Глава пятьдесят четвертая РУКОПИСЬ
1
«Моя исповедь: после моей смерти положить в гроб и захоронить вместе со мной.
Здесь рассказана история моего замужества. Здесь — не известная ни одному смертному, поведанная только самому создателю — чистая правда.
В великий день воскресения все мы поднимемся в телах наших, в коих жили на этом свете. И когда я предстану перед страшным судом, я предъявлю ему это.
О, высший судия, справедливый и милосердный, тебе известно, сколько претерпеть мне пришлось. С тобою вера моя.
2
Я была старшим ребенком в большой семье, родители были людьми набожными. Мы принадлежали к религиозному братству первометодистов.
Все мои сестры обзавелись мужьями раньше меня. На несколько лет я осталась с родителями одна. Со временем здоровье матери сильно пошатнулось; домашнее хозяйство вместо нее вела я. По воскресеньям, между службами с нами часто обедал наш духовный пастырь, благочестивый мистер Бэпчайлд. Он хвалил меня за то, как я веду хозяйство, особенно, как готовлю. Моей матери это было неприятно, в ней пробуждалась ревность — получалось, что я вытеснила ее с ее законного места. С этого и начались мои невзгоды в родном доме. Здоровье матери все плошало, а вместе с ним плошал и ее нрав. Отец был от нас за тридевять земель, все ездил по своим делам. На мою долю тогда выпало немало. И я начала подумывать: а не выйти ли замуж, как все мои сестры; и тогда благочестивый мистер Бэпчайлд в перерыве между службами сможет приходить на обед в мой собственный дом.
Пребывая в таком настроении, я познакомилась с молодым человеком, который посещал службы в нашей приходской церкви.
Звали его Джоэл Детридж. У него был очень красивый голос.
Когда пели церковные гимны, он смотрел слова в моем молитвеннике. Работал он обойщиком. Мы с ним часто вели серьезные разговоры. А по воскресеньям прогуливались вместе. Он был моложе меня на добрые десять лет; он был всего лишь поденщиком, стало быть, его мирской статус был ниже моего. Мать моя прознала о нашей привязанности. И когда приехал отец, рассказала ему об этом. А заодно и моим сестрам и братьям, которые обзавелись своими семьями. Они все сошлись на том, что моим отношениям с Джоэлом Детриджем надо положить конец, пока дело не зашло слишком далеко. Тяжело мне тогда пришлось. Мистер Бэпчайлд был сильно опечален, что все так повернулось. Он упомянул меня в проповеди — не назвал по имени, но я знала, для кого она предназначалась. Может, я бы и поддалась напору родни, не соверши они вещь вовсе недостойную. У врагов моего кавалера они выведали о нем грязные сплетни и выложили их мне за его спиной. После того как мы пели в церкви, глядя в один молитвенник, вместе гуляли, сходились во мнениях, обсуждая религиозные темы, вынести такого я просто не могла. Возраст мой позволял мне руководиться собственным суждением. И я вышла замуж за Джоэла Детриджа.
з
Все мои родственники от меня отвернулись. На мою свадьбу не пожаловал ни один из них. Особенно ярился мой брат Ребен, он-то и подбивал остальных, и вот он сказал: с этого дня меня для них больше нет. Мистер Бэпчайлд был огорчен до крайности; он прослезился, обещал молиться за меня.
Обвенчал нас незнакомый пастор, в Лондоне; там мы и поселились, преисполненные радужных планов. У меня были кое-какие деньги — моя доля суммы, которую оставила своим племянницам наша тетя Эстер, в чью честь меня и назвали. Триста фунтов. Около сотни я истратила на мебель: обставить небольшой домик, куда мы перебрались. Остальные деньги я передала мужу — пусть ждут своего часа в банке, когда он захочет открыть собственное дело.
Три месяца мы жили душа в душу, все шло более или менее прекрасно — за одним исключением. Мой муж и пальцем не шевельнул, чтобы открыть собственное дело.
Несколько раз я говорила ему: как же так, мы проживаем деньги, что лежат на счету в банке (ведь потом они могут понадобиться), надо браться за дело и зарабатывать на жизнь, но он только сердился. Благочестивый мистер Бэпчайлд, оказавшийся в это время в Лондоне, не уехал в воскресенье и между службами заглянул к нам отобедать. Он пытался примирить меня с моими родственниками, но впустую. По моей просьбе он поговорил с мужем, хотел внушить ему, что человеку надлежит прилагать усилия, трудиться. Муж воспринял это очень болезненно. Тогда я впервые увидела его по-настоящему разгневанным. Благочестивый мистер Бэпчайлд больше не сказал ничего. Видимо, случившееся его встревожило, и он, долго не засиживаясь, удалился.
Вскоре мой муж куда-то ушел. Я приготовила ему чай — к чаю он не вернулся. Приготовила ужин — не вернулся он и к ужину. Объявился он только после полуночи. В таком состоянии, что у меня поджилки затряслись. И по виду, и по голосу — будто другой человек; да и меня не узнает — лунатик лунатиком, подошел к постели и рухнул навзничь. Я сразу побежала за доктором.
Доктор подтащил его к свету, взглянул на него; понюхал его дыхание и снова бросил на постель; обернулся и смотрит на меня. «Что с ним, сэр?» — спрашиваю. «Вы что же, сами не знаете?» — отвечает мне доктор. «Нет, сэр, — говорю, — не знаю». — «Что же вы за женщина, — вопрошает он, — если не можете распознать мертвецки пьяного?» С этими словами он ушел, а я осталась стоять у кровати, дрожащая с головы до ног.
Так я впервые узнала, что прихожусь женой пьянице.
4
Я ничего не сказала о семье моего мужа.
Во время наших встреч он представил себя сиротой — в Канаде у него есть дядя и тетя, в Шотландии обосновался единственный брат. Незадолго до нашей свадьбы он показал мне письмо от брата. Тот писал, что, к сожалению, не сможет приехать в Англию и быть у нас на свадьбе, желал мне счастья и все такое прочее. Благочестивый мистер Бэпчайлд (которому я, опечаленная, втихомолку черкнула письмецо и поведала о том, что случилось) в ответном письме посоветовал мне немного подождать и посмотреть, повторится ли подобное.
Долго ждать не пришлось. Он явился под хмельком на следующий же день, и на следующий. Услышав об этом, мистер Бэпчайлд попросил меня переслать ему письмо, написанное братом моего мужа. Он напомнил мне кое-какие рассказы о моем муже до свадьбы, в которые я тогда отказывалась верить; он считал, что для пользы дела не худо бы навести справки.
Справки он навел, и выяснилось следующее. Совсем недавно брат моего мужа был тайно помещен (по собственной просьбе) в частную лечебницу на попечительство доктора, дабы излечиться от привычки к спиртному. Оказывается, любовь к крепким напиткам (так написал доктор) была присуща всем членам этой семьи. Месяцами они могут не брать в рот и капли спиртного, пить только чай. Потом внезапно начинается запой, и тут их не остановишь: целыми днями не просыхают, превращаясь в свихнувшихся и жалких отщепенцев.
Итак, вот кто достался мне в мужья. И ради него я обидела всех моих родственников, оттолкнула их от себя. Какое безрадостное у меня будущее, а ведь я провела в браке всего несколько месяцев!
Прошел год, и денег в банке как не бывало; а муж мой так и не имел постоянного заработка. Найти работу для него не составляло труда — в трезвом состоянии он был первоклассный мастер своего дела, — но он всегда терял ее, стоило ему запить горькую. Выехать из нашего маленького уютного домика, расстаться с моей добротной мебелью — эта мысль мне претила; и я предложила ему: что, если на работу устроюсь я — дневную, кухаркой, — на насущные нужды нам хватит, пока он не подыщет себе подходящее место? В тог момент он был трезв, полон раскаяния; и на мое предложение согласился. Мало этого, он дал зарок воздержания от спиртных напитков и обещал начать новую жизнь. Что ж, подумала я, дела наши идут на поправку. Ведь если нас и обременяют такие заботы, то только о себе самих. Ребенка мне господь не дал и как будто не собирался. И я была ему за это благодарна, хотя для большинства женщин нет беды больше этой. Но в моем положении (как выяснилось вскоре) стать матерью... моя нелегкая судьбина стала бы совсем тяжкой.
Работа, какую я желала получить, на каждом углу не валяется. Благочестивый мистер Бэпчайлд дал мне рекомендацию; а наш домовладелец, достойный человек (принадлежавший, как это не прискорбно, к папской церкви), замолвил за меня словечко управляющему в одном клубе. Все же потребовалось время, чтобы убедить людей, что я и вправду отличная кухарка. Минуло не меньше двух недель, прежде чем я нашла то, что искала. Я полетела домой на крыльях — обрадовать мужа — и застала там торговцев подержанными вещами, они выносили мебель, которую я купила на свои кровные, чтобы распродать ее с молотка! Я спросила: как они смеют прикасаться к вещам без моего позволения? Они ответили, ни в коей мере, надо признать, не выходя за рамки приличий, что выполняют распоряжение моего мужа; и у меня на глазах продолжали грузить мебель в повозку. Я взбежала наверх и на площадке нашла мужа. Он снова набрался. Нет надобности говорить, какая сцена произошла между нами. Упомяну лишь, что то был первый раз, когда он поднял кулак и ударил меня.
5
Ну, решила я, это уж чересчур, терпеть такое не намерена. И побежала в городской суд, что находился неподалеку.
Мало того что мебель была куплена на мои деньги, я платила и за жилище; да моими деньгами оплачивалось все, в том числе и налоги, которые требовала королева и парламент. И вот я пошла к мировому судье — пусть королева и парламент за эти налоги сделают кое-что для меня.
«Мебель записана на вас?» — спросил он, когда я рассказала ему, что случилось.
Я его не поняла. Он обратился к человеку, сидевшему на скамье рядом с ним.
«Это трудный случай, — сказал он. — Простые люди из низших слоев даже не знают, что такое брачный контракт. А если и знают, у многих ли есть деньги, чтобы заплатить за адвоката? — Затем он повернулся ко мне. — Ваш случай вполне обычный, — сказал он. — По нынешним законам я ничего не могу для вас сделать».
Я не могла в это поверить. Обычный мой случай или нет, а я все повторила ему сначала.
«Я купила эту мебель за мои собственные деньги, сэр, — пыталась втолковать ему я. — Они мои, достались мне честным путем, у меня есть счет и расписка в получении. А они забирают мою мебель силой, хотят продать против моей воли. Не говорите мне, что так повелевает закон. Мы живем в христианской стране. Разве такое возможно?»
«Любезнейшая, — сказал он, — вы замужняя женщина. Закон не позволяет замужней женщине называть что-либо своей собственностью — кроме случая, когда она специально, заранее (с помощью адвоката) заключила на этот счет соглашение со своим мужем — до вступления в брак. Вы такого соглашения не заключали. Стало быть, ваш муж, если желает, имеет право продавать вашу мебель. Мне вас очень жаль; но помешать ему я не могу».
Я заупрямилась.
«Пожалуйста, сэр, объясните мне вот что, — сказала я. — Люди, у которых мозгов побольше, чем у меня, говорили мне: мы все платим налоги королеве и парламенту, а королева и парламент в свою очередь создают законы, чтобы нас защищать. Я налоги плачу исправно. Почему же, ответьте, пожалуйста, нет закона, чтобы меня защитить?»
«Это мы обсуждать не будем, — говорит он. — Я принимаю закон таким, какой он есть; так должны принимать его и вы. У вас на щеке какая-то ссадина. Вас бьет муж? Если да, вызовите его сюда. За это я могу его наказать».
«Как именно, сэр?» — спрашиваю.
«Могу оштрафовать, — отвечает он. — Могу посадить в тюрьму».
«Что касается штрафа, — говорю я, — он заплатит его из денег, которые выручит от продажи моей мебели. А тюрьма... пока он будет там, что станется со мной, ведь мои деньги он протратил, вещи разбазарил; а когда он выйдет, опять-таки что станется со мной: явится муж, которого я же упекла под замок, и ему прекрасно это известно? Нет, сэр, мои дела и без того плохи, — сказала я. — Мои страдания этими синяками не измеришь. Всего доброго».
6
Когда я вернулась, не было ни мебели, ни мужа. Пустой дом, а в нем никого, кроме домовладельца. Что он мог сказать — несколько добрых слов, слов сочувствия. Потом ушел и он, а я заперла мой дорожный чемодан и, подождав темноты, уехала в кебе, нашла себе приют на ночь, лишь бы преклонить голову. Наверное, не было в ту ночь на свете существа более одинокого, более несчастного, чем я.
У меня был только один способ заработать себе на пропитание — пойти на работу, что мне предложили (в клубе, кухарить под началом повара). Меня тешила только одна надежда — что мужа я больше никогда не увижу.
Я пошла работать — и вполне преуспела, получила первое трехмесячное жалованье. Но что это за жизнь для женщины: друзей нет, совсем одна, вещи, которые составляли предмет моей гордости, проданы с молотка, и ничего радостного не ждет впереди. Я стала регулярно ходить в церковь; но сердце у меня все изболелось, какие- то мрачные предчувствия тайком навещали меня. Я чувствовала — вот-вот все переменится. Едва я получила жалованье, меня отыскал муж. Деньги от продажи мебели он все спустил. Он явился ко мне на работу и закатил скандал. Я смогла его утихомирить только одним — отдала ему все деньги, что отложила для своих личных потребностей. О скандале было доложено на заседании правления клуба. Они сказали: если такое повторится еще раз, меня уволят. Такое повторилось — через две недели. Распространяться об этом нет смысла. Очень жаль, сказали мне, но... Место я потеряла. Муж поехал со мной в мою ночлежку. Наутро я застигла его за черным делом — он рылся в моем кошельке с несколькими шиллингами, который вытащил из чемодана, затеялась свара. И он снова ударил меня — на сей раз сбил кулаком с ног.
Я опять пошла в городской суд и рассказала мою историю — теперь другому мировому судье. Я молила только об одном: пусть сделают так, чтобы мой муж оставил меня в покое.
«Я не хочу никого обременять, — сказала я. — И поступать хочу только как положено. Я даже не жалуюсь на то, как безжалостно меня использовали. Я прошу лишь об одном: позвольте мне честно зарабатывать себе на жизнь. Неужели закон не в состоянии дать мне такую возможность?»
Суть ответа сводилась к следующему: закон в состоянии защитить меня, но я должна заплатить за то, чтобы более высокий суд разрешил мне расстаться со своим супругом. Выходит, сначала закон позволяет моему мужу в открытую ограбить меня, забрать единственную мою собственность — мебель, а потом, когда я взываю к нему в постигшей меня беде, он не бросается мне на помощь, а протягивает руку — плати! Все мои сбережения составляли три с половиной шиллинга, а заработай я больше, явится муженек и с разрешения закона все у меня заберет — хороша перспектива! У меня оставался только один выход — выиграть время, чтобы как-то устроиться и снова от него сбежать. На месяц я от него освободилась, подав на него в суд за побои. Мировой судья (молодой и неопытный) не стал его штрафовать, а посадил за решетку. Я за это время взяла в клубе рекомендацию, а также рекомендательное письмо от благочестивого мистера Бэпчайлда. Эти бумаги помогли мне найти место домашней работницы в семье — на сей раз в загородном доме.
Наконец-то я оказалась в тихой гавани. Меня окружали достойные, добросердечные люди, они сочувствовали моей беде и были ко мне в высшей степени снисходительны. И правду сказать, сколько на мою долю выпало невзгод, а одно оставалось постоянным. Я заметила, что, когда человек попадает в беду, другие часто проявляют к нему истинное сострадание. И еще — люди почти всегда видят, какие плохие, жестокие, неправедные дела вершатся в стране, процветанию которой они помогают. Но предложи им не сидеть сложа руки и не ворчать, а перейти от слов к делу, восстановить порядок — и что же? Они окажутся беспомощными, как стадо овечек, — вот что.
Прошло больше шести месяцев, и мне удалось снова отложить небольшую сумму.
Как-то вечером, когда мы уже собрались ложиться, громко зазвенел колокольчик. Дверь открыл лакей, и в холле я услышала голос мужа. Он разыскал меня, ему помог знакомый полицейский; и пришел, чтобы заявить о своих правах. Я предложила ему все свои скромные сбережения, лишь бы он оставил меня в покое. Его попробовал урезонить мой добрый хозяин. Все бесполезно. Он ничего и слышать не хотел, только вовсю буянил. Если бы не я убежала от него, а он от меня, может быть, какая-то возможность защитить меня и была (так мне объяснили). Но он клещом вцепился в жену. Тянул из меня жилы, пока я могла заработать хотя бы фартинг. Я его жена и не имею права оставлять его; я обязана идти туда, куда идет мой муж; и нет мне от него спасения. Я простилась с хозяевами. Их доброту я помню и по сей день.
Муж увез меня в Лондон.
Пока были деньги, он знай себе пьянствовал. Кончились — пришел черед побоев. Как избавиться от этой напасти? Одно средство — снова сбежать от него. И почему я не упрятала его под замок? Хотя какой смысл? Через месяц-другой выпустят; заявится трезвый, с покаянной головой, будет божиться, что исправится, — до следующего запоя; а там снова буйный дикарь, какой до смерти надоел. Сердце у меня исстоналось — неужто положение мое такое безнадежное? Мрачные мысли одолевали меня все чаще, особенно по ночам. Я начала говорить себе: «Избавить меня от этих мук может только смерть — его или моя».
Бывало, после наступления темноты я выходила на мост, стояла и смотрела на воду. Нет. Я не из тех женщин, которые сводят счеты с жизнью подобным образом. Кровь должна пениться в жилах, голова охвачена пламенем, — так я себе это представляю, — тебя так и тянет туда, одним махом разрубить все узлы. Но мои беды никогда на меня так не действовали. Они не разжигали мне кровь, а наоборот, леденили. Смею сказать, хорошего тут мало; но уж какая есть. Горбатого могила исправит, барсу не дано переменить пятна свои.
Я еще раз сбежала от него, еще раз нашла хорошую работу. Как, где — не важно. Весь мой рассказ — перепев одной и той же песни. Так что лучше поближе к концу.
На сей раз, правда, было кое-что новенькое. Я устроилась работать не в семью. К тому же в свободное время мне позволили обучать кулинарному искусству молодых женщин. Это было мне крепким подспорьем, да и муж отыскал меня здесь не скоро, поэтому дела мои на этом месте шли — о лучшем нечего и мечтать. После работы я уходила ночевать в свое жилище. У меня была лишь своя спаленка; я сама обставила ее — отчасти из экономии (за меблированную комнату пришлось бы платить вдвое дороже), а отчасти для большего порядка да чистоты. Беды бедами, а я всегда любила, чтобы вокруг меня был порядок — чисто, аккуратно и хорошо.
Чем все кончилось — и так ясно. Он снова меня отыскал — в этот раз меня угораздило столкнуться с ним на улице.
Он был в лохмотьях, полуголодный. Но тут сразу воспрянул духом. Еще бы — сунул руку мне в карман и взял оттуда все, что ему надо. В Англии на плохого мужа нет управы, он волен измываться над женой, как хочет, если только сам не убежит от нее. Сейчас у него достало хитрости понять, что, если он сорвет меня и с этой работы, в проигрыше будет прежде всего он сам. Какое-то время все шло более или менее гладко. Я сделала вид, что работы у меня невпроворот; и сбегала из дому (потому что, честно признаюсь, видеть не могла его ненавистную рожу), чтобы поспать где-нибудь на работе. Но на долго его не хватило. Пришло время очередного запоя; и он явился и учинил скандал. Как и раньше, порядочным людям такое пришлось не по вкусу. Как и раньше, им было жаль со мной расставаться. Как и раньше, место я потеряла.
Наверное, другая женщина от всего этого лишилась бы рассудка. Пожалуй, на волосок от того, чтобы потерять рассудок, была и я.
Когда я взглянула на него той ночью, забывшегося в пьяном сне, я подумала об Иаиль и Сисаре (смотри Книгу Судей; глава 4; стихи с 17 по 21). Иаиль, сказано там, «взяла кол от шатра, и взяла молот в руку свою, и подошла к нему тихонько, и вонзила кол в висок его так, что приколола к земле; а он спал от усталости — и умер». Она совершила это, чтобы избавить свой народ от Сисары. Окажись в ту ночь в комнате молот и кол, я, наверное, поступила бы, как Иаиль, с той разницей, что избавление я принесла бы себе самой.
К утру от этих мыслей не осталось и следа — на время. Я пошла к адвокату.
Большинство людей на моем месте уже изверились бы в законе. Но я из тех, кто пьет чашу до дна. Адвокату я сказала примерно следующее.
«Я пришла испросить вашего совета об одном сумасшедшем.
Как я понимаю, сумасшедшие — это люди, утратившие власть над собственным мозгом. Порой вследствие этого у них возникают приятные галлюцинации; порой же они совершают деяния, ведущие к пагубным последствиям для других или для себя. Мой муж полностью утратил власть над собой из-за неукротимой страсти к крепким напиткам. Его нужно удерживать от спиртного, как других сумасшедших от попыток покуситься на собственную жизнь или жизнь окружающих. Он начинает буйствовать и не властен над собой, точно как и сумасшедшие. Для них есть лечебницы по всей стране, вполне доступные, если выполнишь кое-какие условия. Я готова их выполнить — избавит ли меня закон от прискорбной обязанности быть женой сумасшедшего, чье сумасшествие заключено в пьянстве?»
«Нет, — таков был ответ адвоката. — По английским законам беспробудное пьянство не является причиной для того, чтобы упрятать человека под замок; по английским законам жены и мужья таких людей оказываются в безвыходном положении, никто не может помочь им в их страданиях, кроме их самих».
Поблагодарив этого джентльмена, я вышла. Это была последняя надежда, но и она рухнула.
8
Мысль, однажды посетившая меня, теперь вернулась; и с тех пор не покидала меня почти никогда. Избавление я найду только в смерти — его или моей.
Она денно и нощно не давала мне покоя; в храме божьем, за его стенами — все равно. Я читала историю об Иаили и Сисаре так часто, что Библия стала сама открываться на этом месте.
Законы моей страны, должные защищать меня как честную христианку, оставили меня совершенно беспомощной. И не было у меня близкого человека, кому я могла бы открыть душу, раз уж законам нет до меня дела. Я была словно заперта в себе самой. А моим мужем был он. Подумайте — ведь я человек — и вы скажете: а не слишком ли тяжкое испытание выпало на ее долю?
Я написала благочестивому мистеру Бэпчайлду. Без подробностей; просто рассказала, что меня одолевает искушение, и умоляла его приехать и помочь мне. Он был прикован к постели болезнью; и поддержать меня мог лишь добрым советом. Но им не так-то легко воспользоваться — надо, чтобы впереди маячило хоть какое- то счастье, это вознаградит тебя за твои усилия. Религия сама должна давать такую награду и говорить нам, несчастным смертным: творите добро и на небеса попадете. Но мне-то никакое счастье не маячило. Про себя я поблагодарила мистера Бэпчайлда (хотя и не без уныния), но не извлекла из его письма ничего для себя полезного.
В свое время одного слова моего старого пастыря было достаточно, чтобы наставить меня на путь истинный, но теперь... Я стала сама себя бояться. Если Джоэл Детридж еще раз поднимет на меня руку, я за себя не ручаюсь: возьму и избавлюсь от него самолично; такие мысли донимали меня все чаще.
Этот страх, словно подстегнул меня — и я впервые решила пойти на поклон к родственникам. Я написала им покаянное письмо; да, их мнение о моем муже оказалось верным; я умоляю их помириться со мной, хотя бы позволить мне изредка их навещать. Мне казалось, что, если я увижу старый дом, поговорю о былых временах, взгляну на такие хорошо знакомые лица, на душе у меня полегчает. Мне почти стыдно в этом признаться, но будь у меня что отдать, я отдала бы это не задумываясь, лишь бы вернуться к матушке на кухню и как когда-то приготовить для всего семейства воскресный ужин.
Увы, приехать туда мне было не суждено. Незадолго до того, как я написала это письмо, мать умерла. И вину за это родственники свалили на меня. Она хворала несколько лет кряду, и доктора сразу сказали, что дело безнадежное, но в ее смерти они обвинили меня. Одна из сестер мне так прямо и написала — несколько сухих, жалящих слов, вот и все письмо. А отец на мой зов вообще не откликнулся.
9
Мировые судьи и адвокаты; родственники и знакомые; стойкость к побоям и оскорблениям, долготерпение, надежда, работа до седьмого пота — все это я испробовала, и все впустую. В какую сторону ни глянь, пути для меня были закрыты.
К этому времени у мужа появилась кое-какая работа. Однажды вечером он явился домой в дурном настроении, и я его предупредила: «Знай меру, Джоэл, не испытывай мое терпение, тебе же будет лучше», — вот все, что я сказала. В тот день во рту у него не было ни капли; и, кажется, в первый раз мои слова как-то дошли до него. Минуту он смотрел на меня тяжелым взглядом. Потом сел в угол и весь вечер был тих, как овечка.
Это был вторник. А в субботу он получил деньги и снова напился до чертиков.
В следующую пятницу я немного припозднилась домой — совсем заработалась, знакомый хозяин таверны попросил меня приготовить стол для званого ужина. Прихожу, а мужа нет, как нет и мебели, которую я купила за свои кровные. Второй раз он украл у меня мою собственность и превратил ее в деньги, чтобы их пропить.
Я не стала кричать, причитать. Просто смотрела на пустую комнату. Я едва понимала, что во мне происходит, да и теперь не берусь описать. Помню только, что вскоре собралась на улицу. Я примерно знала, где можно найти мужа; и в меня словно дьявол вселился, подуськал отыскать мужа во что бы то ни стало. В коридор вышла домовладелица, она пыталась меня остановить... Женщина она была крупная, куда сильнее меня. Но я стряхнула ее с себя будто ребенка. Сейчас-то я понимаю: где ей было показать свою силу? Вид у меня был такой, что она просто струхнула.
Я нашла его. И сказала... ясно, что может сказать женщина, когда она вне себя от ярости. Чем кончилось — догадаться не трудно. Он меня ударил.
Дальше — какое-то помутнение, провал в памяти. Помню только, что сознание ко мне вернулось через несколько дней. Трех зубов как не бывало, но это не самое страшное. Упав, я ударилась головой, и что-то во мне (кажется, нерв) повредилось, да так, что пострадала моя речь. Нет, дара речи я не лишилась, но вдруг оказалось, что говорить — это для меня целая работа. С длинным словом приходилось мучиться, будто я снова стала малым ребенком. Меня отвезли в больницу. Когда медики прослышали, что со мной, они стали ходить ко мне толпами. Видно, я была им интересна, как другим людям интересна захватывающая книга. Фокус был в том, что никто не знал, чем это кончится: то ли я стану совсем немой, то ли речь ко мне вернется — шансы были примерно равны. Чтобы выздороветь, надо было выполнить два условия. Во-первых, мне требовалась хорошая питательная диета. Во-вторых, полный душевный покой.
С диетой все было не так просто. Я с радостью буду есть хорошие питательные продукты, но ведь на них нужны деньги! Что до моего душевного состояния, тут трудностей не было. Если муж ко мне вернется, я его убью — дело решенное.
Я знаю, это звучит омерзительно, прекрасно знаю. Никому на моем месте и в голову не пришло бы замышлять такое злодеяние. Любая другая женщина в подлунном мире, доведись ей испытать то, что испытала я, выдержала бы это испытание с честью.
10
Я уже говорила, что люди (если не считать моего мужа и родственников) были почти всегда добры ко мне.
О моей печальной судьбе прослышал владелец дома, который мы снимали, когда только поженились. Он поручил мне присматривать за одним из его пустующих домов и положил мне за это небольшое недельное жалованье. Кое-какая мебель в верхних комнатах (она не понадобилась прежнему съемщику) была оставлена для оценки, если ею захочет воспользоваться новый съемщик. В двух спальнях для прислуги (в мезонине), расположенных по соседству, было все, что требуется. Итак, у меня появилась крыша над головой, кровать на выбор, деньги, чтобы прокормиться. Снова все хорошо — только слишком поздно. Если бы этот дом умел говорить, он мог бы порассказать обо мне такого!
Врачи велели мне упражнять речь. Я была совсем одна, и говорить мне было не с кем, разве что иногда заглянет домовладелец или служанка из соседней комнаты, скажет: «Хороший день сегодня, верно?», «Не скучно тебе?» или что-то в этом роде; я каждый день покупала газету и читала себе вслух — как еще мне было упражнять речь? Однажды я наткнулась на заметку о женщинах, у которых пьяницы-мужья. В ней приводились слова лондонского следователя, который вел дела об убийствах (в низших слоях общества) и в смерти мужей имел основания подозревать жен. Досмотр тела (говорил он) этого не доказывает; не следует это и из показаний свидетелей; тем не менее он полагал вполне возможным, что в некоторых случаях, когда женское терпение достигало последнего предела, жена брала влажное полотенце, ждала, когда одурманенный алкоголем муж забывался в глубоком сне, потом накидывала ему на нос и рот полотенце — и делу конец, да такой, что комар носа не подточит. Я отложила газету и крепко задумалась — уж не пророчество ли это? «Эта заметка, — сказала я себе, — не случайно попалась мне на глаза: это значит, что мне суждено снова встретиться с мужем».
Было часа два — я только недавно пообедала. В тот же вечер, едва я погасила свечу и легла, в дверь с улицы раздался стук. Прежде чем зажечь свечу, я сказала себе: «Вот и он».
В спешке набросив на себя одежду, я наконец зажгла свечу и пошла вниз. Крикнула через дверь:
«Кто там?»
И его голос ответил:
«Отвори, это я».
Я села на стул в коридоре и затряслась, будто меня разбил паралич. Не от того, что испугалась мужа, от собственного пророчества. Я поняла — наконец-то час пробил. Разум подсказывал — мне никуда от этого не деться, я принуждена совершить это сейчас. Я сидела на стуле в коридоре и тряслась; я по одну сторону двери, он — по другую.
Он постучал еще раз, еще раз и еще раз. Я знала, что мешать неотвратимому бесполезно, но решила попробовать. Сказала себе — сколько смогу его не впускать, не впущу. Пусть поднимает соседей — может быть, они встанут между нами? Я поднялась наверх и подошла к открытому окну на лестнице, прямо над входной дверью.
Откуда-то взялся полицейский, появились соседи. Соседи в один голос кричали: в полицию его, в полицию! Полицейский уже взял его за руку. Но его быстро оставили в покое; он просто показал на меня, стоявшую у окна, и сказал им, что я — его жена. И соседи разошлись по домам. Полицейский отпустил его руку. Получалось, это он был в своем праве, а я — нет. Как это я не впускаю мужа? Пришлось сойти вниз и открыть ему дверь.
В ту ночь ничего не произошло. Я распахнула для него дверь соседней спальни, а сама ушла в свою комнату и заперлась на ключ Он целый день прошатался по улицам, без единого пенса в кармане, и смертельно устал. Кровать для ночлега — большего в ту ночь ему не требовалось.
На следующее утро я предприняла новую попытку: попыталась повернуть вспять волну, которая неотвратимо накатывалась на меня, заранее зная, что толку от этого не будет. Я сказала, что готова отдавать ему три четверти моего скудного недельного жалованья — эти деньги он может получать в конторе домовладельца, — лишь бы он оставил меня в покое и не появлялся в этом доме. Он рассмеялся мне в лицо. Он мой муж и, если захочет, может забрать мое жалованье целиком. А уходить из этого дома он не собирается, раз уж я подрядилась поддерживать здесь порядок, он согласен здесь жить, кстати говоря, бесплатно. Домовладелец не посмеет разлучить мужа с женой.
Больше я ничего говорить не стала. Чуть позднее приехал домовладелец. Он сказал: если мы поладим и будем жить в мире и согласии, он не станет вмешиваться — у него нет на то права, ни желания. Но если начнутся скандалы, ему придется нанять другую женщину, чтобы присматривала за домом. Идти мне было некуда, никакая другая работа меня не ждала. А если бы я, несмотря ни на что, напялила бы шляпку и ушла, муж отправился бы за мной следом. И все достойные люди похлопали бы его по плечу и сказали: «Так и надо, добрый христианин, так и надо».
И вот он оказался, по собственной воле и с одобрения окружающих, под одной крышей со мной.
Я ничего не сказала ни ему, ни домовладельцу. Ничто уже не могло меня взволновать. Я знала, что неизбежное свершится; и терпеливо ждала — когда же? Видимо, во мне произошла какая-то заметная перемена, — хотя сама я ее не ощущала, — которая поначалу озадачила моего мужа, а потом и устрашила. Во всяком случае, с наступлением следующей ночи я услышала, как он тихонько запер свою дверь на ключ. Это меня нимало не тронуло. Когда придет роковой час, указ судьбы не остановят и десять тысяч замков.
На следующий день я получала еженедельное жалованье и приблизилась к развязке еще на шаг. Он заберет деньги и сможет напиться. На сей раз он пустился на хитрость — начал пить постепенно, малыми дозами. Домовладелец (честнейшая душа, он жаждал наладить мир между нами) предложил ему кое-какую работу по дому — мелкий ремонт там и сям. «Вы обязаны этим, — сказал он, — моему желанию как-то подсобить вашей несчастной жене. Я помогаю вам ради нее. Покажите, если сможете, что достойны помощи».
Он сказал, как бывало не раз, что готов все начать сначала. Слишком поздно! Время ушло. Он был обречен, как была обречена и я. И что он говорил, уже не имело значения. Как не имело значения и то, что перед сном он опять заперся на ключ.
Назавтра было воскресенье. Ничего не произошло. Я пошла в церковь. Просто по привычке. Легче мне не стало. Он продолжал потихоньку пить, но все с той же хитростью — постепенно, малыми дозами. Я уже знала по опыту — запой будет долгий и тяжелый.
В понедельник он должен был взяться за мелкий ремонт по дому. Он достаточно протрезвел, чтобы приняться за работу, но был достаточно навеселе, чтобы со злорадным удовольствием поиздеватъся над женой. Он вышел, принес все нужное для работы и кликнул меня. Искусному мастеру вроде него (так он сказал) нужен подмастерье. Кое-что искусному мастеру не положено делать по штату, это ниже его достоинства. Но нанимать человека или брать с улицы мальчишку он не собирается — им же придется платить. А ему надо за бесплатно — и он решил сделать подмастерье из меня. То ли навеселе, то ли трезвый, он что-то плел в таком духе, а сам раскладывал поудобнее инструменты. Потом выпрямился и велел мне делать то-то и то-то.
Я выполняла его распоряжения, стараясь изо всех сил. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, я знала — прямехонькой дорожкой он идет к смерти, и смерть эту ему принесу я.
В доме развелось полно крыс и мышей, да и вообще он сильно обветшал. Надо было бы начать ремонт с пола на кухне; но (будучи приговоренным) муж начал с пустых комнат первого этажа.
Эти комнаты были отделены друг от друга стеной из оштукатуренной дранки. Крысы ее не пощадили. В одном месте они прогрызли ее насквозь, испортили обои; в другом покуражились чуть меньше. Домовладелец велел обои не срывать — у него были запасные, чтобы залатать поврежденные места. Муж начал с того места, где обои были целы. По его указаниям я сделала смесь — какую именно, не скажу. С ее помощью он отделил обои от стены, нимало их не повредив, они повисли длинной полосой. Под ними оказалась штукатурка и дранка, в некоторых местах проеденная крысами. Вообще-то по профессии он был обойщик, — но и штукатурная наука была ему знакома. Он удалил гнилую дранку, отодрал штукатурку; потом (опять-таки по его указаниям) я замешала новый раствор, передала ему новые рейки и смотрела, как он их крепит. Но и об этом я умолчу.
Тут у меня есть причина хранить молчание, причина, я бы сказала, довольно жуткая. Заставляя меня в тот день делать то или другое, муж показывал мне (сам того не подозревая), как его убить, чтобы ни одна живая душа — из полиции или откуда угодно — меня не заподозрила.
К вечеру мы эту стену закончили. Я пошла выпить чашку чая, а он — приложиться к бутылке джина.
Пока он наливался спиртным, я пошла прибраться на ночь в наших спальнях. Место, где стояла его кровать (раньше я в ту сторону и не смотрела), сейчас, если так можно выразиться, прямо-таки приковало к себе мое внимание.
Спинка кровати у изголовья упиралась в стену, отделявшую его комнату от моей. Оглядев кровать, я занялась осмотром стены. Решила выяснить, из чего она сделана. Постучала по ней костяшками пальцев. По звуку поняла, что под обоями нет ничего, кроме штукатурки и дранки. Точно такую стену мы ремонтировали внизу. Там мы здорово расчистили себе путь — в местах, больше всего нуждавшихся в ремонте, — добрались до обоев в соседней комнате, едва их не прорвали. Я вспомнила, как муж предупредил меня, когда мы продвинулись так далеко: «Смотри, чтобы твои руки не оказались в соседней комнате». Да, так и сказал, слово в слово. И вот здесь, наверху, в его спальне, я все повторяла про себя эти слова, а сама не сводила глаз с ключа, который он оставил в замочной скважине изнутри, чтобы запираться на ночь, и вдруг в мозгу моем будто молния сверкнула. Я посмотрела на стену, на кровать, на свои руки — и задрожала, будто попала на трескучий мороз.
Не знаю, сколько часов я провела в тот вечер наверху, но мне они показались минутами. Я совсем потеряла счет времени. Когда муж оторвался от бутылки и поднялся в свою комнату, он застал там меня.
12
Намеренно оставляю нерассказанным то, что было дальше, и перехожу к событиям следующего утра.
Ни один смертный, кроме меня, не прочтет эти строки. И все же есть вещи, в которых женщине трудно исповедоваться даже себе самой. Скажу только вот что. Я испытала последнее и худшее из унижений от рук моего мужа — в то самое время, когда впервые увидела со всей очевидностью, как лишить его жизни. К полудню следующего дня он вышел из дому и отправился обходить пивные; а я тем временем окончательно решилась: вечером, когда он вернется, избавлюсь от него навсегда.
Инструменты, какими мы пользовались в прошлый день, остались лежать внизу, в одной из комнат. В доме я была совсем одна, и никто не мешал мне попытать свои силы, пользуясь преподанным им уроком. Я оказалась способной ученицей. На улицах еще не зажгли фонари, а у меня все было готово (в моей спальне и в его) — мои руки достанут его, когда он запрется на ночь.
Все эти часы мне не было страшно, меня не мучили сомнения. Я присела съесть легкий ужин, и аппетит у меня был не лучше и не хуже обычного. Впрочем, сколько помню, кое-какая перемена во мне все-таки произошла, а именно, возникло странное желание: избавиться от одиночества, скоротать с кем-то время. Но пригласить друзей я не могла — у меня их просто не было, — а потому подошла к входной двери и смотрела на идущих мимо людей.
Ко мне, озабоченно обнюхивая воздух, подбрела какая-то дворняга. Вообще я не очень жалую собак, да и прочую живность. Но эту псину я зазвала в дом, скормила ей ужин. Видно, ее где-то научили сидеть на задних лапах и просить пищу; во всяком случае, именно так она дала мне понять, что не наелась. Я расхохоталась — сейчас, в воспоминаниях, это кажется невероятным, но это чистая правда, — я хохотала, пока по щекам не потекли слезы, а маленькая псина сидела на задних лапах, навострив уши и склонив голову набок, исходя слюной от желания подкрепиться. Может быть, я слегка тронулась умом? Не знаю.
Когда собака наелась до отвала, она заскулила, требуя выпустить ее снова бродяжничать по улицам.
Когда я открыла дверь, вернуть этому существу желанную свободу, я увидела, — к дому через дорогу идет муж. «Держись от меня подальше (сказала ему я); именно сегодня — держись подальше». Но где ему было услышать меня — он здорово перебрал. Прошел мимо и, спотыкаясь, потащился наверх. Прислушиваясь, я последовала за ним. Он открыл дверь своей спальни, хлопнул ею и заперся изнутри. Я подождала немного, поднялась еще на пару ступенек. Услышала, как он бухнулся на постель. Уже через минуту из его комнаты доносился заливистый храп.
Все складывалось — лучше не придумаешь. Через две минуты, не навлекая на себя ни малейших подозрений, я могла задушить его. Я вернулась в мою комнату. Взяла заранее приготовленное полотенце. Вот, сейчас... и вдруг что-то на меня нашло. Что — сама не знаю. Знаю лишь, что меня охватил какой-то ужас и, подталкивая в спину, выгнал из дому.
Я надела шляпку, сунула в карман ключ от входной двери. Была только половина десятого — самое большое, без четверти десять. Все мысли в голове перепутались, ясной была разве что одна — бежать без оглядки и никогда сюда не возвращаться, никогда больше не видеть ни этого дома, ни мужа.
Я пошла по улице — вернулась. Пошла в другую сторону — опять вернулась. Попыталась уйти в третий раз, сделала по кварталу несколько кругов — и снова вернулась. Никуда мне не деться. Я прикована к этому дому, как пес к своей конуре. И спасения от него мне нет. Нет спасения, хоть ложись и умирай.
Когда я уже собиралась вернуться в дом, мимо прошла веселая компания молодых мужчин и женщин. «Шире шаг, — крикнул один из мужчин, — театр совсем рядом, мы как раз успеем на фарс». Я повернулась и пошла за ними. Будучи воспитанной в религиозном духе, за свою жизнь я ни разу не была в театре. И сейчас мне втемяшилось в голову: если увижу что-то совсем для меня непривычное, новое, если услышу что-то такое, от чего у меня возникнут новые мысли — вдруг это поможет мне освободиться от своих пут?
В театре они прошли в партер; я — за ними.
То, что они назвали фарсом, уже началось. На сцену выходили мужчины и женщины, они кривлялись и вертелись, о чем-то говорили и снова убегали за кулисы. Скоро все, сидевшие вокруг меня, надрывали животы от смеха и вовсю хлопали в ладоши. Шум, который они производили, меня только рассердил. Даже затрудняюсь описать свое тогдашнее состояние. Глаза, да и уши отказались мне служить, я не видела и не слышала то, что видели и слышали остальные. Наверное, мозг мне застлало пеленой, которая встала между мной и тем, что происходило на сцене. Внешне пьеса казалась вполне безобидной; но где-то на втором плане таилась опасность, таилась смерть. Актеры разговаривали, смеялись с одной целью — надуть публику, на самом же деле их не покидала мысль об убийстве. Но никто, кроме меня, этого не видел, а когда я хотела рассказать об этом соседям, оказалось, что язык мой прилип к гортани. Я поднялась и выбежала из театра. Едва ступила на тротуар, ноги сами понесли меня к дому. Я остановила кеб и велела кучеру везти меня как можно дальше (на шиллинг) в противоположную сторону. Наконец он велел мне слезать — куда он меня завез, я не представляла. Через улицу над открытой дверью светилась какая-то надпись из огней. Кучер сказал, что это — танцевальный салон. На танцах я за свою жизнь была столько же раз, сколько и в театре. У меня оставался еще один шиллинг; я заплатила его и вошла в салон — может, это зрелище меня как-то отвлечет? Вся огромная комната была залита стекавшим с потолка светом, будто в ней горел гигантский костер. Оглушительно грохотала музыка. Повсюду в объятьях друг друга вихрем кружились мужчины и женщины, и картина эта привела меня в какое-то оцепенение. Сама не знаю, что там со мной произошло. Громадная волна света с потолка вдруг красно-кроваво заалела. Человек, стоявший перед музыкантами и машущий палочкой, вдруг обрел сходство с сатаной, каким я его видела на картинке в нашей семейной Библии. А мужчины и женщины все кружились вихрем, и лица их были лицами мертвецов, а тела окутаны саванами. Я вскрикнула от ужаса; кто-то взял меня под руку и вывел за дверь. Тьма улицы пошла мне на пользу: стало как-то уютно и покойно, будто на пышущий жаром лоб легла прохладная рука. Я шла сквозь эту тьму, не ведая куда; пыталась внушить себе, что заблудилась и что рассвет застанет меня за много миль от дома. Вскоре я почувствовала, что не могу идти — слишком устала; и присела передохнуть на крылечке какого-то дома. Немного вздремнула, проснулась. Поднявшись на ноги, чтобы двинуться дальше, я случайно обернулась на дверь дома. На ней стоял тот же номер, что и на нашей двери. Я присмотрелась внимательнее. Боже правый, да я сидела на ступеньках собственного дома! Перед собственной дверью!
Едва я сделала это открытие, все мои сомнения и терзания враз улетучились. Это беспрестанное возвращение домой могло означать только одно. Противиться судьбе бесполезно, чему быть — того не миновать.
Я отперла наружную дверь и поднялась наверх, прислушалась: он спал, забывшись в тяжелом сне, в каком я его и оставила. Я села на свою кровать, сняла шляпку — совершенно спокойная, ибо точно знала, что выбора у меня нет. Я увлажнила полотенце, положила его поближе и прошлась по комнате.
Уже светало. Меж деревьев на площади неподалеку щебетали ласточки.
Я отдернула занавеску; слабый свет будто сказал мне: «Не мешкай, скоро я стану ярче, и слишком многое выйдет на явь».
Я прислушалась. У дружелюбной тишины тоже нашлось для меня словечко: «Не мешкай и доверь свою тайну мне».
Я дождалась, когда церковные часы заиграли, перед тем как пробить. С первым ударом — не касаясь замка его двери, ни на шаг не входя в его комнату — я прижала к его лицу полотенце. Часы еще не отбили последний удар, а он уже перестал дергаться. И когда гуденье колокола затихло и умерло в утренней тишине, вместе с ним затих и умер он.
13
История эта длилась в моем сознании еще четыре дня: среду, четверг, пятницу и субботу. После них все словно затянуто туманом, а дальше идут новые годы — нечто странное, — годы новой жизни.
Но сначала надо разобраться с жизнью прежнею. Что я чувствовала в зловещей утренней тиши, когда совершила все своими руками?
Что чувствовала — не знаю. Может, просто не помню, а может, не могу высказать — не знаю. Могу лишь описать, что произошло в последующие четыре дня, вот и все.
Среда. Я подняла тревогу ближе к полудню. За несколько часов до этого я уничтожила все следы, все привела в порядок. Мне оставалось лишь позвать на помощь, а все остальное предоставить окружающим. Пришли соседи, а вскоре и полиция. Они принялись стучать в его дверь — бесполезно. Тогда они ее взломали нашли его в постели, мертвым.
На меня не пало и тени подозрения — никому и в голову не пришло, что я причастна к этой смерти. Я не боялась, что суд мирской выведет меня на чистую воду; но меня охватывал невыразимый ужас, когда я думала о мести провидения господня. В ту ночь я почти не сомкнула глаз, а когда забывалась в тревожном сне, мне снова и снова являлось совершенное мною. Какое-то время я всерьез подумывала пойти в полицию и повиниться, открыть им истину. Я так бы и поступила, не будь я родом из благородного семейства. Наше доброе имя оставалось незапятнанным на протяжении многих поколений. Признайся я в содеянном, меня бы пригвоздили к позорному столбу, и это означало бы смерть для моего отца и бесчестье для всей семьи. Я молила господа: направь меня, научи, и к утру на меня снизошло озарение — я знала, как поступить.
Мне была дана команда свыше: открыть Библию и поклясться на ней, что с этого дня я, смертная грешница, буду сторониться моих безвинных собратьев, избегать их; жить среди них тихой жизнью отшельницы; а рот буду открывать лишь для того, чтобы помолиться в уединении своей опочивальни, где ни один смертный меня не услышит. Поутру мне было это видение, и я дала такую клятву. И с той поры ни один смертный не слышал моего голоса. И не услышит — до самой моей смерти.
Четверг. Люди обратились ко мне, как обычно. Но увидели, что я утратила дар речи.
Моя внезапная немота не выглядела совсем невероятной, как если бы на моем месте был кто-то другой, — ведь не так давно я ушибла голову, и это сказалось на моей речи. Меня снова отвезли в больницу. Мнения врачей разделились. Одни считали, что потрясение, какое я испытала после происшедшего в доме, наложилось на другое потрясение — в этом и кроется причина приключившейся со мной беды. Другие утверждали: «После того случая речь к ней вернулась; никаких новых травм с тех пор у нее не было; эта женщина просто прикидывается немой для каких-то своих целей». Но это было их дело, пусть обсуждают, если нравится. Все людские разговоры теперь не значили для меня ровным счетом ничего. Я уже сторонилась моих собратьев. Я уже жила тихой жизнью отшельницы.
Все это время меня не покидало чувство неизбежности нависшей надо мной кары. Суд мирской меня не страшил. Я ждала другого — мести провидения господня.
Пятница. Они начали дознание. За мужем давно водилась репутация горького пьяницы; в вечер перед смертью люди видели, как он заявился домой изрядно набравшись; его нашли запертым в собственной комнате, ключ торчал изнутри в замочной скважине, даже окно было заперто на задвижку. Камина в каморке не было; ничто в ней не было повреждено или переставлено; проникнуть сюда извне было выше человеческих возможностей. Заключение доктора было таково: гиперемия легких; и суд присяжных вынес соответствующий вердикт.
14
Суббота. Этот день навсегда помечен в моем календаре, я буду помнить его, пока жива, ибо в день этот я предстала перед высшим судом. Около трех часов пополудни — средь бела дня, при безоблачном небе, в окружении сотен безвинных собратьев моих — я, Эстер Детридж, впервые увидела Привидение, которому назначено преследовать меня до конца жизни.
Я провела кошмарную ночь. Разум мой был растревожен, как в тот вечер, когда ноги понесли меня в театр. Я вышла на улицу в надежде, что свежий воздух, солнечный свет и прохладная зелень деревьев и травы мне как-то помогут. Ближайшим местом, где я могла найти, что искала, был Риджентс-Парк. Я прошла в одну из тихих аллеек посреди парка, куда закрыт въезд лошадям и экипажам и где старики могут погреться на солнышке, а дети поиграть, не подвергаясь опасности.
Я присела отдохнуть на скамью. Вокруг были дети и среди них — очаровательный мальчуган, он играл новой игрушкой — запряженной в фургон лошадкой. Я смотрела, как он деловито рвал с газона травку и нагружал ею свой фургон, и впервые почувствовала — с тех пор это ощущение стало привычным, — как по коже медленно ползут мурашки, а позади меня что-то прячется, и это что-то выступит из укрытия, стоит мне взглянуть в ту сторону.
Неподалеку росло большое дерево. Я смотрела на него и ждала — сейчас из-за него что-то появится.
И ОНО выступило — темное, укутанное тенями, хотя с неба струился приятный солнечный свет. Поначалу я увидела лишь смутные очертания женской фигуры. Но вот они начали проясняться, как бы подсвечиваться изнутри, они становились все ярче, ярче, пока я не увидела, что передо мной — МОЙ СОБСТВЕННЫЙ ПРИЗРАК, такой точный, будто я стою перед зеркалом; это была моя копия, смотревшая на меня моими собственными глазами. ОНО двинулось по траве. Остановилось позади очаровательного мальчугана. Замерло и прислушалось, как замерла и прислушивалась я в предрассветный час, ожидая колокольного звона на башне. Услышав первый удар часов, ОНО моей собственной рукой указало на мальчугана; и сказало мне, моим собственным голосом: «Убей его».
Время словно застыло. Не знаю, сколько его прошло — минута ли, час ли. Все вокруг исчезло — небеса, земля. Я видела лишь мою копию с указующим перстом. И страстно желала только одного — убить мальчика.
Но потом меня, кажется, отпустило — небеса и земля в одночасье вернулись ко мне. Я увидела, что люди удивленно смотрят на меня, на лицах сомнение — в своем ли я уме?
Усилием воли я поднялась на ноги; усилием воли отвела взгляд от очаровательного мальчугана; усилием воли высвободилась из-под чар Привидения и выбежала из парка на улицу. Всепоглощающая сила терзавшего меня соблазна не поддается описанию. Чтобы вырваться из этих пут, мне пришлось всю себя вывернуть наизнанку. И с тех пор так происходит каждый раз, когда я вижу ЕГО. Средство спастись только одно — предпринять это мучительное, нечеловеческое усилие, а подавить в себе последствия этой агонии можно лишь одиночеством и молитвами.
Я уже говорила, что надо мной висело ощущение неотвратимой кары. И кара не заставила себя ждать. Я ждала мести провидения господня. И вот оно огласило свой приговор. Вместе с царем Давидом я могла теперь сказать: «Надо мною прошла ярость твоя, устрашения твои сокрушили меня».
* * *
Дойдя до этого места в повествовании, Джеффри первый раз поднял голову от рукописи. Его встревожил какой-то звук за пределами комнаты. Это из коридора?
Он прислушался. Но снова воцарилась тишина. Он еще раз взглянул на Исповедь, перелистал оставшиеся страницы — прикинуть, сколько еще до конца.
Далее излагались обстоятельства, при которых пищущая вернулась к исполнению своих обязанностей в доме, и на этом повествование обрывалось. Несколько последних страниц занимали обрывочные дневниковые записи. Все они вкратце описывали различные случаи, когда Эстер Детридж снова видела жуткий призрак себя самой, снова сдерживала в себе ужасающую тягу к убийству, которую возбуждало в ней тошнотворное создание — порождение ее воспаленного мозга. Именно жаждой устоять перед соблазном и объяснялись ее в меру редкие, но настойчивые просьбы отпустить ее с работы, а также условие спать в отдельной комнате, которое она ставила каждой новой хозяйке. Посчитав страницы, заполненные подобными записями, Джеффри вернулся к месту, на котором остановился, чтобы прочитать всю рукопись насквозь до конца.
Он уже пробежал глазами первую строчку, но шум из коридора, прервавшийся лишь на мгновенье, снова отвлек его.
На сей раз природа звука была совершенно очевидна. Он услышал торопливые шаги; истошный вопль. Эстер Детридж проснулась в кресле в своей комнатке и обнаружила, что в ее руках нет Исповеди.
Джеффри положил рукопись в нагрудный карман куртки. На сей раз чтение явно пошло ему на пользу. Дальше читать незачем. Как незачем возвращаться к Справочнику Ньюгейтской тюрьмы. Проблема решена.
Он поднялся на ноги, и его тяжелое лицо медленно осветилось зловещей улыбкой. Пока Исповедь Эстер Детридж лежит у него в кармане, женщина эта — целиком в его власти. «Если она захочет заполучить рукопись, — сказал он про себя, — милости просим, но только на моих условиях». Приняв это решение, он открыл дверь и лицом к лицу столкнулся с Эстер Детридж.