Осень на кончиках пальцев.

Между ними повисла тяжелая, почти физически ощутимая тишина. Лёша смотрел на него — чуть прищурившись, будто пытался рассмотреть за усталыми, почти черными глазами Дани что-то знакомое, что-то из прошлого. Даня же стоял, не отводя взгляда, но внутри каждое мгновение было пыткой.

Его руки были холодными, как лёд. Пальцы дрожали, но он сжимал их в кулаки, чтобы этого не было видно. Воздух в лёгких стал тяжёлым, липким, словно каждая попытка вдохнуть могла выдать его внутренний хаос.

И вдруг он услышал свой собственный голос — хриплый, дрожащий, с той самой картавостью, которая когда-то сводила Лёшу с ума, делала его мягким, тянула ближе.

— Ты стал... намного выше... — слова вышли тихо, будто их вырвали из груди силой.

На мгновение между ними что-то дрогнуло, но почти сразу внутри Дани взорвался голос — громкий, злой, рвущий барабанные перепонки.

"Заткнись, уебище! Ты только всё испортишь! Он и так тебя бросил, придурок! Ты ничтожество! Нахуя ты это сказал? Сейчас он тебя ударит и уйдёт!"

Звон в ушах стал таким сильным, что он почти не слышал, как шумит улица. Мир вокруг начал расплываться, будто кто-то незаметно подкрутил фокус, оставив лишь Лёшу перед собой — высокую, чужую, и всё же до боли знакомую фигуру.

Тело ослабло, ноги словно налились свинцом. Каждый мускул, каждая клеточка хотели сдаться и просто упасть прямо здесь, на тротуар. Но Даня держался. Держался из последних сил. Он выпрямил спину, чуть приподнял подбородок, словно пытался сохранить видимость контроля, хотя внутри всё горело и рушилось одновременно.

Лёша моргнул, медленно, как будто переваривал услышанное. Его взгляд скользнул сверху вниз, изучая Данины плечи, худое лицо, те же губы, что он когда-то целовал, и наконец — глаза, в которых почти не осталось света.

— Я всегда был выше, — наконец тихо ответил он, и в голосе не было насмешки. Скорее там звучало что-то другое... что-то, чего Даня боялся распознать.

Но внутренний голос не замолкал.

"Вот, видишь? Всё. Ему всё равно. Он сейчас уйдёт. Ты жалкий. Ты даже нормально говорить не можешь. Что ты за человек? Ни любви, ни достоинства. Просто пустое место."

Даня сжал зубы так сильно, что челюсть заныла. Хотелось либо закричать, либо разрыдаться, но он знал — любое проявление слабости сейчас, и он не переживёт. Он снова вспомнил тот день двадцать лет назад, Лешин смех, слова, которые отрезали кусок его души. Сердце ударило так сильно, что в глазах потемнело ещё сильнее.

Лёша шагнул чуть ближе, и Даня почувствовал — расстояние между ними теперь считалось не в метрах, а в миллиметрах.

— Ты... плохо выглядишь, — сказал он медленно, и в этих словах не было издёвки. Но всё равно внутри Дани зажглась паническая лампа тревоги.

"Ну всё. Сейчас начнёт. Сейчас скажет, что ты ничтожество. Скажет, что жалеет, что снова увидел тебя. Может, ударит, чтобы быстрее уйти. Готовься!"

Тело предательски задрожало. Но Даня выдавил что-то вроде улыбки — ту самую натянутую, за которую он ненавидел себя, потому что она всегда выдавала, что внутри идёт война.

— У всех свои... перемены... — снова этот хриплый, дрожащий, чуть картавый голос, который давался ценой титанических усилий.

Лёша смотрел на него долго. Слишком долго. Даня чувствовал этот взгляд на коже, как ожог. И от этого хотелось исчезнуть, раствориться в толпе, стать просто тенью, которую никто не заметит.

Но он продолжал стоять. Продолжал говорить, хотя каждый звук был словно шаг по тонкому льду над бездной.

И в этот момент Даня понял — их разговор только начинается. И он, возможно, станет самым опасным разговором в его жизни.