Неудивительно, что вскоре она забралась ко мне на колени и начала целоваться. От нее пахло вином и сигаретами, и я в жизни не испытывал меньшего влечения ни к одному человеку. Поэтому вежливо отстранился, встал и, пошатываясь, спустился в свою комнату, где и вырубился.

На телефоне меня ждали несколько пропущенных звонков и сообщений. Люк, Бет, Гидеон, даже Альфи написал.

Я принял душ, запихнул в себя тост, выпил литр воды и перезвонил Люку. Голова была ватная, а подступающая тошнота намекала, что далеко от туалета отходить не стоит.

— Джууудии, с днем рождения, приятель! Ты теперь взрослый, поздравляю! — бодро заорал Люк. Его голос немного развеял меланхолию, усугубленную похмельем.

— Да, кайф, — простонал я.

— Гуляли, значит, вчера? — не слишком убедительно упрекнул он. — Учти, похмелье будет становиться только хуже. Помнишь, как хреново тебе было после одного бокала шампанского на дне рождения Каса?

Я не был готов услышать его имя. Оно кольнуло слишком резко, словно ржавый гвоздь загнали под кожу.

— Мгм, — выдавил я.

— Какие планы на сегодня? Вечеринку закатишь?

Я никому не говорил, что у меня день рождения — знал, что снова потащат пить. Хотя, если честно, это казалось единственным спасением.

— Не знаю, может, в бар схожу. Закажу свой первый легальный коктейль.

— Молодец. О, подожди, Бет хочет с тобой поговорить.

Сестра поздравила меня и сказала, что мама с папой гордились бы мной. Я не был в этом уверен. Их сын — депрессивная амёба, страдающая от безответной любви и пристрастившаяся к алкоголю. Как только я сбросил вызов, внутри разверзлась бездна печали, и я заполнил ее единственным, что пришло в голову.

Написал в групповой чат Эллис-Холла, чтобы не смели мучиться с бодуна, потому что сегодня мне восемнадцать, и я намерен снова напиться в хлам.

А потом, поскольку был мазохистом, не иначе, открыл инстаграм Каспиена. Новое видео, выложено прошлой ночью. Он играл на фортепьяно в большой светлой квартире (их квартире, услужливо подкинул мне мозг) с панорамными окнами, за которыми простирался вид на город. На нем была белая рубашка, слишком широкая для его фигуры (мозг шепнул: Блэквелла) и свободные штаны в клетку. До боли прекрасен. До боли далек. До боли не мой.

После этого я ревел полчаса.

А вечером напился так, как никогда в жизни не напивался. Проснулся рядом с девушкой, имени которой не помнил, чувствуя вину и стыд. Все, с чем у меня начал ассоциироваться секс.

Худший день рождения на моей памяти.

Положивший начало повторяющемуся сценарию. Лекции у меня занимали два с половиной дня в неделю. Часть из них проходили в формате супервизий, когда мы небольшой группой собирались с профессором прямо у него или у нее в кабинете и обсуждали какие-то темы вместо одностороннего прослушивания учебного материала. По четвергам днем у меня было два таких занятия. Одно — по послевоенной европейской литературе с невероятно элегантной и умной гречанкой, профессором Геротци. Второй курс я выбрал наугад, но он стал одним из любимых: кинокритика у самого молодого профессора в истории Оксфорда. Мистер Александер — действительно молодой, привлекательный американец, в двадцать четыре получивший «Оскара» за лучший оригинальный сценарий к военному фильму «Палачи и герои». В Оксфорд его пригласили лектором всего на год, и, судя по всему, мне повезло попасть в его группу.

Задания по его курсу в основном сводились к просмотру фильмов. Некоторые из них, например, фильмы о Боливии 60-х, приходилось смотреть онлайн на университетском портале, потому что они не шли в прокате. На какие-то мы все вместе ходили в местный кинотеатр, в основном на что-нибудь кассовое или ужастики.

По четвергам после занятий я встречался с Бастом, Никитой, ирландцем Конном (который оказался гетеро до мозга костей и совершенно мной не интересовался) и еще парой девчонок с первого курса в «Лорд Эйвери». Напивался, веселился и пытался заполнить пустоту в груди дешевым розовым вином.

Это работало, пока не приходилось возвращаться в общежитие. Там, в тишине и одиночестве, я дрочил под расплывчатые воспоминания о его губах, языке и звуках, которые он издавал, когда кончал. А потом лежал, немного взмокший и опустошенный, минуты три перед наплывом очередной волны леденящей боли. Иногда в памяти всплывала сцена в его спальне, которую я случайно застал, и живот пронзало таким спазмом, что перехватывало дыхание.

Лучшее, что я придумал, — это пить ровно столько, чтобы, коснувшись подушки, сразу проваливаться в сон без сновидений.

Я пил и забывал. А потом вспоминал и снова пил. Вполне стандартный цикл для студента. Все ходили напиваться, никто не удивлялся, если ты не помнил, как дошел до кровати.

Алкоголь не был идеальным средством, чтобы вытеснить его из моей головы, но чертовски притуплял щемящую тоску по нему. Помимо Баста, Ники и Конна выпивка стала мне понимающим и верным другом в первый год учебы в университете.

Отказаться от поездки домой в Джерси на декабрь оказалось просто. Мне нужно было сдать две работы в первую неделю после каникул (Баст и Конн возвращались только после Нового года, а Ника оставался), и Бет с Люком, наслаждавшиеся своей новой жизнью без противного подростка под боком, не сильно возражали, когда я сказал, что останусь в Оксфорде на Рождество.

Немного расстроило только то, что я не встречусь с Гидеоном. Он поддерживал меня в тот первый год, хотя его брошенные вскользь вести, где они и что делают, клевали мое сердце, как падальщики. Но теперь, когда я пожил вдали от поместья, сама мысль о возвращении домой вызывала физическую тошноту. Будто меня звали назад на место катастрофы.

Я не мог этого вынести. Не мог смотреть на окно его спальни из своей комнаты. Не мог заходить в библиотеку. В заброшенную будку в лесу. Нет.

В голове уже созрели мысли, как отмазаться от поездки на Пасху и летние каникулы.